Среда. Семь вечера. Я захожу в квартиру.
Пахнет мужиком, лежащим весь день. Знаете, есть такой запах — не пот, не грязь, а именно вот это: диван, приставка, чипсы, кола, ноги в шерстяных носках. Смесь.
Из зала доносится: «пиу-пиу», «джаст ду ит», «фак» — Костя ругается по-английски, когда его убивают в «Колл оф дьюти». Он подсел на неё лет пять назад и с тех пор — как втянулся, так и не отпускает.
Я не разуваясь заглядываю на кухню.
Гора посуды. Со вчерашнего. Плюс сегодняшний завтрак. Плюс, судя по запаху, что-то с обеда — Костя себе явно жарил пельмени. Сковорода стоит на плите, в ней застыл жир и три пельменя. Разделочная доска на столе, на ней — крошки от батона и нож с маслом. На стуле висят его джинсы. Просто висят. Я оставила их утром на стирку в корзине в ванной — он их вытащил, надел, снял, повесил на стул. Зачем? Не знаю.
Я стою в прихожей. В пуховике. С пакетом из «Пятёрочки» — я по дороге заскочила, купила молока, творога, кабачок и куриное филе, чтоб на ужин что-то быстро сделать.
Костя, не отрываясь от экрана:
— О, пришла. Слушай, а что на ужин? И где мои чёрные носки, я утром не нашёл.
Он даже не повернулся.
Я стою. Молчу.
Внутри — щёлк.
Знаете, вот такое — как выключатель. Как будто где-то в груди повернули маленький тумблер. Всё, что я собиралась сказать («сейчас, разденусь, приготовлю»), — исчезло. Просто исчезло.
Я разулась. Молча. Пошла в спальню. По дороге поставила пакет из «Пятёрочки» — прямо в прихожей, на пол. Пусть стоит.
Разделась. Надела своё домашнее — не то, в котором я обычно варганю ужины, а другое, которое я купила себе месяц назад и практически не носила — пижамный костюм-двойку из «Инканто», молочный, с шёлковой отделкой. Красивый.
Взяла с тумбочки книгу — «Маленькая жизнь», Янагихара, я её начала ещё в январе и всё не могла добить, не хватало вечеров.
Открыла «Яндекс.Еду». Заказала себе роллы. «Филадельфия», «Дракон», мисо-суп, чай улун. На одного. Тысяча восемьсот двадцать. Оплатила «Тинькоффом». Дата доставки — двадцать пять — сорок минут.
Легла. Читаю.
Через час — звонок в дверь.
Костя из зала:
— Кать, курьер!
Молчу.
— Кать!
Молчу.
Он с матюгом отрывается от приставки, идёт к двери. Я слышу, как открывает. Курьер:
— Заказ на Екатерину.
— Какой заказ.
— Роллы.
— Какие роллы.
— Вот, распишитесь. С вас ничего, оплачено онлайн.
Дверь закрылась. Тишина. Долгая — секунд пятнадцать.
Костя заходит в спальню. С пакетом «Ёбидоёби» в руках. Смотрит на меня. Я смотрю в книгу. Ноль эмоций.
— Кать. Это чё?
— Роллы.
— Я вижу, что роллы. Ты чё, себе заказала?
— Да.
— А мне?
Я подняла глаза.
— А что тебе.
— Ну ты чё. Одну порцию заказала?
— Одну.
Он стоял. С пакетом. С таким лицом, как будто я ему сказала, что уезжаю жить в Аргентину.
— Кать, ты серьёзно?
— Костя. Ты хочешь есть — закажи себе. Или свари те пельмени, что у тебя на сковородке засохли.
— Кать, я тебя вообще не узнаю.
— Отдай мой заказ.
Он поставил пакет на кровать. Молча вышел. Я услышала, как он в прихожей стоит и смотрит на пакет из «Пятёрочки». Потом взял его. Понёс на кухню.
Дальше было тихо минут пять. Потом хлопнула дверь холодильника. Потом ещё раз. Потом он вернулся в зал и — я не поверила ушам — включил обратно приставку.
Я поела. Роллы были нормальные. Не супер, но нормальные. Улун — вкусный.
Легла. Дочитала главу. Уснула.
Утром — как обычно, будильник в семь. Я встала, приняла душ, сварила себе кофе. Себе. Одну чашку. Пожарила себе яичницу. Одну. Съела. Помыла свою тарелку. Свою чашку. Костина тарелка со вчерашнего завтрака так и стояла в раковине — с остатками творога, засохшими до состояния цемента. Я на неё посмотрела и не тронула.
Ушла. На работе — как обычно.
Вечером пришла — гора посуды выросла. Костина сковорода с пельменями всё там же. Джинсы всё так же висят на стуле.
Костя в зале. Приставка.
— Кать, привет. Ты чё, обиделась вчера?
— Нет.
— А что на ужин?
— Не знаю.
— В смысле не знаешь.
— Костя. Я не знаю, что у тебя на ужин.
Пауза.
— Кать, ты серьёзно, что ли.
— Абсолютно.
Пошла в спальню.
Скандал был в четверг вечером. Не сразу — ближе к десяти. Он час копил. Потом ворвался в спальню.
— Кать. Ну ты чё, сдурела?
— Нет.
— Ты неделю мне на нервы капаешь.
— Один день. Не неделю.
— Кать, ну хорош уже. Я вчера тебя не так спросил, что ли? Ну извини. Извини! Довольна?
Я закрыла книгу.
— Костя. Сядь.
Он сел. На край кровати. Скрестил руки. Как ребёнок, которого отчитывают.
— Слушай. Я работаю в тех же часах, что и ты. Восемь двадцать пять — половина шестого. Моя зарплата — сто двадцать. Твоя — сто сорок. Разница — двадцать тысяч. Это одна доставка бытовой техники или две коробки твоего протеина.
— И чё.
— И то. Что я не понимаю, почему я, придя с работы, должна тебе жарить кабачки, стирать твои носки, гладить твои рубашки, покупать тебе гель для душа и записывать тебя к стоматологу. Пока ты играешь в приставку.
— Я устал!
— А я не устала?
Он молчал.
— Костя. Я не спрашиваю, кто больше устал. Я не собираюсь мериться. Я просто говорю — так больше не будет.
— Как «так не будет»?
— Так. Я не готовлю на двоих. Я не стираю твоё. Я не убираю за тобой посуду. Я не покупаю тебе.
— Кать!
— Что.
— Ты чё, разводишься?
— Нет.
— А чё тогда?
— Тебе тридцать три года, Костя. Ты взрослый мужик. Я не твоя мать. Всё.
Он встал. Он был красный. Он реально в этот момент выглядел на четырнадцать лет.
— Значит, вот такая ты, да?
— Такая.
— Восемь лет была нормальная, а теперь.
— Восемь лет я тянула. Теперь не тяну.
— Ну и живи одна тогда!
— Я не одна. Я с тобой.
— А что это тогда?!
— Костя. Это не «одна» или «не одна». Это — по-честному. Или пятьдесят на пятьдесят. Или каждый сам за себя. Выбирай.
Он хлопнул дверью. Ушёл в зал. Приставка. До двух часов ночи. Я уснула под «пиу-пиу».
Пятница. Суббота. Воскресенье.
Я живу. Я реально — живу. Готовлю себе. Творожник по утрам с ягодами. Кабачки на пару. Куриное филе с булгуром. Не гора еды на всю семью, а — на одну меня. Порция маленькая, красивая, я её ем не на бегу, а сидя, с чаем, с книгой.
Стираю свои вещи. Загружаю машинку наполовину — раньше загружала полную, потому что там было и моё, и Костино.
Костина гора носков лежит в углу коридора. Растёт. К воскресенью она стала уже — не гора, а горища.
В воскресенье вечером я захожу на кухню за водой. Костя сидит с телефоном. Тыкает.
Я мельком через плечо смотрю в экран.
«На каком режиме стирать чёрные рубашки не садились».
Я вышла на кухню, налила воды и — в спальне уже — засмеялась. Тихо, чтоб он не слышал. С облегчением. С каким-то — тёплым чувством, знаете. Не злым. Не «наконец-то поплатился». А — «Господи, он же реально живой человек, он думает, он гуглит, он же не тупой, он просто восемь лет — не должен был думать».
В понедельник он постирал. Сам. Что-то у него там подсело — я слышала, как он ругался в ванной. Но постирал.
Во вторник он купил на «Озоне» какую-то штуку для сортировки носков. Дурацкую. Пластиковый органайзер за четыреста рублей. Не помогло, но сам факт.
В среду — сегодня — он пришёл с работы и молча вымыл всю посуду. Всю. Со сковородкой с пельменями включительно.
Мы ещё не разговаривали. Не по-настоящему. В квартире — ледяное молчание. Мы обходим друг друга, как кошки. Он говорит «доброе утро», я отвечаю «доброе». Он спрашивает: «Тебе с рынка что-нибудь?» — я говорю: «Творога, пятипроцентного». Он приносит творог. Я говорю: «Спасибо». Он говорит: «Не за что».
Мы не разведёмся. Я это знаю. Он это знает. Мы вместе с двадцати трёх лет — восемь лет уже, и он не плохой человек. Он просто — не научился. Его так дома не научили. У его мамы папа лежал на диване, а мама носилась. У него мама, если приезжает к нам в гости, до сих пор первым делом лезет на кухню и начинает готовить, и говорит мне: «Катенька, а Костеньке, ты ему борщ сваришь?» — а Костеньке тридцать три года и он сам может.
Может. Просто до этой среды не приходилось.
Сегодня — среда. Через неделю после той среды.
Я лежу в спальне, читаю. Дочитала «Маленькую жизнь» — плакала полчаса, книга страшная.
Костя входит.
— Кать.
— М.
— Слушай. Я закажу пиццу. Тебе с грибами?
Я посмотрела на него.
— С грибами. И тонкое тесто.
— Знаю.
Вышел.
Я лежу и смотрю в потолок. Не улыбаюсь. Но и не хмурюсь.
Тумблер, который щёлкнул в прошлую среду, — так и стоит в новом положении. Я его назад не поверну. Я себя знаю.
Из зала слышно: не приставка. «Ютуб». Голос: «Как правильно стирать мужские рубашки — семь ошибок, которые совершают все».
Я закрыла глаза.
Пусть смотрит.
