Пётр Иванович объявил о женитьбе в середине ноября.
Собрал детей — сына Сергея и дочь Татьяну — у себя в доме, за столом. Налил чаю. Достал пряники. Помолчал, собираясь с духом, и сказал:
— Я тут, ребята, решил. Женюсь.
Сергей поперхнулся чаем. Татьяна замерла с пряником в руке.
— В каком смысле — женишься? — переспросил Сергей.
— В прямом. Невеста есть. Надежда. С почты которая. Вдова.
— Пап, — Татьяна положила пряник обратно на блюдце. — Тебе шестьдесят пять.
— Ну и что? — Пётр Иванович пожал плечами. — Сердце ещё стучит. Руки-ноги на месте. Чего мне, в пустом доме одному сидеть?
— А она? — спросил Сергей. Голос у него стал жёстким. — Сколько ей?
— Сорок.
Повисла тишина. В печи гудело. За окном падал снег. Сергей и Татьяна переглянулись.
— Сорок, — повторил Сергей. — И у неё ребёнок. Мальчик. Одиннадцать лет. Так?
— Так. Ваня.
— И ты думаешь, ей от тебя что надо? — Сергей встал из-за стола. — Пап, ты что, совсем? Она на дом твой позарилась! На участок! Ты старый, а она молодая! Кому ты нужен?!
— Сядь, — тихо сказал Пётр Иванович.
— Не сяду! Ты просто… ты не понимаешь! Она тебя оберёт и бросит! А мы потом расхлёбывай!
— Серёж, — Пётр Иванович поднял на сына глаза. Голос был спокойный, но тяжёлый, как камень. — Я тебя вырастил. И Таню. Один. После смерти матери. Двадцать лет один. Я не просил у вас ничего. Ни денег, ни помощи. Теперь прошу одного: не мешайте. Моё дело. Моя жизнь.
— Наша тоже! — вдруг заговорила Татьяна. — Пап, это наш дом! Мы здесь выросли! А ты хочешь привести чужую женщину? С чужим ребёнком? Чтобы они тут хозяйничали?
— А вы тут хозяйничаете? — спросил Пётр Иванович. — Вы последний раз когда приезжали? В прошлом году на Пасху? И то — на два дня. Кому дом-то?
Дочь поджала губы. Сын стоял у окна и смотрел на снег.
— Значит, так, — сказал Сергей. — Если ты это сделаешь — мы с сестрой…, мы… Не звони нам, в общем. Не жди. Живи со своей Надеждой.
Он взял куртку. Татьяна — пальто. И ушли. Хлопнула дверь. Завёлся мотор. Машина уехала в город. Пётр Иванович остался один в пустом доме.
Через две недели он женился.
Свадьба была скромная. Расписались в сельсовете. Посидели с соседями. Выпили по рюмке. И всё.
Надежда переехала к Петру Ивановичу вместе с сыном. Дом у неё был свой, но старый, холодный, с прохудившейся крышей. Петров дом — крепкий, добротный, рубленый ещё его отцом. Места хватало.
Первое время было трудно. Ваня дичился. Забивался в угол, сидел с книжкой или телефоном, на Петра Ивановича смотрел исподлобья. Надежда ходила тихая, всё боялась что-то сделать не так. Пётр Иванович тоже нервничал — непривычно, когда в доме чужие люди. Да ещё мальчик. Он своих детей растил — но то было много лет назад. Теперь-то как с пацаном общаться? О чём говорить?
Но жизнь шла. Понемногу привыкали.
Пётр Иванович починил крышу. Сложил новую печь в бане. Научил Ваню колоть дрова — мальчишка сначала боялся топора, а потом втянулся. Зимой ходили вместе на лыжах. Весной — на реку, смотреть ледоход. Пётр Иванович рассказывал про лес, про зверей, про то, как раньше жили. Ваня слушал. Сначала молча. Потом начал спрашивать. Потом — смеяться.
И однажды, в мае, когда сажали картошку, Ваня сказал:
— Дядь Петь, а можно я вас папой буду звать?
Пётр Иванович оперся на лопату. Пот катился по лбу. Сердце застучало сильнее.
— Зови, — сказал он. — Если хочешь.
— Пап, — сказал Ваня. И убежал за водой.
Пётр Иванович стоял и смотрел ему вслед. К горлу подкатил ком. Он вспомнил своих — Сергея и Татьяну. Они не звонили с ноября. Ни разу. Ни на Новый год. Ни на день рождения. Сын трубку не брал — сбрасывал звонки. Дочь отвечала коротко: «Пап, извини, некогда». И всё.
Ну что ж. Сами выбрали.
Пожар случился в декабре. Ровно через год после свадьбы.
Была ночь. Пётр Иванович проснулся от едкого запаха. Дым. Густой, чёрный, он полз из-под двери. Где-то в глубине дома трещало и гудело.
— Надя! — закричал он. — Вставай! Горим!
Надежда вскочила. Закашлялась. Пётр Иванович схватил её за руку, толкнул к выходу.
— Беги на улицу! Быстро!
— А Ваня?! — закричала она. — Ваня там! В дальней комнате!
Комната Вани была в другом конце дома. И коридор, ведущий туда, уже был охвачен огнём. Пламя лизало стены. Дым валил так, что ничего не было видно.
— Беги! — крикнул Пётр Иванович и толкнул жену к двери.
Надежда выскочила на снег. А он — повернулся и пошёл в огонь.
Дым жёг глаза. Пётр Иванович пригнулся, закрыл лицо рукавом. Где-то сзади обрушилась балка. Пол под ногами трещал. Он шёл — наугад, по памяти. Дверь. Ручка раскалилась. Он рванул её.
Ваня сидел на кровати. Испуганный. В одних трусах. Глаза огромные, полные ужаса. Он не мог двигаться — застыл от страха.
— Ванька! — крикнул Пётр Иванович. — Давай ко мне! Быстро!
Мальчик очнулся, бросился к нему. Пётр Иванович схватил его в охапку, прижал к себе, прикрыл своим телом. И пошёл обратно.
Горело всё. Потолок. Стены. Пол. Он уже не видел, куда идти — только инстинкт, только чутьё старого хозяина, который знал в этом доме каждый угол. Он пробирался сквозь дым и пламя, кашляя, почти теряя сознание. Огонь хватал за одежду, лизал руки. Но он шёл.
Дверь. Снег. Воздух.
Он вывалился на улицу и рухнул.
Надежда кричала. Соседи уже бежали с вёдрами. Где-то выла сирена — пожарная машина мчалась из райцентра. Но всё это было уже неважно.
Пётр Иванович лежал на снегу, прижимая к себе Ваню, живого, целого, только перепуганного до полусмерти. На руках у него были ожоги — кожа висела лоскутами. Одежда дымилась. Но он улыбался.
— Живой, — прошептал он. — Живой, пацан.
Ваня заплакал.
В больницу Пётр Иванович попал в тот же день. Ожоги на руках. Ожог на спине. Отравление дымом. Но жить будет — сказали врачи.
Дом сгорел дотла. Соседи успели вытащить кое-какие вещи, но стены рухнули. От добротного отцовского дома остались только головешки да печная труба, торчащая из сугробов, как чёрный палец.
Надежда не отходила от мужа. Сидела в палате сутками. Меняла повязки. Кормила с ложечки. А Ваня сидел в коридоре на скрипучем стуле и ждал.
Весть о пожаре разнеслась по району быстро. Дошла и до города.
Через три дня в больницу приехали Сергей и Татьяна.
Они вошли в палату неуверенно. Остановились у двери. Сергей мял в руках шапку. Татьяна держала пакет с фруктами.
Пётр Иванович лежал на кровати. Руки забинтованы до локтей. Лицо в копоти — ещё не отмыли. Он поднял голову, увидел детей — и ничего не сказал.
Первой заговорила Татьяна:
— Пап… мы приехали.
— Вижу, — сказал он.
— Нам сказали, что ты… что ты в горящий дом зашёл. За мальчиком.
— Зашёл.
Сергей откашлялся:
— Пап… мы… В общем…
— Что — в общем? — Пётр Иванович смотрел на сына без злости, но и без тепла. — Приехали посмотреть, как старый дурак жену-то молодую послушал и дом спалил? Или как мальчишка чужой ему дороже своего добра оказался?
— Не надо, — сказала Татьяна. Голос у неё дрогнул.
— Надо, — сказал он. — Вы меня год назад предали. Отвернулись. Вычеркнули. А теперь — что? Пожар увидели — вспомнили, что отец ещё жив?
Сергей сделал шаг вперёд:
— Пап, мы… мы неправы были. Мы понять не могли. А теперь поняли. Ты… ты настоящий. Ты мужик. Ты ради чужого пацана в огонь полез. Не каждый родной отец так сделает.
— Он мне не чужой, — сказал Пётр Иванович. — Он мне — сын. И Надя мне — жена. А дом… дом новый построим. Были бы руки. И вы, если хотите, — приезжайте. Места всем хватит.
Татьяна заплакала. Подошла к кровати, наклонилась, поцеловала отца в лоб.
— Прости, папа. Прости нас.
— Ладно, — сказал он. — Чего уж теперь. Главное — все живы.
В коридоре сидел Ваня. Когда Сергей и Татьяна вышли из палаты, он поднял на них глаза. Сергей остановился. Посмотрел на мальчика. Протянул руку.
— Меня Сергей зовут. Я твой… ну, получается, брат теперь.
— А я Татьяна, — сказала дочь. — Сестра.
Ваня пожал руку. Неловко. Но улыбнулся.
К весне Пётр Иванович вышел из больницы. Руки зажили — шрамы остались, но работали. Надежда сняла на время дом у соседей. А летом начали строить новый. Всем миром. Соседи помогали. Сергей приехал в отпуск, взял в руки топор — первый раз в жизни, а ничего, справился. Татьяна приезжала по выходным. Даже Ваня таскал доски.
И вот, в августе, когда поставили стропила, Пётр Иванович отошёл в сторону и закурил трубку, глядя на то, что получалось. Новый дом. Светлый. Просторный. Не хуже прежнего.
Подошёл Сергей, встал рядом.
— Пап, я вот что хотел сказать. Ты на нас зла не держи.
— А я и не держу, — сказал Пётр Иванович. — Вы мои дети. Чего на вас злиться. Сами себе урок получили. Жизнь — она ведь не по правилам. Ты думаешь одно, а выходит другое. И любовь — она не по возрасту. И семья — не по крови. Это вы теперь понимаете?
— Понимаем, — сказал Сергей.
— Ну и хорошо.
Подошла Татьяна. Рядом с ней — Ваня. Он уже вытянулся за лето, загорел. В руках держал банку с краской.
— Пап, — сказал он Петру Ивановичу. — А наличники каким цветом красить будем?
— Белым, — сказал Пётр Иванович. — Как мать твоя велела.
И все засмеялись. Потому что мать — Надежда — действительно велела красить белым. И спорить с ней никто не решался.
Пётр Иванович стоял и смотрел на свою семью. На жену. На сыновей — того, что по крови, и того, что по сердцу. На дочь. Все вместе. Все рядом.
Огонь сжёг старый дом. Но он же и спаял то, что рассыпалось. Так бывает. Иногда нужно всё потерять, чтобы понять, что у тебя есть на самом деле.
