— Семь лет вас тут терпела! В моём доме — мои порядки!
Оксана поставила половник на подставку и обернулась. Свекровь стояла в дверях кухни, при полном параде, с эмалевой брошью-стрекозой на вороте нарядной блузки, — воскресенье, гости к обеду. Гости уже рассаживались за большим столом в комнате.
— Суп остынет, Валентина Егоровна, — сказала Оксана. — Разливать?
— Разливай, разливай! Только не залей опять доверху, у меня скатерть праздничная!
Оксана вернулась к плите. За семь лет она выучила этот дом наизусть: какой температуры свекровь любит суп — «чтоб язык не обжигало, но и не помои». Всё выучила. Один урок не выучила только — молчать в ответ.
За столом уже сидели: сестра свекрови Нинель с мужем, соседка снизу, и сам Валентинин сын — Оксанин муж, Толик. Толик сидел с краю, в новой рубашке, и увлечённо изучал этикетку на бутылке минералки, будто там был напечатан секрет мироздания.
— Толя, помоги хлеб нарезать, — попросила Оксана из кухни.
— Да пусть сидит, наработался за неделю! — отрезала свекровь. — Ты вон сама, ты помоложе.
Толик благодарно уткнулся обратно в бутылку.
Оксана нарезала хлеб. Она считала. Профессия такая — считать. Коммуналка в этой трёшке — восемь тысяч в месяц, платит она с первого дня. Продукты — на ней. Ремонт в двух комнатах, в спальне и в гостиной, где сейчас сидели гости и хвалили обои, — тоже она, сто восемьдесят тысяч, три года назад, копила с двух подработок. Свекровь тогда сказала: «Хоть какая-то от тебя польза».
— Вы кушайте, кушайте! — распоряжалась Валентина Егоровна, обходя стол. — Нинуся, тебе положить? Это я всё держу, я одна на всех тяну. Пенсия-то маленькая, а семья большая.
Оксана поставила супницу на стол и села на своё место — с самого края, напротив Толика.
Нинель, сестра свекрови, женщина обстоятельная, попробовала суп и одобрительно кивнула:
— Вкусно. Валя, ты научилась наконец.
— Да это не я, это она варила, — свекровь мотнула головой в сторону Оксаны, но так, будто сообщала о неисправном кране. — Хоть что-то делает. А то живут на всём готовеньком седьмой год, хоть бы спасибо матери сказали!
За столом стало тихо. Соседка снизу деликатно потянулась за солью.
— На всём готовеньком, — негромко повторила Оксана.
— А как же! — Валентина Егоровна повысила голос, оборачиваясь к гостям, будто вызывала свидетелей. — Вы посмотрите на неё! Я их семь лет содержу! Крыша над головой — моя! Порядки — мои! А она мне ещё в глаза смотрит!
Толик оторвался от бутылки ровно на секунду. Хозяин дома, который весь обед исполнял номер «меня здесь нет», теперь исполнял номер «а я вообще суп ем».
— Мама, ну не за столом же, — пробормотал он куда-то в тарелку.
— А что — не за столом?! Правду можно и за столом! — свекровь уже вошла в раж, брошь-стрекоза подрагивала на груди. — Ты, Оксана, запомни: мой дом — мои правила. Не нравится — скатертью дорога! Только куда ты пойдёшь-то, а? Ни кола ни двора у вас! Детей — и тех не нажили за семь лет, всё работа да работа!
Оксана положила ложку. Ровно, рядом с тарелкой.
— Детей, — сказала она.
— А что — детей?! Сорок шесть скоро, а всё пусто! — свекровь торжествовала, чувствуя, что попала. — Другие в твои годы уже внуков нянчат, а ты!..
Оксана посмотрела на неё спокойно. Потом отодвинула стул, встала и вышла в прихожую. Гости переглянулись. Свекровь победно оглядела стол — мол, видали, сбежала, крыть нечем.
Оксана вернулась через минуту. В руках у неё была тонкая папка. Она положила её на стол, рядом с супницей, и раскрыла.
— Что это ещё? — насторожилась Валентина Егоровна.
— Одобрение ипотеки, — сказала Оксана. — Двушка в новостройке на Терновского. Первый взнос внесли на той неделе. Ключи через месяц.
В комнате повисло молчание. Нинель тихо отложила вилку и придвинула её к краю тарелки.
— Съезжаем первого числа, — продолжала Оксана тем же ровным, будничным тоном, каким минуту назад просила нарезать хлеб. — А коммуналку с первого числа платите сами, Валентина Егоровна. Ваша квартира — ваши квитанции.
— Да я… да как же… — свекровь запнулась. — Восемь тыщ?! Каждый месяц?!
— Восемь двести в прошлом месяце. Отопление подняли, — Оксана достала из папки стопку квитанций, аккуратно скреплённую. — Тут за семь лет. Все оплачены. Посмотрите, чья подпись плательщика. Везде одна. Вашей нет ни на одной.
Она положила квитанции сверху на папку.
Валентина Егоровна протянула руку — не к квитанциям, а к спинке стула. Взялась. И медленно опустилась обратно на сиденье, хотя за секунду до этого уже приподнималась, чтобы навести порядок за своим столом.
— Это… это ты нарочно! При людях! — выдавила она наконец.
— Нет, — сказала Оксана. — При людях вы начали. Я только продолжила.
Соседка снизу вдруг заторопилась:
— Ой, Валентина, я побегу, у меня там плита… спасибо за обед.
Нинель поднялась следом, поправила кофту.
— Пойдём и мы, Гена, — сказала она мужу. Тот, молчаливый Гена, который весь обед сосредоточенно ел солёные огурцы и в разговоры не лез, кивнул, дожевал, встал. У двери он обернулся к свекрови и, застёгивая куртку, тихо обронил: — А коммуналку и вправду не ты платила, Валя. Я ж помню, ты сама хвасталась, что невестка тянет. — И вышел.
Толик сидел, вцепившись в бутылку минералки. Статус «в сети» у мужа сегодня так и не включился.
— Ты знал, — сказала ему Оксана. Не спросила.
— Оксан, ну я… мама же… — Толик сглотнул. — Я думал, само рассосётся.
— Рассосалось, — сказала Оксана. — Через месяц.
Она собрала папку со стола. Свекровь всё сидела на стуле, глядя на остывающую супницу. Про «содержу семью сына» она больше в тот день не сказала ни слова.
Оставшийся месяц прошёл странно тихо. Валентина Егоровна попробовала было зайти с другого края — на второй день заглянула в комнату, где Оксана паковала книги, и запричитала:
— Оксаночка, доченька, ну куда вы сорвались-то? У меня же сердце! Одна останусь, старая, больная! Кто мне воды подаст?!
— Соцработника оформите, — сказала Оксана, не отрываясь от коробки. — Или Толик пусть навещает. Он же ваш Толечка.
— Толечка! — свекровь мгновенно сменила тон. — Вот, ты слышишь, как она про сына?! Змея! Пригрела я змею! А ремонт-то?! Обои кто вешал — ты, что ли, себе домой заберёшь?!
— Обои оставлю, — сказала Оксана. — Пользуйтесь на здоровье. Бесплатно.
Свекровь хлопнула дверью так, что в серванте звякнули рюмки.
А через неделю, уже перед самым переездом, Оксана случайно услышала из кухни, как Валентина Егоровна говорит по телефону подруге — телефон свекровь держала на громкой, потому что «в ухо плохо слыхать, а руки в тесте». Голос был сладкий, обиженный, на публику:
— …да сама я, сама всё тянула, Люсь! И коммуналку, и продукты! А теперь съезжают, неблагодарные, меня одну бросают! Я ж им ремонт делала, обои финские клеила!..
Оксана вошла на кухню. Взяла с подоконника свою кружку. Свекровь увидела её, осеклась на полуслове, но трубку не отняла.
— Финские обои — двести восемьдесят рублей рулон, «Пятёрочка» напротив, — сказала Оксана негромко, но так, чтобы в трубке было слышно. — Клеила я. Чек, если надо, найду.
И вышла.
Съехали первого, как и обещала. Толик метался: то грузил коробки в машину, то садился на них и вздыхал, то звонил маме и говорил «ну ты держись». Оксана коробки таскала сама.
Новую двушку сдали в срок. Через две недели после переезда позвонила бывшая соседка снизу — та самая, что сбежала с обеда, — Оксана давала ей рецепт заливного, разговорились.
— А Валентина-то ваша, — сообщила соседка, понизив голос, — совсем закручинилась. Первую квитанцию получила — прибежала ко мне, трясёт бумажкой: «Это что, всё так дорого?! Это что, каждый месяц?!» Я говорю: а как ты думала, Валя. Она села на лавочку у подъезда и полчаса сидела. Мимо шла — сидит.
Толик звонил дважды. Первый раз жаловался, что мама заставляет его оплачивать её счётчики и «вообще ей одной тяжело». Второй раз спросил осторожно, «а как там у нас с ужином, во сколько». Оксана ответила, что ужинает когда захочет, и повесила трубку. Гена, муж Нинели, как передала та же соседка, теперь при каждом семейном сборе припоминает свояченице ту историю с квитанциями, и Валентина Егоровна за столом больше про «содержу семью сына» не заикается.
В новой прихожей Оксана достала из сумки шуруповёрт, приложила к стене крючок — на уровне своей руки, не свекровиной — и завернула первый шуруп.
