Автобус последний, тот самый, что уходит от вокзала в двадцать три ноль пять, трясся на разбитой дороге уже сорок минут.
За окнами мелькали силуэты пятиэтажек, спальных районов города, население которого составляло пятьдесят тысяч душ.
Ирина прилипла лбом к холодному стеклу, чувствуя, как затекли ноги от тяжелых сумок, а в голове набатом стучит одна мысль: «Лишь бы добраться и сразу лечь».
Рядом, слегка посапывая, дремал ее муж Кирилл. Он с детства знал каждый изгиб этой дороги, каждый фонарный столб за окном.
Здесь мужчина вырос, здесь бегал в школу номер семь, здесь на скамейке у подъезда впервые поцеловал девочку.
Но уже десять лет, как они жили в Москве, и каждый приезд сюда становился для них испытанием на прочность.
— Кирюш, проснись, — Ира легонько толкнула его в плечо. — Кажется, приехали.
Автобус затормозил с протяжным скрипом, выпустив облачко солярного перегара. Кирилл открыл глаза, сонно моргнул и нашарил в кармане куртки телефон.
— Двадцать три тридцать. Мать, наверное, уже спать легла. Думала, мы завтра приедем.
— Ты же звонил ей с утра? — Ира поправила съехавший с плеча ремень сумки.
В сумке лежали гостинцы: банка норвежской скумбрии, пачка дорогого чая, который они купили в «Азбуке вкуса», и новый шарф для свекрови — тонкая кашемировая полоска, подобранная специально под цвет ее серых глаз.
— Звонил и сказал, что выезжаем в семь вечера. Она, наверное, подумала, что мы переночуем в Твери.
— Зачем в Твери, если есть прямой автобус? — удивилась Ира.
Кирилл только пожал плечами. Он знал свою мать — Веру Николаевну — как облупленную.
И знал, что логика у нее своя, деревенская, заточенная на выживание, хотя выживать, казалось бы, было незачем.
Они вышли на пустынную остановку. Город спал. Горели редкие окна в панельных домах, где-то лаяла собака, и от этого лая становилось еще более тоскливо. До дома Веры Николаевны — три минуты пешком.
— Хорошо, что «Пятерочка» круглосуточная, — сказала Ира, кивнув в сторону яркой вывески, горевшей через дорогу. — Я думала, тут всё закрывается в одиннадцать.
— Тут всё закрывается в девять, кроме «Пятерочки», — усмехнулся Кирилл. — Мать, кстати, туда ходит ровно в восемь утра, когда привозят хлеб по скидке.
Ира хотела сказать, что сейчас почти полночь, в животе урчит, и хорошо бы забежать в магазин и купить хотя бы йогурта и булочек, но подумала: «Ладно, поздно. Свекровь, наверное, уже приготовила что-то. Не с пустыми же руками нас ждет».
Они позвонили в домофон несколько раз. Наконец в динамике раздался скрипучий, сонный голос:
— Кто там?
— Мам, это мы. Открой.
Послышался щелчок. Дверь подъезда открылась. Они поднялись на третий этаж. Дверь квартиры уже была распахнута.
На пороге стояла женщина лет семидесяти, в ситцевом халате в цветочек, с седыми, туго закрученными в пучок волосами. Ее лицо, изрезанное морщинами, выражало одновременно радость и тревогу.
— Ох, Господи, приехали! А я думала, вы завтра. Кирилл, ты же сказал — вечером. Я думала, к ночи не успеете.
— Мы и успели, мам. Уже ночь.
— Ночь — это после двенадцати, а пока половина двенадцатого, — строго поправила Вера Николаевна, пропуская их в прихожую. Квартира пахнула тем особенным запахом, который Ира ненавидела с первого дня знакомства: смесь старого линолеума, капустного рассола и нафталина. — Раздевайтесь, проходите на кухню. Я тут сварганила кое-что.
Ира скинула кроссовки и прошествовала на кухню. Кухня была маленькой, но уютной — если считать уютом клеенку на столе, ситцевые занавески с петухами и шкафчик, где хранились трехлитровые банки с соленьями. На плите стояла кастрюля.
— Садитесь, садитесь! — суетилась Вера Николаевна. — Я сейчас.
Она открыла холодильник. Ира мельком заглянула внутрь: пустые полки, пакет молока, пара яиц в пластиковом контейнере и — святое — блюдце с тремя вареными пельменями.
Вера Николаевна достала из морозилки пачку, вытряхнула оттуда темно-серые, явно домашние пельмени, и принялась бросать их в кипяток.
— Много не буду варить. Время позднее. Но перекусить надо, с дороги-то.
Ира насчитала пятнадцать штук. Пятнадцать пельменей на троих и два кусочка вареной колбасы, которые Вера Николаевна нарезала тонкими, почти прозрачными пластиками, словно это была не колбаса, а пармская ветчина.
— Мам, ты чего, мы не голодные, — соврал Кирилл, хотя его желудок издал предательский рык.
— Ешь, сынок. Ты похудел. Кормит тебя там, небось, на одних салатах сидишь.
Ира вежливо отказалась и сказала, что попьет только чаю. Кирилл съел десять пельменей, оставив пять матери, и два кружка колбасы, запивая все это чаем из заварного чайника.
— Ты чего не ешь, Ира? — спросила Вера Николаевна, хмурясь.
— Я правда не хочу, спасибо. Чаю попью и спать.
— Ну смотри. Худая ты у нас. Не кормит тебя Кирилл, что ли?
Ира промолчала. Она смотрела на пустую тарелку и думала: «У некоторых котов порции больше». Но вслух, разумеется, ничего не сказала.
На следующий день Ира проснулась в половине восьмого. Солнце уже вовсю светило в окно комнаты, которую Вера Николаевна гордо называла «гостевой».
На самом деле это была бывшая спальня Кирилла, где до сих пор висели на стене постеры с группой «Кино» и лежала на полке стопка старых журналов «Юный техник».
Ира встала, накинула халат и вышла в коридор. Из кухни доносился запах жареного теста и приглушенное бормотание телевизора.
Вера Николаевна стояла у плиты, ловко переворачивая блины на раскаленной сковородке.
Рядом с ней на столе уже возвышалась стопка румяных, но каких-то бледных, словно недожаренных, блинов.
— Доброе утро, — сказала Ира. — Вы рано встали.
— Как обычно, — не оборачиваясь, ответила свекровь. — В пять утра уже на ногах. Дела по хозяйству. Огород полила, курам дала. А вы всё спите.
У Иры внутри что-то кольнуло. Она терпеть не могла эту пассивную агрессию: «курам дала, а вы спите», будто они приехали в отпуск, а не на выходные, и будто невестка должна была в пять утра полоть грядки.
— Я сейчас схожу в магазин, — твердо сказала Ира. — Куплю к завтраку что-нибудь. Молока, масла, сметану к блинам.
— Ничего не надо! — отрезала Вера Николаевна так резко, что лопатка звякнула о край сковороды. — У меня всё есть. Я блины пеку. Садись за стол.
Ира села. Кирилл выполз в кухню через пять минут, лохматый, сонный, в растянутой футболке.
— Мам, кофе бы.
— На плите чайник. Завари себе.
— Я про кофе.
Вера Николаевна достала из шкафчика пачку. Ира прочитала название: «Кардинал».
Внутри был растворимый порошок сероватого оттенка, который пах жженым сахаром.
— Я «Нескафе» люблю, — осторожно заметил Кирилл.
— А этот дешевле в два раза. И не хуже. А «Нескафе» — это бренд. Ты за бренд платишь, а не за кофе.
— А молоко есть? — спросила Ира.
— В холодильнике. Вчерашнее.
Ира открыла холодильник. Пакет молока, который она видела вчера, стоял на том же месте. Она понюхала. Кислое.
— Оно прокисло.
— Не прокисло, а сквасилось! — поправила Вера Николаевна. — На кефир похоже. Пей, не бойся.
Ира не стала пить. Она налила себе чай из того самого заварного чайника — сегодня заварка была еще более бурой и горькой.
Кирилл тоже взял чай. Блины были сухими, как подошва. Без масла, без сметаны, без варенья — просто тесто, жаренное на подгоревшем подсолнечном масле.
Вера Николаевна ела с аппетитом, макая блин в блюдце с сахаром — потому что другого не было.
— Вкусно, — сказала она, жуя. — Я по старинке пеку. Секрет в тесте. Кефир добавляю.
«Который прокис, — мысленно добавила Ира. — То есть сквасился». Она съела один блин с трудом.
Кирилл — три, запивая чаем. В комнате повисло молчание. Телевизор вещал про очередное повышение пенсий.
— Мам, — начал Кирилл, — ты бы хоть сметаны купила или масла.
— А зачем? Я и так живу. Или вы хотели какие-то изыски? У меня пенсия — восемнадцать тысяч. Особо не разбежишься.
Ира знала, что Вера Николаевна получает пенсию уже почти двадцать лет. Тридцать лет!
За это время можно было накопить, можно было купить что-то, можно было позволить себе нормальную еду. Но вместо этого — кислое молоко и бледные блины.
— Вера Николаевна, — мягко сказала Ира, — давайте я схожу в магазин. Хотя бы к обеду что-то приготовлю. Я неплохо готовлю.
— Я сама всё приготовлю! — голос свекрови стал металлическим. — Вы гости, нечего вам по магазинам шастать. У меня всё есть. Давай чистить картошку. И курицу пожарим.
Она достала из морозилки три замороженных бедра. Магазинных, в липкой пленке.
Маленькие, какие-то чахлые. Ира посмотрела на них и прикинула: на троих — ни о чем. Кирилл один съедает на ужин полкурицы.
— Это всё? — не удержалась она.
— А что тебе еще? — насторожилась Вера Николаевна. — Жирное вредно. Мясо вредно. Я вообще его редко ем. А вам — пожалуйста, ради вас достала.
Ира взялась чистить картошку. Картошка была мелкая, в глазках, местами подгнившая — Вера Николаевна хранила ее в подполе с осени. Кирилл ушел в зал смотреть телевизор. Женщины остались вдвоем.
— Вы, наверное, там в Москве привыкли к деликатесам, — с легкой усмешкой сказала свекровь, нарезая лук.
— Мы едим обычную еду. Но нам важно, чтобы было разнообразие. И свежее.
— Свежее — это понятие растяжимое. Я вон огурцы с огорода солю. Они свежие. А вы в магазинах покупаете — одни нитраты.
Ира хотела возразить, но сдержалась. Она вспомнила, как в прошлый приезд Вера Николаевна угощала их трехдневным супом, который простоял на плите без холодильника, и уверяла, что «так даже вкуснее».
Обед прошел в тяжелой атмосфере. На столе стояла сковорода с жареной картошкой и три бедра — каждое размером с кулак ребенка.
Кирилл съел два, Ира — одно, Вера Николаевна взяла кусочек картошки и объявила, что она «вообще не голодна».
— Ты ешь, мам, — сказал Кирилл, жуя жесткое мясо.
— Я за фигурой слежу. А вы ешьте, ешьте. Вам в Москве силы нужны.
Ира с трудом проглотила свое бедро. Оно было пережаренным и безвкусным — Вера Николаевна экономила и на специях. Соль и перец — вот и вся палитра.
— Чай будете? — спросила свекровь, вставая.
— Да, пожалуйста, — ответила Ира.
Вера Николаевна поставила на стол жестяную коробку. Старую, с потертыми краями.
На крышке был изображен зайчик с морковкой. Она открыла ее. Внутри лежали конфеты — карамельки в желтых фантиках, какие-то тянучки, несколько шоколадных, но с белым налетом.
— Угощайтесь, — сказала она с какой-то странной гордостью. — К чаю самое то.
Ира протянула руку, но замерла, когда Вера Николаевна добавила будничным тоном:
— С кладбища остались. В Троицу у нас поминки были. Люди приносили, вот и осталось. А чего добру пропадать?
Ира отдернула руку. Она посмотрела на конфеты — на эти желтые фантики, на тянучки, которые, возможно, пролежали на могильном столике несколько часов под солнцем, а потом были собраны и принесены домой.
— Вы… вы принесли их с кладбища? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ну да. А что? Они же завернутые. Не пропадать же. И люди не брезгуют. Соседка моя, тетя Галя, так вообще каждый год собирает. У нее дома целый мешок таких конфет.
Кирилл, который уже взял одну карамельку и развернул ее, замер. Он посмотрел на конфету, потом на мать.
Ира видела, как в его глазах борются два чувства: желание не обидеть мать и отвращение.
— Мам, ну это… странно, — осторожно сказал он.
— Ничего странного. Поминальные конфеты — они освященные. Их даже полезно есть. И потом, вы же вон эклеры покупаете в магазине, а там масло пальмовое. А тут — домашние.
— Это не домашние, а с чужого стола, — не выдержала Ира. — С могилы.
— Ир, не начинай, — тихо сказал Кирилл.
Вера Николаевна поджала губы. Она явно обиделась. Конфеты были убраны обратно в коробку. Ира допила чай и вышла из-за стола.
— Я пойду прогуляюсь, — сказала она.
— Иди, иди, — сухо ответила свекровь. — Только к трем вернись. Борщ буду варить.
Ира вышла на улицу и глубоко вздохнула. Воздух в городе был удивительно чистым — пахло травой, пылью и далеким бензином.
Она прошла мимо той самой «Пятерочки», мимо парикмахерской «Локон», мимо аптеки.
На секунду ей захотелось сесть в первый же автобус и уехать обратно в Москву, но она сдержалась. В конце концов, они приехали всего на три дня.
Она зашла в магазин. Внутри было пусто — рабочий день, все на работе. Ира взяла корзину и начала ходить по рядам.
Свежий хлеб, молоко, сметана, масло сливочное, сыр — просто хороший, не дорогой.
Потом она увидела витрину с выпечкой: эклеры, пирожные и корзиночки. Взяла коробку на 12 штук — для всех, и зеленый чай, потому что у Веры Николаевны дома оставалось три пакетика «Принцесса Нури», и то с истекшим сроком.
У мясного прилавка она задержалась. Говядина — 1200 рублей за килограмм, как в Москве.
Она подумала, что можно взять кусок на ужин, пожарить нормальное мясо, без экономии.
Ирина вернулась в квартиру с полным пакетом. Вера Николаевна сидела на кухне и чистила свеклу для борща. Увидев пакет, она нахмурилась.
— Что это?
— Я купила кое-что к чаю. Эклеры и чай зеленый. Кирилл любит зеленый.
Ира выложила коробку на стол. Белая картонная коробка, перевязанная золотой ленточкой, выглядела на этой кухне чужой.
Эклеры — с блестящей глазурью, с кремом внутри — лежали ровными рядами. Вера Николаевна посмотрела на них так, будто увидела таракана.
— Эклеры? Зачем? Я же конфеты давала.
— Вера Николаевна, это просто сладкое. Кириллу будет приятно.
— Деньги тратите, — покачала головой свекровь. — В Москве, наверное, зарплаты большие, раз вы так сорите.
— Купить гостинцев — это нормально, — Ира начала раздражаться.
— А что еще купила?
Ира выложила продукты на стол: молоко, масло, сыр, сметану.
— Сметану! — воскликнула Вера Николаевна с таким видом, будто Ира принесла бомбу. — У меня есть сметана! В погребе стоит трехлитровая банка, прошлогодняя.
— Прошлогодняя? — переспросила Ира, надеясь, что ослышалась.
— Ну да, с августа. Она уже скислась, но для борща пойдет.
Ира закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
— А еще я смотрела говядину, — сказала она, пытаясь перевести тему. — 1200 рублей килограмм. Примерно как у нас. Думала, может, купить на ужин.
Лицо Веры Николаевны перекосило. Левый глаз дернулся, а губы сжались в тонкую нитку.
— Говядину? — переспросила она с ужасом в голосе. — Тысячу двести рублей?!
— За килограмм, да.
— А я вот только свинину покупаю! — отрезала Вера Николаевна, словно это было исчерпывающим аргументом. — Свинина дешевле и жирнее, значит, наваристее. А говядина — это баловство.
— Но говядина вкуснее.
— Вкуснее? У нас в городе мясокомбинат свой, свинина свежая. А говядину хрен знает где берут. Может, старую корову продали.
Ира поняла, что спорить со свекровью бесполезно. Она закрыла пакет и убрала продукты в холодильник. Эклеры поставила на стол.
— Давайте чай пить, — сказала она как можно более миролюбиво.
— Ешьте сами свои эклеры, — буркнула Вера Николаевна и демонстративно взяла с блюдца конфету с кладбища и сунула в рот.
Они пили чай втроем. Кирилл съел три эклера и похвалил. Вера Николаевна не взяла ни одного.
Ира налила себе зеленого чая, и это было первым по-настоящему вкусным напитком за последние сутки.
Вечером, когда Вера Николаевна ушла в свою комнату смотреть сериал, Ира и Кирилл остались на кухне.
Ира мыла посуду, Кирилл сидел на табурете и крутил в руках пустую коробку из-под эклеров.
— Кира, что с ней? — спросила Ира, не оборачиваясь. — Это диагноз?
— Что именно?
— Всё. Пельмени на троих — пятнадцать штук. Блины без масла. Конфеты с кладбища. Кислое молоко, которое она называет кефиром. Сметана прошлогодняя. И эта реакция на говядину — как будто я предложила купить золотые унитазы.
Кирилл вздохнул.
— Она всегда такой была, — тихо сказал он. — В детстве я думал, что это бедность. У нас правда денег не было. Отец пил, мать тянула одна. Она экономила на всем. Я до шестого класса донашивал вещи за двоюродным братом.
— Но сейчас-то у нее есть пенсия, своя квартира и огород. Она не нищая.
— Понимаешь, Ир, это не про деньги, а про голову. Она уже не может перестроиться. Экономия стала для нее смыслом жизни. Не тратить, не покупать, не выбрасывать — это ее религия.
— Но это же ненормально! Конфеты с кладбища — это вообще за гранью.
— Она считает, что это нормально. Для нее нормально — всё пускать в дело. Ничего не выбрасывать. Она даже старые обои хранит — вдруг пригодятся. У нее в кладовке три рулона обоев из девяностых, с плесенью.
Ира выключила воду и вытерла руки.
— Я боюсь, что она нас так кормить будет все три дня. Я не смогу это есть, Кир. Я не хочу есть конфеты с поминок.
— Не ешь. Я поговорю с ней.
— Ты поговоришь? — Ира повернулась к нему. — Ты всегда говоришь, что поговоришь. А в итоге молчишь, потому что боишься ее обидеть.
— Она моя мать.
— И поэтому она может кормить тебя тухлым мясом и просроченным молоком?
Кирилл опустил голову. Он знал, что Ира права. Но многолетняя привычка не спорить с матерью сидела в нем глубоко, как заноза.
— Я схожу в магазин завтра утром сам, — сказал он наконец. — Куплю нормальной еды и приготовлю сам. Она не сможет отказать, если я буду у плиты.
— Сможет. Она найдет способ. Скажет, что ты не так солишь, или что масло слишком дорогое, или что курица в магазине «не та».
— Тогда мы просто уедем раньше.
— Мы приехали на три дня. Уедем на второй? Она обидится еще больше.
На кухне повисла тишина. Где-то за стеной Вера Николаевна смотрела сериал — доносились приглушенные голоса и музыкальная заставка.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала Ира, садясь напротив мужа. — Я ведь пытаюсь понять ее. Она пережила девяностые, привыкла выживать. Но сейчас другое время. Она могла бы жить по-человечески. И у нее есть все предпосылки. Своя трешка, огород, пенсия. Она не должна жить как нищая.
— Она и не живет как нищая. Она живет как Вера Николаевна. Для нее «по-человечески» — это когда ничего не выбрасывается, когда каждая копейка на счету, когда конфеты с кладбища — это нормально, потому что «люди же несут, значит, можно».
— Это не жизнь, а существование.
— Скажи это ей. Посмотрим, что она ответит.
Ира встала и подошла к окну. За окном был все тот же город — пятиэтажки, гаражи, бродячие собаки.
Вдалеке виднелся купол церкви. Там, на кладбище, наверное, уже давно собрали все конфеты.
— Я завтра сама куплю продукты, — сказала она твердо. — И плевать, что она скажет. Я не позволю ей диктовать, что нам есть. Мы взрослые люди, и мы сами решаем, что класть в рот.
— Ир, не ругайся с ней.
— Я не буду ругаться. Я просто сделаю так, как нужно. А если она будет смотреть на меня с этим своим перекошенным лицом — ну что же, значит, буду.
Кирилл хотел что-то сказать, но не стал. Он взял со стола последний эклер — тот, что Ира оставила ему — и съел его с видом человека, который делает это назло.
На следующее утро Ира встала в семь. Вера Николаевна уже была на кухне — пила чай с сухарем и смотрела новости.
— Доброе утро, — сказала Ира. — Я сейчас в магазин.
— Зачем? — свекровь даже не повернулась.
— Купить продукты на ужин. Мы завтра уезжаем, я хочу приготовить что-то нормальное.
— У меня всё есть.
— Вера Николаевна, у вас есть три пакетика чая, кислое молоко, прошлогодняя сметана и мороженые бедра. Это не «всё». Это «ничего».
Свекровь наконец повернулась. Ее лицо стало каменным.
— Я всю жизнь так живу. И ничего, не умерла. И сына вырастила. А вы со своими эклерами… Небось, в Москве каждый день ходите по ресторанам?
— Мы не ходим в рестораны каждый день. Но мы едим свежую еду. Без плесени. Без сомнительных конфет.
— Ах, сомнительных! — Вера Николаевна вскочила. — Это вы про поминальные? Так они освященные! В церкви были!
— Они лежали на могиле. По ним муравьи ползали.
— Не ползали! Я их в коробке держала!
— В той коробке, где раньше хранилась морковка?
Вера Николаевна открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в кухню вошел Кирилл. Он был без футболки, лохматый, но глаза у него были решительные.
— Мам, — сказал он. — Ира права. Давай сегодня я готовлю. Я куплю всё сам. И мы нормально поужинаем. Без скандалов.
— Это я, по-твоему, устраиваю скандал? — голос Веры Николаевны задрожал. — Я для вас стараюсь! Пеку, жарю, экономлю! А вы… вы меня не уважаете!
— Мам, уважение — это не когда мы едим просрочку, чтобы тебя не обидеть. Уважение — это когда мы говорим правду. Ты повернутая на всю голову! Ты на еде экономишь, хотя у тебя есть деньги. Ты конфеты с могил домой тащишь. Это ненормально.
Повисла гробовая тишина. Ира смотрела на мужа с изумлением — она не ожидала от него такой прямоты. Вера Николаевна стояла, прижав руки к груди, и губы у нее тряслись.
— Ты… ты называешь меня больной? — прошептала она. — Сын родной?
— Я называю вещи своими именами, мама. Я люблю тебя, но больше не буду есть твои блины без масла и пить кислое молоко. И Иру не заставлю.
Он взял со стола ключи от квартиры и вышел. Ира услышала, как хлопнула входная дверь.
Вера Николаевна села на табурет и заплакала. Ира почувствовала на секунду укол совести. Потом она подошла к свекрови и положила руку ей на плечо:
— Вера Николаевна, мы не хотим вас обидеть. Мы хотим, чтобы вы жили лучше. Пожалуйста, просто разрешите нам сегодня приготовить ужин для вас.
Свекровь долго молчала, а потом едва заметно кивнула. Кирилл вернулся через полчаса с двумя полными пакетами.
В них были свежие овощи, курица, сметана, масло, сыр, фрукты и нормальный кофе — «Нескафе», который он нашел в том же магазине.
Ира приготовила ужин: запеченную курицу с картофелем, салат, нарезала сыр и колбасу — нормальными кусками, не пластиками.
Вера Николаевна вошла на кухню, когда Ира заканчивала нарезать салат. Она остановилась в дверях, окинула взглядом стол — курица, румяная, с золотистой корочкой, картофель дольками, присыпанный розмарином, тарелка с толстыми ломтями сыра и колбасы, масло в масленке, сметана в новой баночке. Губы её снова сжались, но на этот раз она промолчала.
— Садитесь, Вера Николаевна, — сказала Ира спокойно, указывая на стул.
Свекровь села. Кирилл разлил по тарелкам бульон, который успел сварить из куриных спинок.
Вера Николаевна взяла ложку, поднесла ко рту и отхлебнула. Лицо её оставалось непроницаемым.
— Ну как? — не выдержал Кирилл.
— Солёный, — буркнула она, но принялась есть.
Ира переглянулась с мужем. За ужином никто не произнёс ни слова ни о кладбищенских конфетах, ни о прошлогодней сметане.
Вера Николаевна съела нормальную порцию курицы, взяла хлеба — свежего, из магазина — и даже попросила добавку для салата.
— А масло сливочное… вкусное, — нехотя обронила она, когда Кирилл намазал ей кусок багета.
— Это «Вкуснотеево», местное, — улыбнулась Ира. — Я специально посмотрела производителя.
После ужина Вера Николаевна ушла в свою комнату, не помыв посуду — что было совершенно на неё не похоже. Ира и Кирилл остались на кухне мыть посуду.
— Ты была права, — сказал он, не оборачиваясь. — Надо было просто с самого начала пойти в магазин, а не спрашивать разрешения.
— Она обидится, когда мы уедем. Будет плакать и говорить соседкам, что мы её не уважаем.
— Пусть. Может, задумается.
На следующий день, перед отъездом, Ира тихонько положила в сумку Веры Николаевны конверт с деньгами — десять тысяч, которые они с Кириллом заранее отложили.
*****
Автобус трясся по разбитой дороге, увозя их обратно в Москву. Ира прилипла лбом к стеклу, провожая взглядом пятиэтажки, спальные районы и тот самый купол церкви, видневшийся за гаражами. Кирилл дремал рядом.
— Кир, — тихо позвала она. — Как думаешь, она найдёт конверт?
— Найдёт, — не открывая глаз, ответил он. — И заплачет.
— А конфеты с кладбища выбросит?
— Не выбросит. Соседке отнесёт, тёте Гале. У той дома целый мешок таких.
Ира вздохнула и вдруг поняла, что не хочет переделывать Веру Николаевну. Это всё равно было невозможно.
Единственное, что можно было сделать — приезжать, привозить нормальную еду, молча ставить её в холодильник и улыбаться.
И, может быть, однажды утром Вера Николаевна сама достанет масло для блинов, а может, и нет.
Но это уже не важно. Потому что иногда любить — значит не есть конфеты с могилы, а купить свежие эклеры и поставить их на стол, даже если их никто не возьмёт.
