Сейф стоял в кабинете мужа за книжным шкафом — массивный, серый, с цифровым замком. Я знала о нём с первого года нашего брака, но никогда не спрашивала кода. Не потому что не интересовалась. Просто Геннадий с самого начала провёл эту черту так же чётко, как вешают табличку на дверь: «Посторонним вход воспрещён». И я не входила.
Четырнадцать лет мы прожили в этой квартире на Уралмаше. Четырнадцать лет я готовила ужины, водила Аришу в школу, принимала его маму по праздникам и делала вид, что не замечаю, как он иногда возвращается домой с запахом чужих духов — сладковатым, цветочным, совсем не похожим на мой «Арабески» из аптеки.
В то утро я стояла у плиты и мешала овсянку. Ариша ещё спала — суббота, можно было не торопиться. За окном февраль мял снег под колёсами машин, и в кухне было тихо и по-своему уютно. Я налила себе чай, достала из холодильника варенье — крыжовниковое, прошлогоднее — и только успела намазать хлеб, как в дверях появился Геннадий.
Он был в пижамных штанах и майке, небритый. Лицо у него было странное — не заспанное, а напряжённое, как перед скандалом.
— Лена, — сказал он, — зайди в кабинет.
Я посмотрела на него поверх чашки.
— Овсянка убежит.
— Выключи плиту.
Я выключила. Поставила чашку на стол. Пошла за ним.
Кабинет был небольшой — письменный стол, два кресла, тот самый шкаф, за которым прятался сейф. Геннадий уже стоял у открытого шкафа. Дверца сейфа тоже была открыта.
— Смотри, — сказал он.
Я посмотрела. Внутри лежали какие-то бумаги, конверт, флешка. Я не очень понимала, на что именно смотреть.
— И что я должна видеть?
— Денег нет. — Он повернулся ко мне. — Здесь лежало сто двадцать тысяч. Наличными. Я проверял в четверг вечером. Сейчас их нет.
Я молчала секунду.
— Ты думаешь, что я взяла?
— А кто ещё? — Голос у него был ровный, почти спокойный, но за этим спокойствием я слышала что-то нехорошее. — В квартире живём мы трое. Ариша не знает кода. Ты — знаешь.
— Я не знаю твоего кода.
— Лена, не надо. — Он провёл рукой по лицу. — Я один раз набирал при тебе. В прошлом году, когда искал полис на машину.
Я пыталась вспомнить тот случай. Не вспомнила. Но спорить не стала — это было бесполезно. Геннадий, когда что-то решал про себя, мог разговаривать очень долго, но слышал только себя.
— Я не брала твои деньги, — сказала я просто.
— Тогда где они?
— Не знаю. Может, ты сам куда-то переложил и забыл.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом достал телефон.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Звоню в полицию.
Я думала, он шутит. Или что это такой способ давить — запугать, заставить признаться в том, чего я не делала. Но он уже говорил в трубку — ровно, деловито, называл адрес.
Я вернулась на кухню, выключила газ под кашей и пошла будить Аришу.
— Мам, ещё рано, — пробормотала она, натягивая одеяло.
— Вставай, солнышко. Оденься и иди завтракать. И сегодня не заходи к папе лишний раз. Побудь у себя в комнате.
Дочь открыла один глаз:
— Что-то случилось?
— Ничего особенного. Просто так надо.
Она смотрела на меня с тем выражением, которое у неё появилось года три назад — внимательным, чуть тревожным. Двенадцать лет, а иногда казалось, что она понимает про нашу семью больше, чем должна.
— Хорошо, — сказала она и начала выбираться из-под одеяла.
Полиция приехала через сорок минут. Двое — молодой парень с планшетом и женщина постарше, в куртке с эмблемой. Геннадий встретил их у двери, провёл в кабинет. Я стояла в коридоре.
— Вы супруга? — спросила женщина.
— Да.
— Пройдёмте тоже.
В кабинете было тесно. Молодой полицейский оглядывался, что-то записывал. Геннадий объяснял — спокойно, подробно, как человек, который всё продумал заранее. Сто двадцать тысяч, наличные, лежали с понедельника, в четверг вечером проверял, сегодня утром обнаружил пропажу. Код знает только жена. Больше никого постороннего в квартире не было.
— Замок не взломан? — спросила женщина-полицейский.
— Нет. Царапин нет. Код введён правильно.
— Понятно. — Она повернулась ко мне. — Вы можете объяснить, как деньги оказались у вас?
— Они не оказались у меня, — сказала я. — Я их не брала.
— Но код вы знаете?
— Нет.
— Муж говорит, что вы видели, как он набирал.
— Я не запоминала намеренно. Я не смотрела.
Молодой полицейский что-то черкнул на планшете. Геннадий стоял у шкафа и смотрел на меня с тем видом, который я не могла точно назвать — не злость, не торжество. Что-то среднее. Усталое.
— Лена, — сказал он, — просто скажи, зачем. Я не хочу доводить до суда. Скажи — зачем взяла, куда потратила. Договоримся.
У меня не было желания ни кричать, ни плакать. Я чувствовала только холодное, почти механическое спокойствие — такое бывает, когда уже всё понятно и решение есть, нужно только сделать несколько шагов.
— Подождите, — сказала я. — Мне нужно принести кое-что.
— Куда вы… — начал молодой полицейский.
— Я здесь живу. Никуда не денусь.
Я вышла в коридор, прошла в спальню, достала из ящика тумбочки маленький прямоугольник — флешку. Обычную, чёрную, с маленькой наклейкой, которую я сама сделала из малярного скотча и написала на ней «резерв».
Вернулась в кабинет.
— У нас где ноутбук? — спросила я.
Геннадий смотрел на флешку.
— Что это?
— Ответь на вопрос. Ноутбук есть?
— В столе, — сказал он медленно.
Молодой полицейский уже сам открывал ящик стола. Достал ноутбук, поставил на край стола. Я вставила флешку.
— Что здесь? — спросила женщина-полицейский.
— Видео, — сказала я. — Я установила камеру в кабинете три недели назад. Маленькую, в корешке книги. Вон там. — Я показала на полку. — Пишет на флешку по движению.
Геннадий не пошевелился. Только лицо у него стало другим — быстро, за несколько секунд, — и мне не нужно было это объяснять полицейским. Они и сами видели.
— Почему вы установили камеру? — спросила женщина ровно.
— Потому что из кабинета уже пропадали вещи. Небольшие. Раньше. Я хотела понять, кто и когда заходит.
Это была правда. Месяц назад исчезли золотые серьги — мамины, я держала их в шкатулке, которая стояла в кабинете на полке, потому что там был ключ. Потом пропал конверт с документами на дачу. Геннадий сказал, что переложил. Я не нашла. Тогда и купила камеру — простую, за восемьсот рублей, в магазине на Уралмаше. Установила сама, по инструкции с интернета.
Молодой полицейский открыл папку на флешке. Файлов было много — камера реагировала на любое движение, в том числе на тени от машин за окном. Но нужный файл я знала — по дате и времени.
— Вот этот, — сказала я и нашла его сама.
Видео было чёткое — дешёвая камера снимала неплохо при естественном освещении. На записи был кабинет, книжный шкаф, сейф с открытой дверцей. И Геннадий. И женщина рядом с ним — молодая, светловолосая, в длинном свитере. Я её не знала. Никогда не видела.
Они стояли у сейфа. Женщина держала в руках пачки купюр и перекладывала их в сумку. Геннадий стоял рядом и смотрел в сторону двери. Потом закрыл сейф.
Запись длилась четыре минуты двадцать секунд.
В кабинете было тихо. Молодой полицейский смотрел на экран. Женщина-полицейский смотрела на Геннадия.
Геннадий стоял и смотрел в окно. Лицо у него было белым — не серым, не бледным, а именно белым, как гипс.
— Это… — начал он.
— Не надо, — сказала женщина-полицейский спокойно. — Мы сами посмотрим.
Она кивнула молодому, тот начал что-то делать с планшетом. Я вышла из кабинета.
В коридоре пахло овсянкой — она так и осталась стоять на плите, остывшая. Из комнаты Ариши не было слышно ни звука. Я прислонилась к стене и стояла так с минуту, глядя на крючок с вешалкой, где висела моя куртка, рядом с ней куртка Геннадия, дальше детский пуховик.
Потом пошла на кухню, разогрела кашу и позвала дочь завтракать.
Ариша пришла причёсанная, в джинсах и полосатом свитере. Села, взяла ложку, посмотрела на меня.
— Мам, там полиция?
— Да.
— Что случилось?
— Папа потерял деньги. Искал, где они.
Она ела молча, обдумывала. Потом спросила:
— Нашли?
— Нашли.
— И что теперь?
— Не знаю, — сказала я честно. — Посмотрим.
Она кивнула, как будто это был нормальный ответ. Может, и нормальный.
Из кабинета доносились голоса — ровные, деловые. Геннадий что-то говорил, ему отвечали. Потом голоса стихли. Прошло ещё минут двадцать.
Женщина-полицейский зашла в кухню.
— Елена Владимировна, можно вас на минуту?
Я вышла. Мы стояли в коридоре.
— Запись сохранена как доказательство, — сказала она. — Ваш муж даёт показания. В ближайшее время вас тоже могут вызвать — как свидетеля. Это ваша камера, установили вы. Нужно будет всё оформить официально.
— Хорошо, — сказала я.
— Вы понимаете, что ситуация может выйти за рамки семейного конфликта? Если деньги были выведены намеренно с участием третьего лица…
— Понимаю.
Она смотрела на меня с тем взглядом, который, наверное, нарабатывается за годы службы — без осуждения, без жалости, просто фиксирующим.
— Вам нужна помощь? Есть куда с ребёнком поехать, если потребуется?
— Есть, — сказала я. — У меня мама в Верхней Пышме.
— Хорошо. — Она протянула визитку. — Если что-то понадобится — звоните.
Я взяла визитку. Она вернулась в кабинет.
Через полчаса полицейские ушли. Геннадий тоже вышел из кабинета — оделся, взял ключи. Я стояла в дверях кухни.
— Я позвоню, — сказал он, не глядя на меня.
— Хорошо.
— Мне нужно… — Он замолчал, поправил воротник куртки. — Мне нужно разобраться.
— Разберись, — сказала я.
Он ушёл. Хлопнула входная дверь. Я вернулась в кухню.
Ариша домывала тарелку у раковины.
— Папа уехал?
— Да.
— Надолго?
— Не знаю.
Она поставила тарелку на сушилку, обернулась.
— Мам, ты в порядке?
Я посмотрела на неё — двенадцать лет, конопушки на носу, мамины глаза, папины руки. Умная девочка. Слишком умная для своего возраста и, наверное, для нашей с Геннадием жизни.
— В порядке, — сказала я. — Пойдём, я тебе косу заплету. Хочешь колосок или обычную?
— Колосок, — сказала она, чуть расслабившись.
Мы прошли в ванную. Я взяла расчёску, Ариша встала передо мной у зеркала. Я начала расчёсывать её волосы — тихо, методично, привычным движением.
В зеркале отражались мы обе — я и она. За нашими спинами в отражении была белая стена и краешек полотенца на крючке.
Ариша смотрела в зеркало и молчала. Потом сказала:
— Ты давно поставила камеру?
— Три недели назад, — сказала я.
— Ты знала, что там будет что-то такое?
— Нет, — сказала я. — Я не знала, что именно. Просто чувствовала, что нужно.
Она кивнула медленно.
— Хорошо, что поставила.
— Да, — согласилась я. — Хорошо.
Я плела косу — прядь за прядью, аккуратно, не торопясь. За окном ванной шумела труба — в феврале в нашем доме всегда шумели трубы, Геннадий каждый год обещал вызвать сантехника и каждый год забывал.
Я думала о том, что надо позвонить маме. Не сегодня — сегодня ещё слишком свежо, слишком много всего сразу. Но на этой неделе — обязательно.
Думала о серьгах. Может, они ещё найдутся. Может, нет. Мамины серьги, серебряные с гранатом — она отдала мне их на свадьбу, сказала: «Носи, они счастье приносят». Я носила редко, берегла.
Думала о женщине в длинном свитере. О том, что не знаю её имени и, наверное, не хочу знать.
Думала о четырнадцати годах — как считать их, что с ними делать. Это не коробки с вещами, которые просто берёшь и выносишь. Это что-то другое, без чёткого названия.
— Готово, — сказала я и закрепила резинку.
Ариша посмотрела в зеркало, потрогала косу.
— Красиво.
— Ты всегда красивая, — сказала я.
Она чуть улыбнулась — краешком губ, как улыбаются, когда слышат что-то правдивое, но немного неловкое. Потом вышла из ванной.
Я осталась у раковины. Смотрела на своё отражение — просто смотрела, без особых мыслей. Обычное лицо, обычные глаза. Сорок один год. Работаю в библиотеке, вожу дочь на рисование, варю варенье летом. Ставлю камеры в кабинетах мужей, которые вызывают на меня полицию.
Я выключила свет и вышла.
На кухонном столе стоял мой чай — давно остывший. Я вылила его, налила свежий. Взяла с полки книгу, которую читала уже вторую неделю и никак не могла дочитать, — всё что-то мешало. Села у окна.
Февральский двор внизу был тихий — машины, голые деревья, кошка у подъезда. Обычная суббота.
Я открыла книгу на закладке и начала читать.
В соседней комнате Ариша включила что-то тихое — музыку или мультфильм, не разобрать. Батарея у окна слегка потрескивала. В квартире было тепло.
Я читала и пила чай. Страница за страницей.
Ближе к полудню позвонила Геннадиева мама — Валентина Ивановна, женщина крупная и прямая, с которой у нас всегда были отношения как у двух людей, вынужденных друг с другом мириться.
— Лена, — сказала она, — что там у вас случилось? Гена позвонил, говорит что-то про полицию. Я ничего не поняла.
— Валентина Ивановна, — сказала я, — я сейчас не могу объяснить. Подождите немного, Геннадий сам всё расскажет.
— Но ты в порядке? Ариша?
— Мы в порядке.
Она помолчала.
— Хорошо, — сказала она наконец, и в голосе у неё было что-то, чего я раньше не слышала — не требование и не осуждение, а что-то тихое. — Если что — звони.
— Спасибо.
Я положила трубку.
Геннадий не звонил весь день. Я не ждала.
Вечером мы с Аришей сделали пиццу на сковородке — она раскатывала тесто, я резала помидоры, слушали радио. Потом смотрели кино — какую-то комедию, которую Ариша выбрала сама, и я смеялась в нужных местах и не в нужных тоже.
В одиннадцать дочь ушла спать. Я убрала со стола, помыла посуду, выключила свет в кухне.
Зашла в кабинет.
Камера была на месте — маленький глазок между корешками книг. «Мастер и Маргарита» слева, Чехов справа. Я вытащила её, повертела в руках. Совсем маленькая, лёгкая.
Восемьсот рублей.
Я убрала камеру в ящик стола — в свой стол, в спальне. Потом вернулась в кабинет, закрыла дверцу сейфа — она была приоткрыта с утра — и задвинула книжный шкаф на место.
Постояла посреди кабинета.
На столе лежали бумаги — работа, счета, что-то в папках. Я не касалась. Это его бумаги, его дела. Я всегда соблюдала эту границу.
Подошла к полке. Провела пальцем по корешкам — Чехов, Булгаков, Драйзер, какой-то справочник по налоговому праву. Четырнадцать лет книги стояли вот так, и я знала каждую — не потому что читала, а потому что вытирала с них пыль.
Я взяла Чехова — «Рассказы», старое издание в синей обложке — и вышла из кабинета.
Легла, прочитала один рассказ. Потом второй. Потом выключила лампу.
Лежала в темноте и слушала тишину квартиры — батарею, редкие машины за окном, Аришино тихое сопение из соседней комнаты. Всё это было настоящим и конкретным. Всё остальное — завтра.
Геннадий позвонил утром, в воскресенье, в начале десятого.
— Лена.
— Да.
— Я сегодня не приеду. Нужно… мне нужно время.
— Хорошо, — сказала я.
— Я хочу объяснить…
— Не сейчас.
Пауза.
— Хорошо, — сказал он. — Потом.
— Потом, — согласилась я.
Я положила трубку. Ариша уже стояла в дверях спальни в пижаме, смотрела на меня.
— Папа?
— Да. Сегодня не приедет.
— А… — Она подбирала слова. — А завтра?
— Не знаю.
Она помолчала.
— Мам, ты хочешь блинов?
Я посмотрела на неё. Двенадцать лет. Конопушки, косица растрепалась за ночь, в руке — телефон с какой-то игрой.
— Хочу, — сказала я. — Давай ты замесишь тесто, а я пока умоюсь?
— Договорились.
Она ушла на кухню. Через минуту оттуда донеслось звяканье миски и шёпот — она что-то считала вслух, отмеряя муку.
Я встала, открыла шторы. Воскресное утро было серым и тихим. Двор внизу пустой — только голубь у мусорного бака и чья-то собака на поводке без хозяина, хозяин, наверное, стоял за углом.
Обычное утро.
Я пошла умываться.
На полке у зеркала стоял мой крем, зубная щётка, расчёска. Рядом — Геннадиева бритва и его одеколон, который он не взял.
Я убрала бритву и одеколон в шкафчик под раковиной. Поставила на полку свою шкатулку с украшениями — она до этого жила в спальне, но здесь было удобнее.
Открыла кран. Вода была тёплой.
Я умылась, расчесалась, нанесла крем. Посмотрела на себя в зеркало — внимательно, как смотришь на незнакомое лицо, пытаясь понять.
Потом вышла и пошла на кухню помогать дочери с блинами.
Блины получились хорошими — тонкими, с дырочками, как у бабушки. Ариша научилась их переворачивать в прошлом году и теперь делала это с профессиональным видом, подкидывая сковородку точным движением запястья.
— Смотри, мам, — сказала она и перевернула три блина подряд, один за другим.
— Класс, — сказала я.
— Бабушка говорит, что надо добавлять щепотку соды. Я добавила.
— Вкуснее?
— Не знаю. Пробуй.
Я попробовала — с вареньем, которое вчера так и не доела. Вкусно. Просто вкусно, и тепло, и пахнет жареным тестом, и воскресенье за окном тихое.
— Вкуснее, — сказала я. — Записывай рецепт, пока помнишь.
Она достала телефон, начала что-то печатать. Я налила чай нам обеим.
Мы сидели и ели блины. Ариша рассказывала что-то про школу — про новую учительницу по биологии, которая разрешает приносить на уроки живые растения, и теперь Машка Петрова тащит каждый понедельник что-то в горшке и говорит, что это редкий суккулент, хотя это обычный кактус.
Я слушала. Кивала. Смеялась в нужных местах.
За окном начался снег — мелкий, почти невидимый. Февраль доделывал своё.
После завтрака я позвонила маме.
Она взяла трубку после второго гудка — мама всегда берёт быстро, держит телефон рядом.
— Лена, привет! Как вы там?
— Нормально, мам. Ты как?
— Давление вчера прыгало, но сейчас ничего. Аришу целую. Когда приедете?
— Может, на следующей неделе, — сказала я. — Мам, я хочу тебе кое-что рассказать.
Пауза.
— Что случилось?
— Ничего страшного. Просто важное. Можешь сейчас говорить?
— Могу, конечно. Говори.
Я рассказала — не всё и не сразу, но достаточно. Про камеру. Про видео. Про женщину в длинном свитере и деньги в её сумке. Про полицию.
Мама молчала, пока я говорила. Потом сказала:
— Господи, Лена.
— Да.
— Ты сейчас одна?
— Ариша здесь.
— Геннадий где?
— Не знаю. Позвонил утром, сказал, что нужно время.
Мама снова помолчала. Я слышала, как она дышит — ровно, но тяжело, как дышат, когда стараются не говорить лишнего.
— Ты знала? — спросила она наконец.
— Про деньги — нет. Про то, что что-то не так… — Я подумала. — Чувствовала.
— Давно?
— Месяца три, наверное.
— И молчала.
— Мам, не надо.
— Я не упрекаю, — сказала она тихо. — Просто спрашиваю.
— Я не была уверена. Хотела быть уверена, прежде чем что-то делать.
— Теперь уверена?
— Теперь уверена.
Она вздохнула.
— Лена, приезжай. С Аришей. Хоть на неделю.
— Я думаю об этом.
— Не думай — езжай. У меня места хватит, и Ариша пусть подышит. В Верхней Пышме снегу сейчас — загляденье. Она на лыжах ходит?
— Мам, при чём тут лыжи.
— При том, что жизнь продолжается, и девочке надо двигаться, а не сидеть дома и думать.
Я улыбнулась — невольно.
— Ты права.
— Я всегда права, ты просто не сразу замечаешь. — В голосе у неё была та самая ворчливая нежность, которую я знала всю жизнь. — Приедешь?
— Приеду. Не на этой неделе — мне надо кое-что уладить. Но скоро.
— Жду. И Аришу поцелуй.
— Поцелую.
Я убрала телефон. Постояла у окна — снег всё сыпал, тихий, равнодушный.
Потом позвонила на работу — Нине Семёновне, заведующей. Объяснила, что на следующей неделе, возможно, понадоблюсь не с утра, а во второй половине дня — семейные обстоятельства. Нина Семёновна сказала: «Лена, конечно, разберёмся, вы мне только предупредите заранее». Я сказала — предупрежу.
Потом я занялась квартирой. Не потому что было грязно — просто нужно было что-то делать руками. Протёрла полки на кухне, перемыла банки с крупой, нашла за холодильником давно потерянный карандаш Ариши и пачку вишнёвых леденцов с прошлого лета.
Поставила леденцы на стол — Ариша обрадовалась, как будто это было какое-то открытие.
— Вишнёвые! Мам, я их уже полгода искала!
— За холодильником лежали.
— За холодильником? Как они туда попали?
— Не знаю. Упала, наверное.
— Надо чаще за холодильником смотреть. — Она взяла леденец, сунула в рот. — М-м. Всё равно вкусные.
Я убрала пачку в ящик, чтоб не съела сразу все, и продолжила уборку.
Во второй половине дня позвонила Марина — подруга с работы, с которой мы иногда ходили на обед.
— Лена, привет. Ты как?
— Нормально. Ты?
— Да ничего, — она помолчала. — Слушай, ты завтра выйдешь?
— Выйду, конечно.
— Хорошо. Я просто… — Она снова замолчала. — Лена, у тебя всё нормально дома? Ты на прошлой неделе какая-то была.
— Какая?
— Не знаю. Тихая. Больше обычного.
Я улыбнулась трубке.
— Марин, у меня всё в порядке. Завтра расскажу, если хочешь.
— Хочу. Приходи пораньше, я кофе сделаю.
— Приду.
Я убрала телефон и вернулась к полкам.
Вечером Геннадий прислал сообщение — не позвонил, написал. Короткое: «Мне нужно несколько дней. Прости».
Я прочитала, убрала телефон в карман и пошла проверять, как Ариша делает уроки.
Она сидела за столом над тетрадью по математике и грызла карандаш — привычка, с которой мы боролись несколько лет и так и не победили.
— Что задали?
— Дроби. Вот смотри — я не понимаю, как сокращать, когда числитель и знаменатель вот такие большие.
Я села рядом. Взяла тетрадь.
— Покажи. Вот здесь — сколько на двенадцать делится?
— На двенадцать? — Она сморщилась. — Восемнадцать не делится на двенадцать.
— А на шесть?
— На шесть… — Она думала. — Да, делится. Восемнадцать — три, двенадцать — два.
— Вот и всё. Сократила.
— А-а. — Просветление на лице. — Точно. А почему мне Тамара Васильевна не объяснила так?
— Может, объяснила, а ты отвлеклась.
— Может. — Ариша снова взялась за карандаш, потом поймала мой взгляд и убрала руку. — Мам, ты умная.
— Ты тоже умная. Просто думаешь иначе.
— Как иначе?
— Не шаг за шагом, а сразу — к ответу. Иногда это удобно, иногда мешает.
Она кивнула серьёзно, как будто я сказала что-то очень важное. Потом начала решать следующий пример.
Я сидела рядом и смотрела, как она работает — медленно, с паузами, иногда зачёркивая и начиная заново. За окном темнело. В комнате горела настольная лампа — жёлтая, тёплая.
Геннадий написал «прости». Коротко. Без объяснений.
Я подумала об этом — как думают о погоде или о цене на продукты. Факт, который есть, и с которым нужно что-то делать, только не сейчас.
Сейчас была Ариша с дробями, и лампа, и тихая комната, и снег за окном.
— Готово, — сказала дочь и показала мне тетрадь.
Я проверила. Правильно — все семь примеров.
— Молодец, — сказала я. — Иди мыть руки, скоро ужинать.
Она убежала. Я убрала тетрадь, закрыла учебник и выключила настольную лампу.
Встала у окна. Снег кончился — двор внизу был белым и тихим, фонарь у подъезда светил на свежий снег, и казалось, что весь мир за стеклом состоит из этого тихого, белого и жёлтого.
Я достала телефон. Открыла сообщение Геннадия — «Прости» — и поставила галочку «прочитано». Убрала телефон.
Завтра будет рабочий день. Нина Семёновна, Марина, кофе с утра. Надо будет разобрать новую партию книг — привезли на прошлой неделе, мы ещё не успели расставить по разделам. Надо позвонить маме, сказать точно, когда приедем.
Надо много чего.
Но это — завтра.
Я пошла на кухню разогревать ужин.
Блины получились хорошими — тонкими, с дырочками, как у бабушки. Ариша научилась их переворачивать в прошлом году и теперь делала это с профессиональным видом, подкидывая сковородку точным движением запястья.
— Смотри, мам, — сказала она и перевернула три блина подряд, один за другим.
— Класс, — сказала я.
— Бабушка говорит, что надо добавлять щепотку соды. Я добавила.
— Вкуснее?
— Не знаю. Пробуй.
Я попробовала — с вареньем, которое вчера так и не доела. Вкусно. Просто вкусно, и тепло, и пахнет жареным тестом, и воскресенье за окном тихое.
— Вкуснее, — сказала я. — Записывай рецепт, пока помнишь.
Она достала телефон, начала что-то печатать. Я налила чай нам обеим.
Мы сидели и ели блины. Ариша рассказывала что-то про школу — про новую учительницу по биологии, которая разрешает приносить на уроки живые растения, и теперь Машка Петрова тащит каждый понедельник что-то в горшке и говорит, что это редкий суккулент, хотя это обычный кактус.
Я слушала. Кивала. Смеялась в нужных местах.
За окном начался снег — мелкий, почти невидимый. Февраль доделывал своё.
