Нина сняла с плиты чугунную сковороду, подождала, пока стечёт лишнее масло, и только потом переложила котлеты на тарелку — по одной, придерживая лопаткой, чтобы не развалились. Масло ещё потрескивало. На подоконнике остывал противень с луком для завтрашнего супа, у батареи сохли выстиранные Аркадиевы рубашки — три белых и одна голубая, все с одинаковыми острыми воротничками, которые он велел крахмалить. Пахло жареным и немного — стиральным порошком, тем самым, дорогим, с запахом «альпийской свежести», хотя никакими Альпами тут, конечно, не пахло, а пахло обыкновенной квартирой на седьмом этаже панельного дома, где они прожили девятнадцать лет.
Она услышала, как поворачивается ключ, и по звуку сразу поняла: сегодня он в настроении. Ключ вошёл резко, дверь хлопнула, в прихожей звякнули брошенные на тумбу ключи от машины.
— Нина! — крикнул он из коридора. — Ты дома?
— Дома, — отозвалась она. — Ужин почти готов.
Аркадий вошёл на кухню, не сняв ботинки, чего она терпеть не могла, но сегодня промолчала. Он был красный, довольный, галстук ослаблен, в руке — бутылка коньяка, которую он держал за горлышко как трофей.
— Ты не поверишь, — сказал он и поставил бутылку на стол с таким стуком, будто вбивал гвоздь. — Меня ввели в совет директоров.
Нина вытерла руки о полотенце.
— Поздравляю, — сказала она. — Это ведь то, чего ты хотел.
— «Поздравляю», — передразнил он. — Ты вообще понимаешь, что это значит? Совет директоров, Нина. Не начальник отдела, не зам, а совет. Люди, которые решают, куда пойдут миллиарды. Я теперь один из них.
— Я рада за тебя, — сказала она и стала накрывать на стол. Достала тарелки, две вилки, положила хлеб в плетёную корзинку, которую сама сшила изнутри полотняным чехлом. — Садись, поешь. Котлеты горячие.
Он посмотрел на тарелку с котлетами так, будто впервые её увидел.
— Котлеты, — повторил он. — Нина. Ты вообще слышишь, что я говорю? Я теперь в совете директоров, а ты мне — котлеты.
— А что я должна тебе подать? — спросила она спокойно. — У нас есть котлеты. Есть картошка. Есть салат.
Он сел, но есть не стал. Налил себе коньяка в чайную чашку, потому что рюмки надо было доставать из серванта, а ему было лень, выпил залпом и поморщился.
— Понимаешь, в чём дело, — начал он, и Нина по интонации поняла, что сейчас будет то, ради чего он и принёс коньяк. — Я долго думал. Правда, долго. Может, полгода уже думаю. И вот сегодня всё окончательно встало на свои места.
— Что встало?
— Мы разные, Нина. Совсем разные. Ты вот погляди на себя. — Он обвёл её рукой, от растрёпанного пучка до фартука в мелкий цветочек. — И на меня погляди.
Нина села напротив. Сложила руки на коленях.
— Ты что хочешь сказать, Аркадий?
Он помолчал, наслаждаясь моментом, потом сказал — медленно, чтобы каждое слово дошло:
— Слушай, деревня. Я теперь в совете директоров, ты не соответствуешь моему уровню, так что — развод.
Он сказал это гордо. Откинулся на спинку стула, скрестил руки, посмотрел на неё сверху вниз, хотя сидел, — и всё равно ухитрился посмотреть сверху вниз.
Нина не ответила сразу. Она взяла вилку, поправила её рядом с тарелкой, чтобы лежала ровно, и только потом подняла глаза.
— Значит, деревня, — сказала она.
— Не обижайся. Это же правда. Ты сама из деревни, из этой своей… как её… Черемшанки. Ты корову доила, ты в резиновых сапогах по грязи ходила. И это нормально, это твоё. Но я-то вырос. Я поднялся. А ты осталась там же, где была. Ты со мной только тянешь меня вниз.
— Чем же я тебя тяну?
— Всем! — Он даже привстал. — Тем, как ты одеваешься. Тем, как ты говоришь. Тем, что ты на корпоратив прошлый раз пришла в этом своём платье, помнишь? Все жёны как жёны, а ты — как будто в сельский клуб собралась.
Нина помнила это платье. Тёмно-синее, с маленьким кружевным воротничком, она купила его в приличном магазине и долго выбирала. Ей оно нравилось. Но она не стала об этом говорить.
— И давно ты так думаешь? — спросила она.
— Я же сказал. Полгода. Может, больше. С тех пор, как меня в замы поставили, я стал по-другому на многое смотреть. Начал видеть, кто чего стоит. У нас там в холдинге такие люди, Нина. Умные. Хваткие. Жёны у них — бизнес-леди, языки знают, в теннис играют, на форумы ездят. А приведёшь тебя — и стыдно.
— Стыдно, — повторила Нина. Не спросила, а именно повторила, будто пробовала слово на вкус.
— Ну а как ты хочешь? Я не со зла. Я констатирую факт. Вон в прошлом месяце банкет был, я тебя не взял, помнишь? Сказал — командировка. А не было никакой командировки. Я просто не хотел, чтоб ты там сидела и молчала весь вечер, как… как не знаю кто.
— Как деревня, — подсказала она.
— Ну зачем ты так.
— Так это ж не я так. Это ты так.
Аркадий поморщился, будто она сказала что-то неприличное.
— Ты вот всё цепляешься за слова, — сказал он. — А надо смотреть шире. Я тебе о жизни говорю, о будущем. У меня теперь другой круг, другие возможности. Я не могу с этим кругом появляться с женщиной, которая… — Он поискал слово. — Которая борщ варит и сериалы смотрит.
— Я не смотрю сериалы, — тихо сказала Нина.
— Ну неважно. Образно.
Он налил себе ещё коньяка, выпил, и его повело на откровенность — так с ним всегда бывало после третьей.
— Ты пойми, Нина. Я всю жизнь тянулся. Из ничего себя сделал. Родители — учителя, копейки, я в институт в одних штанах ходил. И я пробился. Локтями, головой, чем хочешь. Я эту жизнь, — он постучал пальцем по столу, — вот этими руками выстроил. А ты… ты просто рядом стояла. Тебе всё готовое досталось.
Нина хотела было напомнить, кто эти руки девятнадцать лет обстирывал и кормил, кто ночами не спал, когда он свою диссертацию писал и на неё же орал, что чай холодный. Но не стала. Она давно заметила: чем спокойнее она молчит, тем больше он говорит. А ей сейчас важно было, чтобы он говорил.
В этот момент у него зазвонил телефон. Аркадий выхватил его из кармана, глянул на экран, и лицо у него сразу переменилось — стало собранным, деловым.
— Да, Игорь Семёныч. Да. Слушаю вас.
Он встал, отошёл к окну, будто Нина могла помешать. Но кухня маленькая, восемь метров, и она всё слышала.
— Да, я в курсе… Нет, по последним участкам вопрос открытый… Черемшанка, да… Там, насколько я знаю, один собственник упёрся, не продаёт… Да, я понимаю, что без него дорога не идёт… Игорь Семёныч, ну я же только сегодня в совет вошёл, дайте разобраться… Хорошо. Хорошо. К понедельнику подниму все бумаги, узнаю, кто держатель этого участка, и выйду на него лично. Всё сделаю. До свидания.
Он положил трубку и постоял ещё немного у окна, потирая переносицу. Потом обернулся к Нине — уже другой, важный, с новостью, которую распирало рассказать.
— Вот видишь, — сказал он. — Это председатель звонил. У нас там один хмырь в деревне участок не отдаёт, весь проект тормозит. Мне поручили разрулить. Мне! В первый же день. Понимаешь теперь, какого уровня вопросы я решаю?
— Понимаю, — сказала Нина. — А что за участок-то?
— Да я толком не знаю. Двенадцать гектаров вроде. Вдоль трассы, под Екатеринбургом, в какой-то дыре. Черемшанка, что ли. — Он усмехнулся. — Слушай, а это ж, кажется, ваша деревня? Ну надо же, совпадение. Вот тесен мир.
— Тесен, — согласилась Нина. — И кто же этот хмырь, не сказали?
— Да какой-то держатель пая. Скупщики наши полгода к нему подобраться не могут. Ну ничего, я подберусь. Я умею. — Он самодовольно допил коньяк. — Найду этого деда, надавлю где надо, и подпишет как миленький. У каждого своя цена, Нина, запомни. У каждого.
— У каждого своя цена, — повторила она задумчиво и снова села за стол. — Значит, поручили тебе разрулить. В первый же день.
— В первый же день, — гордо подтвердил он, не заметив, каким тоном она это сказала.
— А раньше не думал? — спросила она вдруг совсем о другом. — Когда я тебя после института кормила, пока ты работу искал? Когда ты в аспирантуре сидел, а я на двух работах? Тоже деревня была?
Он махнул рукой.
— Ну вот, началось. Я так и знал, что ты начнёшь мне тыкать прошлым. Да, ты помогала. Спасибо тебе. Но это было давно, Нина. Люди меняются. Я изменился, а ты — нет. И теперь мы просто не пара.
— Хорошо, — сказала она.
Он не ожидал этого «хорошо». Он ждал слёз, крика, может, что она схватит его за рукав. Она столько лет была тихой, что он привык считать её тихой навсегда. А тут — «хорошо».
— Что «хорошо»? — насторожился он.
— Хорошо, что ты сказал прямо. Я, честно говоря, тоже давно чувствовала, что тебе со мной тесно. Ты последний год приходил и молчал. Или в телефон смотрел. Я думала — устаёшь. А оно вон что.
— Ну вот видишь. — Он обрадовался, что обошлось без сцены. — Ты же умная женщина. По-своему. Ты всё понимаешь.
— Понимаю, — кивнула Нина. — А как ты хочешь разделить?
Он снова налил себе коньяка, теперь уже увереннее.
— По-честному, Нина. Я не хочу тебя обидеть. Квартиру эту мы вместе наживали, значит, пополам. Но ты же понимаешь, что тебе одной такая большая квартира ни к чему. Ты можешь взять свою половину деньгами и купить себе что-нибудь поскромнее. А ещё лучше — вернуться в свою Черемшанку. Там дом бабкин стоит, чего ему пустовать. Будешь огород сажать, воздух свежий, тебе понравится.
— В Черемшанку, — повторила Нина.
— А что? Тебе там самое место. Честное слово, без обид. Ты там будешь счастливее, чем здесь. Ты городская-то так и не стала, за столько лет. Как была деревенская, так и осталась.
Нина встала, подошла к окну. За стеклом горели окна соседнего дома, во дворе кто-то выгуливал собаку, у подъезда стояла машина Аркадия — новая, чёрная, он взял её в кредит три месяца назад, к повышению готовился.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я тебе сейчас одну вещь расскажу. А ты дослушай до конца, ладно? Не перебивай.
— Ну давай, — снисходительно разрешил он.
— Ты помнишь мою бабушку? Евдокию Тимофеевну?
— Ну помню. Померла лет пять назад. Мы на похороны ездили, я тогда ещё колесо пробил на этой вашей дороге.
— Шесть лет назад, — поправила Нина. — И дорога не наша, дорога государственная, просто её никто не чинит. Так вот. Бабушка после себя оставила дом и участок. Ты его видел — за домом огород, потом сад, потом поле идёт до самой реки. Помнишь поле?
— Помню какое-то поле. И что?
— А то, что это поле — тоже бабушкино было. Она его в девяностые оформила, когда паи раздавали. Двенадцать гектаров, Аркадий. Земля сельхозназначения, но вдоль трассы. И всё это по завещанию перешло мне. Только мне. Ни тебе, ни кому.
Аркадий медленно поднял голову. На лице у него что-то дрогнуло — как будто где-то в глубине наконец сложились две половинки.
— Сколько? — переспросил он.
— Двенадцать гектаров.
— Вдоль трассы… под Екатеринбургом… — проговорил он, и голос сел. — Черемшанка.
— Черемшанка, — подтвердила Нина.
Он посмотрел на телефон, который всё ещё лежал у него в руке, потом на неё. И назад на телефон.
— Тот хмырь, — сказал он одними губами. — Который участок не отдаёт. Держатель пая, которого скупщики полгода найти не могут… Это…
— Это я, — спокойно сказала Нина. — Держательница пая. Только я не хмырь и не дед. Я — деревня, которую ты сегодня выгоняешь из дома. Тот самый последний участок, без которого у вас не идёт дорога к терминалу. Тебе же сам председатель час назад сказал: найди этого собственника, выйди на него лично. Ну вот. Ты вышел. Мы даже ужинаем вместе.
Он замер с телефоном в руке.
— Что ты несёшь? — сказал он, но это был уже не вопрос, а попытка удержаться за что-то знакомое.
— Ты сам полгода назад за ужином хвастался. Помнишь? Что ваш холдинг заходит на большой проект — логистический комплекс под Екатеринбургом. Распределительный центр, склады, всё вдоль новой трассы. Ты ещё карту мне показывал на телефоне, гордился, что вы землю скупаете. Я тогда посмотрела на карту и узнала место. Это наша Черемшанка, Аркадий. Ваш комплекс встаёт ровно на тех полях. И моё поле — вот прямо посередине.
Аркадий поставил чашку. Медленно.
— Это совпадение, — сказал он, но голос у него дрогнул.
— Может, и совпадение. Только я на всякий случай съездила туда. Ещё зимой. Поговорила с людьми. Ваши скупщики уже полгода по деревне ходят, паи выкупают. У кого пятьдесят соток, у кого гектар. А у меня двенадцать. И знаешь, что мне сказал ваш человек, который приезжал?
— Что, — почти прошептал он.
— Что без моего участка проект не собирается. Что там как раз должна пройти основная дорога к терминалу, и в обход её никак не пустить — с одной стороны река, с другой овраг. Он мне такую цену назвал, что я сначала подумала — ослышалась. А потом попросила написать на бумажке. Хочешь, покажу бумажку?
Аркадий молчал.
— Не хочешь, — сказала Нина. — Ну ладно.
Она отошла от окна, снова села за стол, напротив него, и посмотрела прямо в глаза — так, как не смотрела, кажется, все девятнадцать лет.
— Так вот, Аркадий. Ты сегодня стал членом совета директоров. Я тебя правда поздравляю, это большая должность. И одно из первых решений, которое ваш совет будет принимать, — это выкуп последних участков под тот самый комплекс. Мой участок — последний. Я навела справки: без него не будет ни дороги, ни терминала, ни премий, которые вам всем за этот проект обещаны. А продавать я его буду или нет — это решаю я. Не совет. Не ты. Я. Деревня.
Аркадий сглотнул.
— Нина, — сказал он совсем другим голосом. — Ниночка. Ты чего? Ты меня не так поняла. Я же не всерьёз про развод. Я устал сегодня, выпил, наговорил ерунды…
— Ты налил себе коньяка ещё до того, как выпить, — заметила она. — Ты домой шёл с готовым решением. Ты его полгода готовил, сам сказал.
— Ну мало ли что я сказал! Слушай, давай по-человечески. Мы столько лет вместе. Девятнадцать лет! Разве это можно вот так — из-за одного дурацкого разговора…
— Из-за одного дурацкого разговора, — согласилась Нина. — Ты прав. Из-за одного. Только это ты его начал, а не я.
Он вскочил, забегал по кухне — три шага туда, три обратно, больше некуда, кухня-то деревенская по размеру, восемь метров, как он всегда презрительно говорил.
— Хорошо, хорошо, — заговорил он быстро. — Забыли. Всё, я ничего не говорил. Никакого развода. Живём как жили. Ты права, я был неправ, извини. Просто день такой… нервный. Совет, ответственность, сама понимаешь.
— Понимаю, — кивнула Нина.
— Вот и славно. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — А насчёт участка — это же, наоборот, замечательно. Мы теперь заодно. Я в совете, ты — собственник земли. Это же… это же наш общий шанс, Нин! Ты продашь участок компании, а я изнутри пролоблирую хорошую цену. Мы такие деньги поднимем — тебе и не снилось! Купим квартиру в центре, машину тебе, дачу нормальную, не эту развалюху бабкину…
— Бабкину развалюху, — тихо повторила Нина.
— Ну ты же понимаешь, о чём я. Я в хорошем смысле.
Она смотрела на него и думала: странное дело. Ещё десять минут назад он готов был выставить её из дома в резиновых сапогах, а теперь строит планы про «мы» и «наш общий шанс». И самое смешное, что он совершенно искренен и в первом, и во втором. Он и правда так живёт: что выгодно, то и правда.
— Аркадий, — сказала она. — Сядь.
Он сел.
— Я тебе объясню, как всё будет. Только сначала спрошу одну вещь. Кристина — это кто?
Он побледнел.
— Какая Кристина?
— Из вашего совета, наверное. Или из секретариата. Не знаю. Просто ты последние два месяца во сне это имя повторяешь. Кристина, Кристиночка. Я сначала думала — по работе. А потом перестала думать.
Он открыл рот, закрыл. Потом сказал:
— Это ничего не значит.
— Я знаю, — спокойно ответила Нина. — Уже ничего.
Она поднялась, прошла в комнату и вернулась с тонкой синей папкой. Положила её на стол перед ним, но не открыла.
— Здесь документы, — сказала она. — Свидетельство о праве на наследство. Выписка из ЕГРН на участок — там кадастровый номер, площадь, категория земли, всё честь по чести. Я её месяц назад заказывала, свежая. И ещё бумажка от вашего скупщика, та самая, с ценой. Я всё держу в порядке. Я же деревенская, а у нас, у деревенских, документы всегда в порядке. Земля не терпит небрежности.
Аркадий смотрел на папку и не решался её тронуть.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец.
— А вот теперь ты правильный вопрос задал, — сказала Нина. — Раньше ты всё говорил, чего хочешь ты. А теперь спросил, чего хочу я. Это, знаешь, впервые за долгое время.
Она села, открыла папку, достала верхний лист, положила перед ним.
— Читай.
Он взял. Это была не выписка и не свидетельство. Это было заявление о расторжении брака. Заполненное. С её подписью в нужной графе. Оставалось только его поставить.
— Ты… ты уже написала? — Он поднял глаза. — Когда?
— В марте, — сказала Нина. — Я же говорю, я зимой в Черемшанку ездила. Вернулась — и написала. С тех пор оно у меня лежит. Я всё ждала, кто первый скажет вслух. Оказалось — ты. Сегодня. Спасибо, что не тянул.
Аркадий держал листок обеими руками.
— Но ты… ты же только что говорила про участок, про «мы заодно»…
— Это ты говорил «мы заодно», — поправила она. — А я слушала. Мне надо было услышать, каким ты станешь, когда узнаешь про землю. И ты стал ровно таким, каким я думала. Десять минут назад — «деревня, развод». Как только запахло деньгами — «Ниночка, наш общий шанс». Спасибо тебе, Аркадий. Ты мне очень помог. Я до сегодняшнего вечера ещё немножко сомневалась. А теперь не сомневаюсь.
Он положил листок на стол.
— Ты меня подставила, — сказал он тихо, и в голосе прорезалась злость. — Ты всё это подстроила. Знала про землю и молчала. Полгода молчала! А теперь выставляешь меня…
— Я молчала, потому что ты меня не спрашивал, — сказала Нина. — Ты вообще давно меня ни о чём не спрашивал. Ты приходил, ел, ложился спать. Я стала для тебя мебелью. Мебель ведь не спрашивают, что она думает про землю под Екатеринбургом. А мебель, между прочим, читала документы и ездила в деревню. Мебель много чего умеет, когда её перестают замечать.
Аркадий встал, отошёл к окну, повернулся к ней спиной. Нина смотрела на его затылок — знакомый, с двумя вихрами на макушке, которые он всю жизнь пытался пригладить гелем.
— И что теперь? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты продашь землю кому-то другому? Назло мне? Развалишь весь проект?
— Не знаю ещё, — честно ответила Нина. — Может, продам компании — просто не тебе, а через нотариуса, чтобы ты никаким боком. Может, придержу — говорят, если проект встанет, цена только вырастет. А может, вообще ничего не буду продавать. Оставлю поле как есть. Пусть овёс растёт. Мне, знаешь, овёс милее, чем ваши склады.
— Ты с ума сошла, — сказал он. — Такие деньги…
— Может, и сошла, — согласилась Нина. — А может, наоборот, только сейчас в ум вошла. Тут ведь как посмотреть.
Она собрала документы обратно в папку. Заявление о разводе оставила на столе, перед ним.
— Подпишешь — я завтра отнесу. Не подпишешь — я всё равно отнесу, только через суд, это дольше и противнее. Тебе выбирать. А насчёт квартиры не волнуйся: она совместно нажитая, тут я честно, пополам так пополам. Земля — моя, наследство, по закону в раздел не входит. А квартиру дели, я не жадная. Мне много не надо. Мне бы дом бабкин перебрать да крышу перекрыть.
— Ты серьёзно собралась в деревню? — Он наконец обернулся, и на лице у него было не презрение, а что-то вроде растерянности. — Ты? Насовсем?
— Пока не знаю, — сказала Нина. — Может, насовсем. Может, на лето. Я давно не решала сама, куда мне. Отвыкла. Буду учиться заново.
Она встала, убрала со стола нетронутые котлеты обратно в сковороду, накрыла крышкой.
— Есть будешь? — спросила она буднично, будто ничего и не было. — А то остынут.
Аркадий смотрел на неё и молчал. Он всё ещё держал в голове совет директоров, чёрную машину под окнами, Кристину, большой проект — и всё это как-то разом обесценилось, будто из воздушного шарика выпустили воздух. А напротив стояла женщина в фартуке в мелкий цветочек, которую он девятнадцать лет считал деревней, и оказалось, что деревня — это он. Что это он всё это время доил чужую корову и ходил в чужих сапогах по чужой грязи, а земля-то была под ней. Под ней, а не под ним.
— Нин, — сказал он. — Давай не будем горячиться. Переспим с этим. Утро вечера мудренее.
— Утро вечера мудренее, — согласилась Нина. — Ты в комнате ложись, я на кухне на диванчике. Мне тут привычнее.
Она постелила себе сама, отказавшись от его неловкой попытки помочь. Погасила свет. Аркадий ещё долго стоял в дверях, что-то хотел сказать, но так и не сказал, ушёл. Через стенку слышно было, как он ходит по комнате, берёт телефон, кладёт, снова берёт.
Один раз он приоткрыл дверь на кухню.
— Нин, — позвал он шёпотом. — Ты спишь?
Она не ответила. Не потому, что спала, — просто не хотелось больше слов. Он потоптался и закрыл дверь.
Потом он всё же позвонил кому-то. Она слышала обрывки — «нет, не сейчас», «я перезвоню», «говорю же, обстоятельства изменились». Голос был не деловой и не председательский. Мягкий, оправдывающийся. Таким голосом с председателями не разговаривают. Нина отвернулась к стене и закрыла глаза. Пусть его. Это уже была не её забота.
Ей вспомнилась бабушка Евдокия. Как та, бывало, стояла на крыльце в Черемшанке, вытирала руки о передник и говорила: «Земля, Нинка, она никуда не денется. Люди денутся, а земля — нет. Ты за землю держись, она тебя прокормит и не предаст». Нина тогда, девчонкой, отмахивалась — какая земля, ей в город хотелось, в асфальт, в огни. Уехала. Вышла замуж. Прожила девятнадцать лет в панельной коробке, где вместо поля — двор с одной чахлой рябиной. И вот на старости лет выходило, что бабушка была права. Люди делись. А земля осталась. И оказалась дороже всех людей, вместе взятых.
Нина лежала в темноте и слушала эти звуки. Ей не было ни горько, ни радостно. Было тихо. Так тихо, как бывает в Черемшанке зимой, когда снег ложится на поле и накрывает всё, и стоишь у окна, и не слышно ни машины, ни голоса, только собственное дыхание.
Утром она встала первой, как всегда. Поставила чайник. За окном светало, серое небо понемногу голубело над крышами. Она достала из серванта две чашки, подумала — и убрала одну. Налила себе чаю, села у окна.
Заявление лежало на столе там же, где она его оставила. В графе для его подписи было пусто.
Она услышала, как он проснулся, как зашлёпал по коридору. Он вошёл на кухню — помятый, невыспавшийся, в той самой голубой рубашке, которую она вчера сняла с батареи.
— Нин, — сказал он. — Я всю ночь думал.
— И что надумал? — спросила она, не отрываясь от окна.
Он подошёл к столу, но не сел сразу. Постоял, глядя на её спину.
— Знаешь, что странно? — сказал он. — Я всю ночь пытался сообразить, как теперь быть с этим участком. Как всё разрулить, чтоб и председателю угодить, и тебя не потерять. Голову сломал. А под утро вдруг понял: я ведь так ни разу и не подумал про тебя саму. Не про землю твою, не про то, чего это мне даст. А просто — про тебя. Кто ты. Чего хочешь. Мне даже неловко стало.
— Поздно спохватился, — сказала Нина без злости, просто как есть.
— Поздно, — согласился он. — Наверное, поздно.
Он сел напротив. Взял со стола ручку. Повертел в пальцах. Посмотрел на заявление, потом на неё.
— А если я не подпишу? — спросил он. — Если я скажу — давай попробуем ещё раз? По-настоящему. Я всё исправлю. Про Кристину забуду. Про совет забуду, если надо. Мы уедем куда-нибудь, начнём заново…
Нина отвернулась от окна и посмотрела на него. Долго смотрела. За девятнадцать лет она изучила это лицо лучше своего собственного. И сейчас искала на нём хоть что-нибудь, ради чего стоило бы сказать «давай попробуем». Хоть что-нибудь.
Чайник на плите тихо запел, потом засвистел. Нина встала, сняла его с огня. Свист оборвался. Стало тихо.
— Пей чай, — сказала она, ставя перед ним чашку. — Остынет.
Ручка так и осталась у него в руке. А заявление — на столе. И никто из них пока не тянулся его подписать, и никто не убирал.
За окном совсем рассвело.
