– Они теперь будут жить с нами, – Артём поставил два чемодана в прихожей и не посмотрел мне в глаза.
Я стояла с кружкой в руке. Кофе остывал. За его спиной топтались Кирилл и Полина – девятнадцать и шестнадцать лет. С рюкзаками, пакетами, с выражением лица «нам тоже не в кайф, но вот мы здесь».
– Подожди. Как – будут жить? – я поставила кружку на тумбочку. – Мы это не обсуждали.
– Ирина улетела в Португалию. Контракт на два года. Дети не могут одни.
Я посмотрела на чемоданы. Большие, на колёсиках, набитые под молнию. Это не «на выходные». Это навсегда.
Восемь лет назад я вышла за Артёма. Квартиру эту я купила сама – в две тысячи четырнадцатом, однушку на Бабушкинской. Потом расширилась, обменяла с доплатой, взяла трёшку в ипотеку. Двенадцать лет плачу. Каждый месяц – сорок одна тысяча. Артём не вложил ни рубля. Ни одного.
Он переехал ко мне после свадьбы. Со своей зубной щёткой и коробкой книг. Я не возражала тогда. Любила и не считала.
– Потерпи немного, – сказал он в первый год, когда дети начали приезжать на выходные. – Они будут только в субботу-воскресенье.
«Немного» растянулось на три года. Каждые выходные, без исключений. Сто пятьдесят суббот и воскресений. Кирилл приезжал в пятницу к ужину и исчезал в воскресенье ближе к полуночи. Полина – тише, незаметнее, но вещи оставляла: кофту на кресле, зарядку в розетке, резинки для волос на полочке в ванной, длинные светлые волосы в сливе. Я вытаскивала их пальцами каждый понедельник.
Я терпела. Говорила себе – дети не виноваты. Их мать Ирина живёт в Подольске, видится с ними через раз. Артём – хороший отец. Это его плюс. Единственный, если честно.
Но одно дело – выходные. И совсем другое – навсегда.
– Где они будут спать? – спросила я.
– Кирилл – в гостиной. Полина – у тебя в кабинете.
У меня. В моём кабинете. Где стоит мой стол за тридцать две тысячи, мой монитор, мой принтер, три полки с папками. Я работаю удалённо – веду бухгалтерию для четырёх фирм. Этот кабинет кормит нас обоих. Потому что зарплата Артёма – девяносто тысяч – уходит на его машину, его кредит и его обеды.
– Артём, я там работаю. Каждый день. По восемь часов.
– Поставишь ноутбук на кухне. Временно.
Временно. Его любимое слово. Я слышу его восемь лет.
Кирилл уже тащил чемодан в гостиную. Не спросил, не попросил. Полина стояла у двери кабинета и ждала, когда я скажу «заходи». Я не сказала. Молча прошла мимо. На кухню. К чайнику, который уже остыл вместе с кофе.
В ту ночь я не спала. Лежала рядом с Артёмом и считала. Квартира – моя. Документы на моё имя. Ипотека – моя. Двенадцать лет по сорок одной тысяче – это пять миллионов восемьсот восемьдесят тысяч. Ремонт – миллион четыреста. Мебель – каждый предмет, от дивана до книжной полки, от ковра до карнизов. Всё покупала я. Чеки сохранены. Артём за восемь лет совместной жизни купил микроволновку и два комплекта постельного белья.
И вот теперь в моей квартире живут четыре человека. Один из них – я.
Утром я собрала всех на кухне.
– Хорошо. Но правила будут мои. Первое – убирают за собой. Посуду моют сразу, не копят. Второе – в кабинет без стука не входить. Мои документы – рабочая тайна, за них я отвечаю головой. Третье – это временно. Максимум два месяца. Пока Ирина не решит вопрос с жильём для вас.
Артём кивнул быстро. Потёр переносицу – он всегда так делает, когда обещает то, что не собирается выполнять. Я изучила этот жест за восемь лет. Потёр переносицу – значит, соврал.
Кирилл сидел, откинувшись на стуле, и листал телефон. Даже не посмотрел в мою сторону.
– Кирилл, ты слышал?
– Угу.
Полина кивнула тихо. Одна она посмотрела мне в глаза.
***
Правила продержались четыре дня.
На пятый Кирилл оставил сковороду с яичницей на плите. Жир застыл жёлтой коркой. Я вымыла. На шестой – две тарелки в раковине, ложка на столе, мокрое полотенце комом на полу в ванной. На седьмой – банка пива на подоконнике в гостиной, окурок в цветочном горшке. Мой фикус, которому семь лет. Я его вырастила из отростка, привезённого с дачи подруги.
Земля вокруг стебля была серой от пепла.
Я подошла к Артёму.
– Поговори с сыном. Он курит в квартире.
– Он на балконе курит.
– Окурок – в моём цветке. В гостиной. Не на балконе.
Артём вздохнул. Потёр переносицу.
– Я поговорю.
Не поговорил. Я ждала три дня. На четвёртый нашла ещё один окурок – на блюдце, которое Кирилл использовал как пепельницу. Фарфоровое блюдце из сервиза, оставшегося от бабушки. Единственная вещь, которую я не покупала – получила в наследство.
Я вымыла блюдце. Убрала в шкаф, на верхнюю полку. Сказала себе: терпи.
Через две недели Кирилл привёл друзей. Трое парней, без предупреждения, в среду вечером. Я работала на кухне – квартальный отчёт для строительной фирмы, срок сдачи в девять утра следующего дня. В гостиной включили колонку. Басы били через стену так, что у меня вибрировала столешница и подпрыгивал карандаш.
Я вышла.
– Кирилл, мне нужно работать. Тише, пожалуйста.
Он посмотрел на меня снизу вверх. Лениво. Как на кого-то, кто мешает.
– Это и мой дом тоже, – сказал он. – Отец так сказал.
Его друзья смотрели на меня. Трое чужих мальчиков в моей гостиной. На моём диване. С ногами на моём журнальном столике.
Я не ответила. Вернулась на кухню. Закрыла дверь – она не запирается изнутри. Надела наушники. Работала до двух ночи. Допустила одну ошибку в отчёте – нашла утром, исправила, но нервов стоило.
В семь утра зашла в ванную. Раковина – в пятнах пасты и щетины. Коврик мокрый, скрученный в угол. На зеркале – брызги. На стене, над унитазом – след. Кафель, который я выбирала три месяца. Ездила на склады, сравнивала образцы, считала расход. Итальянский, двенадцать тысяч за квадратный метр. Ванная – восемнадцать квадратов. Двести шестнадцать тысяч только за плитку. Работа мастера – ещё шестьдесят.
Я сфотографировала каждое пятно. Девять фотографий. Отправила Артёму.
– Скажи сыну.
– Нелли, ну хватит уже. Что ты из-за каждого пятна войну устраиваешь? Это же дети.
– Ребёнок – это до восемнадцати. Ему девятнадцать. Он голосовать может. Служить может. А за собой убрать – нет.
Артём не ответил. Ушёл в спальню. Лёг на кровать – мою кровать, за которую я заплатила пятьдесят четыре тысячи. Включил телефон.
Я вымыла ванную сама. Сорок минут. На коленях. Мои колени, мой кафель, моя губка, моя квартира.
Потом села за кухонный стол и посчитала. За две недели жизни втроём: пять часов на уборку за Кириллом, три – за Полиной. Каждый день я трачу минимум тридцать минут на то, чего не было бы без них. Четырнадцать дней. Восемь часов. Я зарабатываю тысячу двести рублей в час. Восемь часов – девять тысяч шестьсот. Я плачу деньгами и временем за то, что в моём доме живут чужие люди.
Я составила список на листе А4. Аккуратно, как бухгалтерский документ. Ущерб ванной: замена коврика – три тысячи, профессиональная чистка кафеля – пять. Пятно на ковре в гостиной (от пива?) – химчистка семь тысяч, если не выведется – замена сорок семь. Горшок с фикусом – пересадка и новый грунт, тысяча двести.
Положила листок перед Артёмом за ужином.
– Что это?
– Счёт. За порчу имущества.
Он прочитал. Лицо вытянулось. Посмотрел на меня так, будто увидел впервые.
– Ты серьёзно? Выставляешь счёт собственной семье?
– Твоей семье. Не моей. Мои дети тут не живут – у меня их нет. Это твои дети портят мои вещи. За которые платила я.
Пауза. Кирилл из гостиной крикнул: «Бать, ужин готов?»
Артём смотрел на листок. Потом на меня.
– Я поговорю с ним, – сказал он.
– Ты говоришь это четырнадцатый раз. Я считала.
Он взял листок. Я думала – посмотрит суммы, задумается. Он сложил его пополам и сунул в карман.
Через неделю я нашла его в мусорном ведре. Скомканный, между банановой кожурой и пустым пакетом из-под чипсов.
Но я не пожалела, что написала. Я сказала вслух то, что думала. Цифрами. Впервые за три года перестала считать в голове и положила счёт на стол.
Вечером позвонила Света. Рассказала ей.
– Нелли, ты святая. Я бы давно замки сменила.
– Замки, – повторила я.
И запомнила.
***
На четвёртой неделе Артём пришёл домой раньше обычного. Сел на кухне, сложил руки на столе, как школьник перед директором.
– Ирина продлила контракт. Ещё на год. Может, больше.
Я стояла у плиты. Помешивала рагу. Рука с лопаткой замерла.
– То есть дети – не на два месяца?
– Нет.
– А на сколько?
– Не знаю. Как минимум год.
Я выключила плиту. Поставила лопатку. Вытерла руки полотенцем – медленно, палец за пальцем. Мне нужны были эти секунды, чтобы не сказать лишнего.
– Артём. Мы договаривались на два месяца. Ты обещал.
– Я не мог это контролировать! Ирина решила сама!
– Ты мог обсудить со мной. До того, как привёз их. Ты мог позвонить и спросить: «Нелли, можно ли в твою квартиру, за которую ты платишь двенадцать лет, поселить двух человек на неопределённый срок?» Но ты не спросил. Ни тогда, ни сейчас.
Он потёр переносицу. Знакомый жест. Как маркер лжи – надёжный и проверенный.
– Это наш дом, – сказал он тихо.
Наш.
Я села напротив. Руки на стол. Смотрела ему в глаза.
– Хорошо. «Наш». Тогда условия. Первое: Кирилл платит за коммуналку свою долю. Восемь тысяч в месяц. Он работает, я знаю – подрабатывает курьером. Второе: Полина возвращает кабинет. Спит в гостиной на диване, как изначально и планировалось. Третье: ты начинаешь платить половину ипотеки. Двадцать тысяч пятьсот рублей каждый месяц. Если этот дом «наш» – плати за него. Как за свой.
Артём побледнел. Так бледнеют люди, когда слышат сумму, которую не готовы заплатить.
– У меня нет таких денег.
– У тебя зарплата девяносто тысяч. Минус кредит за машину – двадцать. Остаётся семьдесят. Двадцать на ипотеку, восемь от Кирилла – посильно. Я посчитала.
– Ты мне бухгалтерию составила?
– Я бухгалтер, Артём. Это моя работа. Считать.
Он встал. Стул отъехал назад, скрипнул по полу. Ушёл в спальню. Не хлопнул дверью – Артём никогда не хлопает. Тихо закрыл. И молчание за дверью – густое, обиженное, как у ребёнка, которому не дали конфету.
Рагу остыло на плите. Я не стала разогревать. Аппетита не было.
Поздно вечером Полина пришла на кухню босиком. Остановилась в дверях.
– Нелли, простите. Я завтра переставлю ваши папки на место. Я не хотела мешать.
Ей шестнадцать. Она единственная в этом доме, кто произнёс слово «простите» и посмотрел при этом в глаза.
– Спасибо, Полина.
Она ушла. Тихие шаги по коридору. Щелчок двери.
Я сидела на кухне одна. И думала – девочка ни при чём. Не она решила лететь в Португалию. Не она выбирала отца, который не умеет разговаривать с женой. Не она тушила окурки в моём фикусе.
Но кабинет – мой. И квартира – моя. И я не обязана жить с людьми, которых не звала.
На следующий день Артём вёл себя так, будто вчерашнего разговора не было. Ни слова про ипотеку. Ни слова про условия. Завтракал, читал новости, чмокнул меня в щёку перед уходом. Как будто всё нормально.
Кирилл за ужином сказал:
– Бать, тут какая-то атмосфера напряжная. Может, к бабушке переедем?
– Никуда вы не переедете, – отрезал Артём. – Это ваш дом.
Мой дом. Мой.
Я промолчала. Доела. Убрала посуду. Вымыла за Кириллом чашку с кофейным кольцом.
И начала готовиться.
***
Последняя капля упала в субботу, ровно через месяц после их появления.
Я уехала к маме на весь день – продукты отвезти, окна помыть, просто побыть в квартире, где тихо и где никто не говорит мне «это и мой дом тоже». Вернулась в семь вечера.
Открыла дверь. В прихожей – пять пар чужих кроссовок. Из гостиной – музыка, басы, хохот, звон стекла.
Я разулась. Прошла в гостиную.
На моём диване – четверо парней. На журнальном столике – пивные банки, коробки от пиццы с засохшим сыром, пепельница из тарелки. На полу – пятно. Большое, тёмное, растёкшееся. Вино или соус – уже не разберёшь. Ковёр, за который я заплатила сорок семь тысяч. Натуральная шерсть, ручная работа, заказывала через знакомых.
На стене за диваном – полоса. Кто-то прислонился жирной спиной. Обои – моющиеся, но всё равно. Обои, которые я клеила с мастером четыре дня.
Кирилл сидел в кресле. Ноги на подлокотнике. Мой ноутбук на коленях – мой, не его. Он взял мой рабочий ноутбук из кабинета.
– О, привет, – сказал он, не поднимая головы.
– Кирилл. Это мой ноутбук.
– Я на минутку взял. Свой разрядился.
– Там мои рабочие файлы. Данные клиентов. Налоговые декларации.
– Да я просто музыку включил, не трогал ничего.
Его друзья смотрели на меня. Один ухмыльнулся – бегло, краем рта, но я увидела.
Я стояла в дверях. В куртке, с пакетом маминых пирожков в руке. В своей квартире, за которую плачу двенадцать лет. Мальчик, который не вложил сюда ни копейки, сидел в моём кресле с моим ноутбуком, а его друзья пили пиво на моём ковре.
Пальцы на ручке пакета побелели. Сердце стучало не в груди – в горле. Тяжело и часто, как будто хотело выпрыгнуть.
Я поставила пакет на пол. Медленно.
Забрала ноутбук из рук Кирилла. Он дёрнулся, но не удержал – я взяла быстро.
– Эй! – сказал он.
– Моя вещь. Мой дом. Мои правила.
Вышла на балкон. Закрыла стеклянную дверь. Январский воздух ударил в лицо. Холодно. Хорошо. Ясно.
Достала телефон. Нашла номер в контактах.
– Вадим? Нелли Сергеевна, помните, вы мне ремонт делали три года назад? У меня просьба. Нужны грузчики. Трое. В понедельник утром, к девяти. И ещё – мастер по замкам. Этого в восемь тридцать.
– Что вывозим?
– Всё.
Артём пришёл в одиннадцать. Увидел компанию в гостиной. Нахмурился.
– Кирилл, хватит.
– Бать, ну что такого?
– Нелли расстроится.
– Нелли уже ушла.
Не выгнал. Не извинился передо мной. Лёг спать. Я лежала рядом в темноте. Слушала, как за стеной гремит музыка. Мои стены. Мои обои. Мой потолок.
Восемь лет. Двенадцать лет ипотеки. Ни одного рубля.
Утром я убирала два с половиной часа. Пятно на ковре не отошло.
Я сфотографировала его. Для себя. Чтобы не передумать.
***
Понедельник.
Артём уехал на работу в восемь. Кирилл – в колледж в девять. Полина – в школу в полдевятого.
В восемь тридцать пришёл мастер по замкам. Входная дверь – двадцать минут. Новые ключи – три штуки. Все мои.
В девять пятнадцать приехал Вадим с тремя грузчиками и «Газелью».
Я стояла в прихожей с листком. Двенадцать лет чеков, аккуратно подшитых в папку. Каждый предмет – мой.
Диван, семьдесят восемь тысяч – мой. Шкаф-купе, сто двадцать – мой. Кровать, пятьдесят четыре – моя. Рабочий стол, тридцать две тысячи – мой. Шесть стульев – мои. Комод – мой. Книжные полки – мои. Ковёр, сорок семь тысяч, с пятном – мой. Телевизор – мой. Кухонный гарнитур – мой. Стиральная машина – моя. Холодильник – мой.
Всё – моё. Кроме микроволновки и двух комплектов постельного белья.
– Куда везём? – спросил Вадим.
– На склад. Вот адрес. Вот договор.
Грузчики работали быстро. Привыкли. Диван вынесли первым. Потом кровать. Потом шкаф по частям. Комод. Стулья. Полки. Стол. Телевизор.
К двенадцати квартира была пустой.
Голые стены. Голый пол – ламинат, который я выбирала лично. Пустые розетки. На кухне – микроволновка на полу, одиноко и нелепо. В ванной – мыло, два полотенца. Я их оставила. Не звери же.
Я прошлась по квартире. Шаги гулко отдавались от стен. Без мебели она казалась огромной. Семьдесят два квадрата пустоты. Чистой, светлой, тихой пустоты.
Зашла в кабинет. Там, где стоял мой стол. Где лежали мои папки. Где Полина поставила зеркало с лампочками. Теперь – просто комната с окном и батареей.
Я села на пол. Прислонилась спиной к стене. Пол был холодный.
И чистый.
И мой.
Я сидела и просто дышала. Ровно, глубоко. Впервые за месяц – без давления в груди, без комка в горле, без ощущения, что я чужая в собственном доме.
Потом встала. Взяла сумку. Заперла дверь новым ключом.
Позвонила Артёму в два часа дня. Он взял трубку сразу – значит, уже знал. Полина, наверное, позвонила из школы.
– Нелли, ты что натворила?! – он кричал. Артём, который за восемь лет ни разу не повысил голос. – Полина плачет! Они пришли из школы – квартира пустая! Замок не подходит!
– Замок подходит. Мой замок. К моему ключу.
– Ты сменила замки?!
– Артём. Слушай внимательно. Квартира оформлена на меня. Документы – на моё имя. Ипотеку плачу я – двенадцать лет, пятьсот с лишним платежей. Ремонт – миллион четыреста тысяч рублей – мой. Мебель – каждый стул, каждая полка – моя. Ты за восемь лет совместной жизни не заплатил ни рубля. Ни за ипотеку, ни за ремонт, ни за мебель. Ты привёл в мой дом двух человек без моего согласия. На неопределённый срок. Твой сын тушит окурки в моих цветах, пьёт пиво на моём диване, берёт мой рабочий ноутбук и говорит мне – «имею право». А ты трёшь переносицу и обещаешь «поговорить». Четырнадцать раз обещал. Ни разу не поговорил.
Тишина.
– Мебель – моя. Квартира – моя. Замки – мои. Если хочешь вернуть вещи – заплати свою долю. За восемь лет. Я посчитаю.
– Ты сумасшедшая, – сказал он.
– Нет, Артём. Я бухгалтер. Я просто наконец свела баланс.
Он повесил трубку.
Я убрала телефон в сумку. Вышла на улицу. Январь, минус восемь. Воздух сухой и колкий. Фонарь горел жёлтым. Кто-то рядом выгуливал собаку – маленькую, в красном комбинезоне.
Обычный понедельник. Обычная жизнь. Моя.
***
Прошло три недели.
Артём с детьми живёт у своей матери в Подольске. В двухкомнатной, вчетвером – Артём, дети и свекровь. Тесно. Свекровь звонит мне каждый день. Первую неделю просила, вторую – стыдила, третью – угрожает. Говорит, подаст в суд. За что – объяснить не может. Квартира моя, мебель моя. Делить нечего.
Кирилл выложил пост. «Мачеха выгнала нас с сестрой на улицу. Несовершеннолетняя девочка осталась без крыши». Полине шестнадцать, но он написал «ребёнок». Тридцать два репоста. В комментариях – незнакомые люди, которые желают мне «гореть в аду».
Подруги разделились ровно пополам. Света говорит – молодец, давно надо было, он тебе на шею сел. Женя говорит – жестоко, дети не виноваты, можно было иначе, зачем мебель-то вывозить. Мама молчит. Она всегда молчит, когда не хочет выбирать сторону.
Артём подал на развод. Я не против. Делить нечего – квартира добрачная, мебель по чекам моя. Он это знает. Я это знаю. Суд разберётся.
Мебель стоит на складе. Четыре тысячи в месяц за хранение. Иногда думаю – пора возвращать, обставлять квартиру, жить нормально. Но пока не тороплюсь. Мне и в пустой неплохо. Тихо. Чисто. Никто не тушит окурки в моих цветах. Никто не берёт мой ноутбук. Никто не говорит «имею право» в квартире, за которую не заплатил ни копейки.
Вчера Полина прислала сообщение. Два слова: «Простите, Нелли».
Я прочитала. Не ответила. Сижу и думаю – что написать. Она ни при чём, я знаю. Шестнадцать лет, мать в Португалии, отец, который врёт и трёт переносицу. Не её вина. Но я не могу отделить её от всего остального – от окурков, от пива, от слов «это и мой дом».
Двенадцать лет ипотеки. Ни одного рубля от мужа. Его дети – в моём доме без моего согласия. Месяц терпения. Четырнадцать невыполненных обещаний.
Я вывезла свою мебель из своей квартиры. Сменила свои замки на своей двери. Каждый чек – в папке. Каждый рубль – мой.
Перегнула я? Или правильно сделала?
