Телефон зазвонил в пятницу в десять утра. Я только что полила грядки и собиралась сесть за работу. На экране высветилось: «Нина Васильевна, свекровь».
— Алло, Нина Васильевна?
— Алиса, мы уже выехали. Через час будем у тебя. Поставь тесто на пироги, хотим с капустой и яйцом, как ты умеешь. И дом проветри, душно, наверное, стоял закрытый.
Я даже рот открыть не успела, а она уже отключилась. Вот так — не «здравствуй», не «удобно ли». Просто приказ. Я смотрела на телефон и чувствовала, как внутри закипает тревога. Павел на вахте, уехал две недели назад, вернётся только в воскресенье. А тут его мама, сестра Лариса с мужем и двумя детьми, и младший брат Серёжа с какой-то новой девушкой. Вся эта компания явно решила, что дача — их личный курорт.
Через час к воротам подкатили три машины. Первой выскочила Лариса, за ней поползли её дети-погодки с надувным кругом и матрасом. Свекровь вышла вальяжно, с сумкой, из которой торчало горлышко вина.
— Ой, какой воздух! — закричала золовка. — Алиска, ты чего такая хмурая? Улыбайся, мы отдыхать приехали!
— Я не знала, что вы сегодня, — тихо сказала я, принимая из рук деверя коробку, в которой звякали бутылки.
— Так мы всегда так, — отмахнулся Серёжа. — Сюрприз!
Из машин выгружали только личные вещи — купальники, полотенца, удочки. Продуктов не было совсем. Нина Васильевна оглядела участок хозяйским взглядом.
— Мы комнаты займём. Лариса с детьми в гостевой, у них детские кровати нужны. Серёжа с Леной в мансарде, там уютно. А мы с тобой, Алисочка, в твоей спальне поживём, ничего? Ты же молодая, можешь на диванчике в гостиной. Паша не обидится.
Я опешила. Это моя дача, моя спальня, а меня выселяют на диван? Но возразить не успела — Лариса уже тащила чемоданы в дом.
— Ты главное обедом займись, — крикнула она через плечо. — У Ванечки аллергия на молочное, так что отдельно ему готовь. И супчик лёгкий, нежирный. И компот. Мы с дороги устали.
Я набрала воздух, чтобы сказать, что у меня своя работа, что у меня срок сдачи проекта, но тут ко мне подошёл Серёжа.
— Сеструха, шашлычок замаринуй, а? Только свинину бери, баранину не надо — в прошлый раз жёстко получилось.
И ушёл к машине за колонкой для музыки.
Я стояла на пороге собственного дома, чувствуя, как меня планомерно превращают в бесплатную прислугу. Внутри уже гремела посуда, хохотала Лариса, дети визжали, а свекровь распоряжалась, куда поставить цветы.
Я пошла на кухню и стала месить тесто. С веранды доносился звон бокалов — они открыли моё вино, которое я берегла для особого случая. В тот момент я ещё надеялась, что это просто бестактность, что скоро они насытятся и помогут. Как же я ошибалась.
Обед прошёл быстро. Я не успела присесть, подавая салаты, горячее, нарезая хлеб, подливая компот. Когда гости доели и отодвинули тарелки, Лариса потянулась:
— Фух, хорошо. Теперь бы в тенёк. Алиса, ты посуду помой попозже, не греми. И бельё наше постирай, я в ванной кучу оставила, тут солнце — за день высохнет.
Я выронила полотенце.
— Лариса, у меня вообще-то работа. Я удалённо тружусь, у меня проекты.
— Ой, да какая там работа, — засмеялась свекровь. — Успеешь свои рисовалки. Семья важнее. Ты ж хозяйка.
Я стиснула зубы и убрала посуду. Впервые за день я вышла во двор и глотнула воздуха. Обида клокотала в горле. Я вспомнила, как два года назад мы с Павлом купили эту дачу, как я брала кредит, как сама красила забор, выбирала рассаду, обустраивала каждую мелочь. Свекровь тогда фыркала: зачем тебе дача, устанешь только. А теперь оказывается, она прекрасно знала зачем.
Второй день стал повторением первого, только хуже. В семь утра стук в дверь — свекровь требовала завтрак.
— Сырнички и кашу на воде, Пашенька так любил в детстве.
Я сделала. Потом они загорали у бассейна, а я драила мангал, готовила обед, бегала в магазин за добавкой, потому что привезённого с собой не оказалось вовсе. Серёжа с Леной заняли беседку под кинотеатр, гоняли генератор, не думая, что топливо на нуле. На мои просьбы помочь Лариса закатила глаза:
— Мы отдыхать приехали, а не горбатиться. Ты дачу купила — ты и крутись.
Я отходила в сторону, переводила дух и чувствовала, как внутри копится не просто усталость, а ярость. Под вечер я пошла в дом за водой и услышала разговор на веранде. Свекровь и Лариса сидели за столом и тихо переговаривались, думая, что меня нет.
— Ты смотри, не вздумай ей помогать, — говорила Нина Васильевна. — Привыкнет. А нам надо, чтобы она своё место знала. Нечего было Пашу на себе женить с такой квартирой и дачей. Пусть теперь отрабатывает.
— Да я и не собиралась, мам, — фыркнула Лариса. — Пусть побегает.
У меня потемнело в глазах. Значит, я не невестка, а прислуга с жилплощадью. Я тихо вышла, сердце колотилось в висках. В сарае я перевела дух, и именно тогда во мне что-то сломалось. Но не так, как они ждали. Я решила: бесплатное обслуживание закончится до ужина.
На третий день они потребовали устриц. На даче, в ста километрах от моря! И бассейн наполнить тёплой водой. Я отказалась. Лариса набросилась:
— Ты чего выпендриваешься? Ты хозяйка, обязана гостей принимать!
— Я не обязана, — спокойно сказала я. — У меня работа, я не успеваю.
Свекровь поджала губы:
— Плохая хозяйка. Не умеешь родню уважить. Паша расстроится.
В этот момент позвонил Павел. Я надеялась на поддержку, отошла в комнату, прижала трубку к уху.
— Паш, тут твоя мама и Лариса… они меня извели. Помоги, поговори с ними.
— Алиса, ну что ты начинаешь? — голос мужа был раздражённый. — Мама позвонила, говорит, ты надулась. Будь мудрее, потерпи, имей уважение. Я тут сделку заканчиваю, не отвлекай.
— Уважение? — переспросила я. — Ко мне или к ним?
— К семье! — отрезал он и бросил трубку.
Я опустилась на диван и почувствовала, как внутри всё заледенело. Муж не защитник. Он заодно с ними. Значит, меня здесь нет — есть только функция. Я встала и пошла на кухню. Поставила чайник, а в голове уже созрел план. Я улыбнулась своему отражению в начищенном чайнике. Вы хотели обслуживания? Вы его получите. Прямо сейчас и навсегда.
До ужина оставалось два часа. Я не спеша достала из холодильника лучший кусок свинины, замариновала его, приготовила салат, пожарила картофель с грибами. На веранде гости снова галдели. Они предвкушали, как я подам им ужин. В семь вечера Лариса крикнула:
— Алиса, мы голодные! Неси ужин.
Я накрыла стол на малой террасе у своей спальни: скатерть, свеча, бокал красного вина, большой кусок мяса, салат, хрустящий хлеб. Сама переоделась в лёгкое платье, будто для себя. Когда всё было готово, я вышла к гостям. Они сидели в беседке, расставив тарелки.
— А где ризотто с морепродуктами? — удивилась свекровь. — Я же заказывала.
— А ризотто не будет, — спокойно сказала я. — Ужин сегодня каждый готовит себе сам. Продукты в холодильнике.
— Что? — Лариса подскочила. — Ты с ума сошла?
— Я уволилась, — я говорила громко и чётко. — С сегодняшнего дня я не повар и не уборщица. Я хозяйка дачи, и я хочу поужинать в тишине.
Я села за свой стол, взяла нож и вилку. Отрезала кусок сочного мяса. По двору пронёсся гул возмущения. Лариса кинулась ко мне, попыталась схватить тарелку:
— Ты что вытворяешь, дрянь? Детей корми!
Я отодвинула тарелку резким движением:
— Лариса, это моя еда. Границы, знаешь ли. У твоих детей есть мать, пусть она и готовит.
Золовка замерла, открыв рот. Свекровь схватилась за сердце и начала сползать по стенке:
— Ты ответишь, дрянь… Ох, сердце…
Я посмотрела на неё и спокойно прожевала кусок мяса.
— Сердце у вас здоровое, Нина Васильевна. Выпейте воды. Или вызвать скорую? — я взяла телефон. — Прямо сейчас.
— Не надо! — взвизгнула Лариса. — Ты чего творишь, мы Паше расскажем!
— Рассказывайте, — я сделала глоток вина. — Он тоже поесть любит, но готовить не умеет. Придётся ему выбирать — мама или тарелка.
Наступила тишина. Потом Лариса развернулась и забежала в дом. Оттуда донёсся крик, хлопанье дверцей холодильника. Деверь Серёжа подошёл ко мне, лицо красное:
— Ты, это… перегибаешь. Мы же родня.
— Родня уважает друг друга, — я не подняла глаз. — А вы меня за прислугу держите. Ужина не будет. Точка.
Гости разбрелись по двору, переговариваясь в ярости. Я слышала, как Лариса с матерью решают звонить Павлу, как дети ноют, а Серёжа с Леной пытаются что-то состряпать на костре. Но у них ничего не вышло — кухню они задымили, кастрюля пригорела. Дым стоял коромыслом. Я же спокойно закончила ужин и ушла в дом, закрыла дверь на ключ.
Ночью они начали мстить. В час ночи грохот музыки разбудил меня — Серёжа включил колонку во дворе. Лариса демонстративно гремела посудой. В окно я увидела, как деверь вывалил мусорное ведро прямо посреди двора, рассыпав очистки и бумажки. Я молча достала телефон и сфотографировала всё. Знала: это пригодится.
Наутро я проснулась от вони гари. Вышла на крыльцо и обомлела. Весь двор был завален мусором, перевёрнут стол, разбит мой любимый уличный фонарь — тот самый, что я выбирала с бабушкой. На стене веранды чем-то острым нацарапано слово из трёх букв. Рядом стояла Лариса и курила.
— Доброе утро, хозяюшка, — с издевкой сказала она. — Нравится?
Я спустилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но только на миг. Взяла себя в руки. У меня были камеры. Три недели назад я установила маленькие камеры по периметру — после того как соседские мальчишки залезли в огород. Я вернулась в дом, взяла планшет, вошла в приложение. И вышла к гостям.
— Смотрите сюда, — я показала экран, где чётко было видно, как Серёжа опрокидывает фонарь, а Лариса царапает стену. — Согласно статье сто шестьдесят семь Уголовного кодекса, умышленная порча чужого имущества наказывается. Вы находитесь в моей частной собственности. Всё записано. Я сейчас звоню участковому, и мы составим акт. А потом заявление.
Лариса побелела, Серёжа выронил банку пива. Свекровь замахала руками:
— Не смей! Мы же семья!
— Семья так не поступает, — отрезала я. — Вы мне нанесли материальный ущерб и оскорбление. Я оцениваю ремонт фонаря в двадцать тысяч, не считая морального вреда. Либо вы сейчас же всё убираете и приносите извинения, либо я вызываю полицию.
Они начали галдеть, перебивая друг друга. Тогда я набрала номер участкового, с которым познакомилась на общем собрании дачников.
— Сергей Петрович, добрый день. Это Алиса, с Пятой линии. Тут родственники буянят, имущество портят, погром устроили. Выгонять в ночь не хочу, но надо зафиксировать.
— Понял, Алиса, — пробасил он. — Сейчас подъеду, разберёмся.
Я включила громкую связь. Гости затихли. Лариса отступила на шаг, в её глазах плескалась паника. Свекровь выхватила телефон и стала судорожно звонить Павлу.
— Сыночек, она полицию вызвала! Приезжай, она нас в тюрьму сажает! — заголосила она.
Я не стала мешать. Пусть знает.
Участковый приехал через полчаса. Осмотрел двор, сфотографировал фонарь и надпись, записал мои объяснения. Родственники притихли, как мыши. Сергей Петрович строго посмотрел на них:
— Ну, граждане, вы что же творите? По закону это хулиганство и порча имущества. Хозяйка вправе написать заявление. Так что решайте вопрос миром.
Лариса проблеяла:
— Это недоразумение… мы уберём…
— Убирайте, — отрезала я. — И через час чтобы духу вашего здесь не было. Вызывайте такси и уезжайте.
Свекровь попыталась давить на жалость:
— Алиса, ты разрушаешь семью, Паша тебя бросит…
— Семья — это уважение. У нас его нет. Значит, и семьи нет, — я выдержала паузу, чувствуя, как дрожит голос от напряжения. — Вон.
И они засобирались. В гробовой тишине побросали вещи в машины, Лариса пихала в сумку остатки колбасы и хлеба, Серёжа угрюмо грузил надувной матрас. Через час три машины выехали за ворота. Я стояла у калитки и смотрела, как пыль оседает на дороге. Сердце колотилось, но внутри расцветала свобода.
Я зашла во двор. Повсюду грязь, мусор, разбитый фонарь и эта уродливая надпись. Но я выдохнула. Я больше не тряпка. Я отстояла себя.
Тут же зазвонил телефон. На экране — муж.
— Я выехал. Жди. Разговор будет серьёзный, — бросил он и отключился.
Я не испугалась. У меня были доказательства. И правда.
Павел приехал вечером. Вошёл во двор, оглядел разгром, увидел надпись. Лицо перекосилось от злости.
— Ты что наделала?! Ты мать мою выгнала, опозорила перед всей роднёй! — он сжал кулаки.
— Заходи, — спокойно сказала я. — Посмотри кое-что.
Я усадила его за стол и включила на планшете нарезку с камер. Вот его мать говорит Ларисе: «Пусть знает своё место, не вздумай помогать». Вот Лариса рвёт мою книгу на мелкие клочки. Вот Серёжа крушит фонарь, и та же Лариса царапает стену. Видео шли одно за другим. Павел сидел, всё ниже опуская плечи.
— Ты их защищаешь? — спросила я, когда запись закончилась. — Хорошо. Тогда ты прямо сейчас переводишь мне стоимость ремонта фонаря и моральный ущерб. Или мы подаём на развод.
— Ты не посмеешь…
— Смотри запись ещё раз, Паш. Как они со мной, так и я с ними. Твоя мать сказала, я должна знать своё место. Я его знаю. Я хозяйка. Ты со мной или с ними?
Тишина повисла в комнате. Муж смотрел в пол, сжимая и разжимая кулаки. Потом взял телефон и набрал матери. Включил громкую связь.
— Мама, — голос его дрожал. — Ты была неправа. Извинись перед Алисой.
— Что?! — взвизгнула трубка. — Ты с ума сошёл? Из-за этой…
— Извинись! — повысил он голос. — И ноги твоей на нашей даче больше не будет. Никогда.
Свекровь разразилась криками, но Павел отключился и отбросил телефон. Я видела, как ему больно, но он сделал выбор. Мы сидели на террасе, вокруг разгром. Потом он встал, молча пошёл в сарай, принёс тряпку и ведро с водой. И начал оттирать со стены ту самую надпись. Без слов.
Я подошла, взяла вторую тряпку. Мы отмывали стену вместе, и это было важнее любых разговоров. Когда надпись исчезла, я сказала:
— Бесплатное обслуживание закончилось навсегда. Давай строить настоящую семью или не строить никакой.
Павел кивнул.
Знаете, страшно терять родню. Но ещё страшнее терять себя. В тот вечер я впервые за долгое время спала спокойно. А вы бы смогли так же?
