Двести рублей за лишний час на платной парковке. Марина смотрит на чек и впервые за день усмехается. Двадцать два года назад она бы расстроилась из-за двухсот рублей. Сегодня — нет.
В руках синяя папка. Свидетельство о том, что обременение снято. Квартира её. Полностью её.
Она садится за руль, кладёт папку на пассажирское сиденье и сидит так минут пять, не заводя двигатель. Двадцать два года она выплачивала эту однушку на окраине. Сегодня внесла последний платёж. Точнее, внесла в марте, а сегодня получила бумаги.
Дома, на кухне, достаёт из холодильника бутылку «Боржоми», открывает с шипением. Шампанское она не любит лет пятнадцать — от него болит голова, а денег жалко.
Звонит дочь.
— Мам, ты как? Получила?
— Получила.
— Ну слава богу. Слушай, мы с Лёшей сегодня вечером заедем. Поздравим.
— Заезжайте.
— И мама Лёши с нами будет. Тамара Викторовна. Она хотела с тобой по одному вопросу поговорить.
— Какому?
— Не по телефону. Приедем — расскажем.
Марина кладёт трубку и впервые за день чувствует укол. Не острый, тупой. Как будто кто-то слегка надавил пальцем на синяк, который ты уже забыла.
***
Двадцать два года назад она была тридцатидвухлетней разведённой женщиной с восьмилетней дочкой и съёмной комнатой в коммуналке на Ленинском. Бывший муж исчез вместе с алиментами. Мать Марины, Вера Семёновна, тогда сказала:
— Маришка, надо своё. Влезай в ипотеку, я помогу.
Помощь Веры Семёновны заключалась в том, что она продала бабушкину дачу под Серпуховом — двести тысяч на первый взнос — и переехала к Марине в новую однушку. Сидела с Катей, варила суп и три раза в неделю напоминала, что без неё Марина бы пропала.
На дачу претендовал и брат Олег. Тогда сказал: «Ладно, пусть, у вас ситуация». Эту фразу Марина запомнила.
Дальше были двадцать два года ипотеки. Сначала под пятнадцать процентов, потом рефинансирование, потом ещё одно. Марина работала бухгалтером — в маленькой фирме, потом в фирме побольше, потом главным бухгалтером. В отпуск ездила редко — два раза в Анапу, один раз в Турцию на пять дней. Зимние сапоги носила по четыре сезона. Когда Катя поступила на платное — Марина взяла потребительский кредит и тянула параллельно. Продала бабушкино золотое кольцо, чтобы оплатить первый семестр.
И вот — всё.
***
Звонок в домофон в восемь вечера. Катя, Лёша, Тамара Викторовна. Тамара Викторовна — крупная женщина с уложенными волосами и убеждённостью, что её мнение важно всем. Марина знает её четыре года, с тех пор как Катя вышла замуж. За эти четыре года Тамара Викторовна не сказала ни одной фразы, которая бы не начиналась с «я считаю».
Все рассаживаются за кухонным столом. Марина выставляет торт «Прага», нарезает.
— Маришенька, поздравляю, — говорит Тамара Викторовна. — Это, конечно, событие. Двадцать два года — целая эпоха.
— Спасибо.
— А мы вот с Алексеем Михайловичем всю жизнь работали, и никогда не жалели для детей. Я считаю, родители должны быть для детей опорой.
Марина кивает и режет торт.
— Мам, — говорит Катя. — Слушай, мы тут подумали…
— Кто «мы»?
— Ну, я, Лёша, Тамара Викторовна.
Марина откладывает нож.
— И что вы подумали?
Катя смотрит на свекровь. Тамара Викторовна делает значительное лицо.
— Маришенька, ребятам нужна квартира. Они сейчас снимают, платят сорок пять тысяч в месяц, это, я считаю, выброшенные деньги. А у вас однушка, вы тут одна. Может, имеет смысл переоформить на Катюшу? Вы же мама. Не чужие.
Марина молчит. В коридоре капает кран — третий месяц собирается вызвать сантехника.
— Переоформить — это как?
— Дарственную, — говорит Катя. — Мам, это же логично. Ты её для меня и выплачивала.
— Я её для себя выплачивала.
— Ну так получилось. Ты одна, мне с Лёшей жить негде. А ты можешь у бабушки пожить, у неё двушка, она будет рада.
Марина поднимает глаза на дочь.
Кате двадцать восемь. Хорошая девочка, умная. Закончила институт, работает в банке менеджером, замужем за нормальным парнем. И сейчас сидит за её столом и говорит — переоформи.
— Кать, — говорит Марина медленно. — Бабушке восемьдесят два. Она едва себя обслуживает. Жить у неё — это значит ухаживать за ней круглосуточно.
— Ну так это же твоя мама.
— Да, моя.
— Вот видишь.
Тамара Викторовна вступает:
— Маришенька, я считаю, нельзя быть эгоисткой. Дети — это святое.
Марина медленно поворачивает голову к Тамаре Викторовне.
— Тамара Викторовна. Я двадцать два года Катю растила. Ей сейчас двадцать восемь. Это я ей жизнь посвятила, не наоборот.
— Ну я же не в обиду.
— А я не понимаю «не в обиду». Я бухгалтер. Я понимаю цифры.
Лёша, который до этого молчал и ковырял торт, говорит:
— Марина Сергеевна, мы не претендуем. Мы просто рассуждаем.
— Рассуждайте.
Катя:
— Мам, ну ты чего? Ты как будто чужая. Ты всегда говорила — это всё для тебя, Катюш. Помнишь, когда я в институт поступала, ты говорила: потерпи, доченька, вот разделаюсь с ипотекой, и заживём. Мы и потерпели. А теперь что?
— Что — теперь?
— Теперь ты говоришь — это моё.
— Это моё, Катя. Это правда моё.
В кухне становится тихо.
***
— Мам, — Катя говорит уже без улыбки. — Тебе пятьдесят четыре. Тебе уже не надо, а нам нужнее. У нас вся жизнь впереди, ребёнка хотим. Где мы его будем растить, в съёмной?
Марина смотрит на дочь и впервые за вечер думает — а кто эта женщина передо мной.
Шесть лет назад Катя сидела на этой же кухне и рыдала, потому что парень изменил. Марина сидела рядом до трёх ночи, гладила по голове и говорила — всё образуется. Десять лет назад Катя поступила, и Марина продала единственное золотое кольцо, бабушкино. Пятнадцать лет назад Катя болела ангиной две недели, и Марина не выходила на работу, потеряла премию.
И сейчас Катя говорит — тебе уже не надо.
— Катя, — говорит Марина. — Мне пятьдесят четыре. Я работаю. Я хочу жить в своей квартире. Я тут двадцать два года. Я не поеду к бабушке.
— А мы куда?
— Снимайте дальше. Как все.
— Мам, ты слышишь себя?
— Слышу.
Тамара Викторовна вскидывается:
— Маришенька, вы же не такой человек. Я вас знаю. Вы добрая. Это вы под влиянием эмоций.
— Каких эмоций?
— Усталости. День тяжёлый был. Подумайте, не надо решать сгоряча.
— Я не решаю сгоряча. Я говорю — нет.
Лёша:
— Марина Сергеевна, давайте по-другому. Не дарственная, а долю. Половину. Мы вам выплатим со временем.
— Со временем — это сколько?
— Лет за десять.
Марина смеётся. Не зло, просто смеётся.
— Лёш, мне будет шестьдесят четыре. Я тебе квартиру продаю, чтобы ты мне её десять лет выкупал по копейке. А я в это время где живу?
— С нами.
— С вами.
— Ну да.
— В моей квартире.
— Ну.
Марина встаёт. Идёт к раковине. Включает воду, моет руки. Вода идёт сначала холодная, потом тёплая, потом снова холодная. Бойлер барахлит.
Она поворачивается.
— Уезжайте.
— Что?
— Уезжайте, говорю. Я устала. Я двадцать два года устала. Хочу побыть одна.
Катя встаёт.
— Мам, мы же не закончили.
— Закончили.
***
Они уезжают. Тамара Викторовна на прощание говорит: «Вы подумайте». Катя не говорит ничего, только смотрит так, как смотрела в семь лет, когда Марина не купила ей куклу.
Марина закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и стоит так минут десять. Потом идёт на кухню, доедает торт. Весь. До крошки.
Звонит брат. Олег.
— Маришка, поздравляю! Катюха звонила, рассказала.
— Что рассказала?
— Что ты квартиру выплатила.
— И что ещё?
Олег делает паузу.
— Ну что вы там поссорились немножко.
— Олег.
— А?
— Что Катя тебе сказала?
— Что ты артачишься. Мариш, девочка ребёнка хочет, а где она будет с ребёнком жить? Не в съёмной же.
— Олег. У тебя двушка. Пусть к тебе переезжают.
— Мариш, ну ты чего. У меня жена, дети.
— У меня тоже жизнь, Олег.
— Какая у тебя жизнь? Ты одна.
Марина молчит.
— Олег, — говорит она наконец. — Помнишь дачу в Серпухове?
— Какую дачу?
— Бабушкину. Которую мама продала на первый взнос за мою квартиру.
— А, эту. Ну да.
— Ты тогда сказал — пусть, у вас ситуация.
— Ну сказал.
— А сейчас ты говоришь — какая у тебя жизнь.
Олег молчит.
— Мариш, ты к чему?
— Ни к чему. До свидания.
Она кладёт трубку.
***
В семь утра звонит мама.
— Маришка, мне Катюха сказала.
— Доброе утро.
— Что ты творишь?
— Ничего не творю. Живу.
— Маришка, мы же родные. У меня двушка стоит, переезжай. Ты же одна. А Катюха молодая, ей надо.
— Мам, тебе восемьдесят два. Если я к тебе перееду — я буду тебя обслуживать круглосуточно. Это будет не моя квартира, это будет твоя сиделка.
— Ну так это же я. Мать.
— Мам. Я двадцать два года тебя любила. Ты у меня шесть лет жила, пока Катя маленькая была. Когда у тебя инсульт был — я тебя из больницы забрала, выхаживала. Я тебе сиделку оплачиваю два раза в неделю до сих пор.
— Ну так.
— Я не отказываюсь от тебя. Я приезжаю. Я плачу. Но я не перееду. Я останусь в своей квартире.
— Эгоистка.
— Ладно. Эгоистка.
Марина смотрит в потолок. В углу пятно от протечки, надо красить.
***
Через неделю Катя приезжает одна. Без Лёши, без Тамары Викторовны. Садится на кухне, плачет.
— Мам, прости меня. Я не подумала. Тамара Викторовна меня накрутила.
Марина смотрит на дочь. Думает — не вся правда. Тамара Викторовна, конечно, накручивала, но Катя сама пришла с этой идеей. Может, год её вынашивала. Может, с того момента, как узнала, что Марина последний платёж скоро вносит.
Но — дочь. Плачет.
— Кать. Я не сержусь. Квартиру не дам, но не сержусь.
— Мам, я понимаю.
— Понимаешь?
— Да. Это твоё.
— Это моё.
Молчат. Катя пьёт чай.
— Мам, а можешь нам помочь с первым взносом? На ипотеку. Хотя бы тысяч триста.
Марина смотрит на дочь.
— Кать. У меня нет трёхсот тысяч.
— Мам, ну есть. Ты двадцать два года.
— Кать, я двадцать два года платила ипотеку. У меня нет накоплений. Я живу с зарплаты. Последние пять лет не была в отпуске. У меня плита семнадцатого года, и я её не меняю, потому что денег жалко.
— Ну хотя бы сто.
— Сто я тебе дам. Один раз. Не каждый месяц.
Катя кивает.
— Спасибо, мам.
Уходит. Марина закрывает дверь и понимает, что устала больше, чем за весь вчерашний день у нотариуса.
***
В июле Катя перестаёт звонить. Тамара Викторовна, как Марина узнаёт от соседки, рассказывает всем во дворе, что Марина «отказалась помогать единственной дочери, мать называется». Олег пишет одно сообщение: «Зря ты так, Мариш». И больше не пишет.
Мама звонит раз в неделю, голос обиженный.
Марина в августе берёт первый за пять лет полноценный отпуск. Две недели. Едет одна в Кисловодск, в санаторий. По путёвке выходит шестьдесят тысяч с проездом.
В санатории знакомится с женщиной примерно своего возраста, Людмилой. Они вместе ходят на терренкур, пьют нарзан. Людмила рассказывает, что у неё трое детей и пятеро внуков, и что она их обожает, но видеться предпочитает по праздникам.
— Знаешь, Марин, — говорит Людмила однажды, когда они сидят на лавке у источника. — Я в пятьдесят поняла одну вещь. Дети — это не вклад. Это люди.
— В смысле?
— В смысле, когда ты в них вкладываешь — это не значит, что они тебе должны. Ты вкладываешь, потому что любишь. А они потом сами решают, любить тебя или нет.
***
В сентябре, вернувшись, Марина покупает себе новую плиту. Не в кредит, а накопив за лето из того, что не отдала. Сорок восемь тысяч. Доставка и установка ещё пять. Грузчики заносят, старую увозят.
Звонит Катя.
— Мам, привет. Как ты?
— Хорошо. Плиту купила.
— Какую плиту?
— Новую. На кухню.
Катя молчит.
— А мы вот тоже думаем кухню обновить. Когда переедем.
— Куда переедете?
— Мы ипотеку взяли. На студию. Двадцать квадратов, в Новой Москве.
— Поздравляю.
— Мам, может, поможешь со взносом?
Марина стоит у новой плиты, кладёт ладонь на тёплую конфорку — только что вскипятила чайник.
— Кать, я тебе сто тысяч в мае дала.
— Мам, мне ещё надо.
— А мне плита нужна была.
— Мам, ну ты сравниваешь.
— Сравниваю.
Молчание.
— Мам, ты изменилась.
— Да.
— Тебе мама всегда говорила — ты добрая. А ты теперь жадная.
— Кать. Я не жадная. Я просто наконец-то взрослая.
— В каком смысле?
— В прямом. Мне пятьдесят четыре, и я наконец-то живу свою жизнь. Не твою, не мамину, не Олегову. Свою.
— Мам, это эгоизм.
— Ну пусть эгоизм.
Катя кладёт трубку первая.
Марина достаёт из шкафчика сковородку, разбивает три яйца. Включает конфорку. Солит, перчит, режет хлеб. Садится за стол, ест.
