Лариса ненавидела субботние ужины у Костиных. Не из-за еды — Света готовила вкусно, просто, по-домашнему. Из-за разговоров. Разговоры там текли в одну сторону: мужчины обсуждали бизнес, политику и свои достижения, женщины мыли посуду и поддакивали. Лариса мыла и поддакивала двенадцать лет. Привыкла. Приросла.
В ту субботу собрались как обычно. Костя и Света, Димон с новой женой — пластиковой блондинкой по имени Алиса, — и ещё пара из их двора. Лариса надела синее платье, которое Рома называл «в полоску неудач», собрала волосы в пучок. Рома глянул мельком, бросил: «Готова?» — не дожидаясь ответа. Она взяла сумку, проверила, лежит ли кошелёк. Кошелёк лежал.
За столом говорили о ценах на бензин. Кто-то вспомнил, что Лариса недавно получила права. Рома хмыкнул и разрезал мясо:
— Права-то получила, а толку? Даже за бензин сама заплатить не сможет. Я её двенадцать лет кормлю, а она до сих пор зарплату свою смешную на шмотки тратит.
За столом засмеялись. Не зло, скорее по инерции — когда глава семьи шутит, положено смеяться. Лариса улыбнулась. Той самой улыбкой, которую тренировала годами: уголки вверх, глаза пустые. Положила вилку. Потянулась за салфеткой. Промокнула губы.
— Ром, ну ты загнул, — примирительно сказал Костя. — Лариса у тебя золото.
— Золото? — Рома поднял бровь. — Золото в ломбард сдают. А эта даже ужин нормальный приготовить не может, вечно какая-то диетическая трава.
Снова смех. Лариса встала, собрала тарелки, понесла на кухню. Света пошла за ней, включила воду, зашептала:
— Не обращай внимания, он же не со зла. Мужчины просто не думают, как это звучит.
— Конечно, — кивнула Лариса и принялась тереть сковороду. Тёрла долго, усердно, хотя та уже блестела.
Потом был чай. Потом — обсуждение кредитов. Рома рассказывал, как удачно взял ипотеку, какая у него кредитная история, какой лимит по карте. Лариса слушала и думала: она даже не знает, сколько у них денег. Он никогда не говорил. Давал на продукты и на детей — и всё. Крупные покупки обсуждались в формате «я решил». Она не спорила. Удобно, когда за тебя решают. Теряешь право голоса, но зато и ответственности меньше.
Между тортом и прощанием зашёл разговор о летнем отдыхе. Костя предложил снять на всех дом у моря. Скинуться. Рома кивнул:
— Мы — за. Лариска, дашь свою часть?
И подмигнул гостям.
Лариса почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не в груди — в животе, там, где живёт инстинкт. Она подняла глаза. Все смотрели на неё. Кто-то улыбался, кто-то отвёл взгляд. Алиса, блондинка, смотрела с жалостью — самой обидной, снисходительной. Лариса открыла рот, хотела отшутиться, но Рома опередил:
— Да шучу я! Какая у неё часть? Сама плати, я тебя не звал!
И заржал. Громко, запрокинув голову — точно так, как ржал двенадцать лет назад на их первой встрече. Тогда ей это казалось заразительным. Теперь — просто громко.
За столом подхватили. Смех волной прокатился от одного к другому. Лариса сидела с улыбкой — той самой, тренированной. Только на сей раз уголки губ дрогнули и опустились. Она взяла сумочку, встала.
— Я в машину. Устала.
Рома махнул рукой — иди. Она вышла в прихожую, надела пальто, задержалась у зеркала. Из зеркала смотрела женщина с серым лицом и пучком, который она ненавидела. Лариса распустила волосы, тряхнула головой. Пошла к машине. Села на пассажирское. Закрыла дверь. Тишина. Только стук сердца.
Домой ехали молча. Рома был доволен — он всегда был доволен после таких вечеров, напитавшись вниманием. Лариса смотрела в окно, считала фонари. Сто сорок три. Сто сорок четыре. В детстве она любила считать фонари в поездках с отцом. Отец говорил: «Кто насчитает больше ста, тот загадывает желание». Она всегда загадывала одно — чтобы папа не уходил в рейс. Папа всё равно уходил.
Дома разогрела молоко, напоила проснувшегося младшего, уложила обратно. Рома уже лежал в постели, листал ленту. Лариса легла рядом, повернулась спиной. Хотелось плакать, но слёзы не шли. Привычка глотать обиды дала побочный эффект — разучилась плакать. Только молча лежать и пережёвывать: «Сама плати, я тебя не звал». Он, конечно, скажет завтра, что пошутил. Что она слишком серьёзно всё воспринимает. Что у неё нет чувства юмора. Она слышала это сто раз. И сто раз соглашалась.
Но что-то сломалось. Может, улыбка Алисы. Может, слово «не звал» — будто она сама напросилась в эту жизнь, в этот брак, в этот дом, где каждая чашка куплена на его деньги. Она ведь работала. До декрета — в страховой, на нормальной должности. Потом ушла, потому что Рома сказал: «Зачем тебе мотаться, сиди с детьми, я потяну». Она села. Потянул. Только вместе с деньгами он потянул и её самоуважение — тихо, незаметно, как вор, который выносит не вещи, а смыслы.
На следующее утро Лариса встала рано. Сварила кашу. Проводила детей в школу. Открыла ноутбук. Нашла сайт по поиску работы. Обновила резюме — последний раз открывала его три года назад. Откликнулась на три вакансии. Зарплата смешная, да. Но своя.
Рома вернулся с работы поздно. Поужинал, похвалил пюре. Лариса молчала. Он не заметил. Начал рассказывать про нового клиента. Она кивала, а сама думала: «Если я получу работу, мне хватит на бензин. На отдых, может, не хватит. Но на бензин — точно».
Через неделю её взяли. Небольшая контора, документооборот, пять дней в неделю с девяти до шести. Зарплата — треть Роминой, но график позволял забирать детей из школы. Лариса объявила новость за ужином. Рома пожал плечами:
— Ну ок. Только не ной потом, что устаёшь.
Она не собиралась ныть. Она собиралась копить. Тихо, незаметно, с каждой получки откладывать тысячу. Две. Три. Открыла отдельный счёт — в другом банке, чтобы не светился в общем доступе. Назвала его «Мои деньги». Смешно звучит в сорок лет — «мои деньги». Будто ей снова двенадцать и она копит на плеер.
Первые два месяца прошли в ритме: работа, дом, уроки, ужин, постель. Рома иногда ворчал, что суп пересолен, что она стала меньше улыбаться. Лариса слушала и продолжала копить. Сумма на счёте росла медленно, но росла. И вместе с ней росло что-то внутри — не гордость, нет. Скорее, ощущение почвы под ногами. Раньше она ходила по зыбкому, как болото. Теперь под ступнями появился твёрдый островок.
Однажды вечером Рома пришёл с друзьями. Без предупреждения — просто открыл дверь и крикнул с порога:
— Лар, собери на стол! Парни заехали.
Она вышла в прихожую. Димон, Костя, ещё кто-то незнакомый. Все уже слегка навеселе. Лариса улыбнулась, пошла на кухню. Нарезала сыр, колбасу, хлеб. Открыла банку огурцов. Достала бутылку коньяка — из тех, что Рома прятал в баре для особых случаев.
Расселись. Разлили. Разговор пошёл громкий, мужской. Лариса сидела с краю, пила чай. Рома рассказывал, как он выбил скидку у поставщиков. Димон поддакивал. Костя кивал. Незнакомый — его звали Влад — молчал, смотрел на Ларису. Не нагло, не оценивающе. Просто смотрел — как смотрят на человека, а не на функцию.
— А ты чем занимаешься? — спросил он негромко, пока остальные спорили о футболе.
— Документооборот, — ответила Лариса. — Ничего интересного.
— Ну, без документооборота любой бизнес встанет.
Рома услышал. Повернулся, перебил:
— Ой, Влад, не смеши. Она у меня бумажки перебирает за копейки. Я ей говорил: не позорься, сиди дома. Всё равно ведь на мои деньги живём. Её зарплата — так, на булавки.
За столом повисла пауза. Димон хохотнул было, но осёкся, глянув на Ларису. Рома, не заметив, продолжал:
— Я ей вчера говорю: «Может, хватит уже в офис мотаться? Пользы — ноль, а дома бардак».
Лариса поставила чашку на блюдце. Звук вышел резким — тонкий фарфор ударился о керамику. Все обернулись. Она встала. Подошла к бару. Открыла дверцу. Достала папку — ту самую, которую приготовила неделю назад, но не решалась показать. Положила перед Ромой.
— Что это? — спросил он, не открывая.
— Открой.
Он открыл. Пробежал глазами по строчкам. Лицо его менялось медленно, будто кто-то стирал с него самодовольство слой за слоем.
— Это что за…
— Договор купли-продажи, — ответила Лариса спокойно. — Я купила квартиру. На свои деньги. Ты же говорил, у меня их нет. Накопила на первый взнос. Оформила ипотеку на себя. Без поручителей.
За столом стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран. Рома смотрел на бумаги, потом на жену, потом снова на бумаги. Друзья замерли. Костя ковырял вилкой край салфетки. Димон отвёл глаза. Влад, тот самый незнакомый, едва заметно улыбнулся.
— Ты серьёзно? — выдавил Рома.
— Серьёзно. И знаешь, что ещё? Квартира не наша. Моя. Личная. Ты к ней отношения не имеешь. Я купила её после того, как ты сказал при всех, что я даже за бензин заплатить не могу. Помнишь? «Сама плати, я тебя не звал». Я заплатила. За квартиру. Сама.
Рома встал. Лицо красное, дыхание частое.
— Ты с ума сошла. Какой первый взнос? Откуда деньги?
— Зарплата. Копила. Плюс подработка — брала отчёты на дом по вечерам, когда ты думал, что я сериалы смотрю. И ещё мамины серьги продала. Помнишь, ты смеялся, что они старомодные? Старомодные серьги потянули на восемьдесят тысяч. Оценили в ломбарде. В том самом, куда ты предлагал меня сдать.
Он сел. Медленно, как воздушный шар, из которого выходит воздух. Димон крякнул. Костя сказал:
— Ларис, ну это сильно.
— Сильно, — согласилась она. — И это ещё не всё.
Она вернулась к бару, достала второй документ.
— Соглашение о раздельном проживании. Юрист составил. Я подаю на развод. Дети — со мной. Алименты — по закону. Квартиру эту я купила до развода, но на личные средства, так что она неделимая. Дом — твой. Я не претендую. Живи в нём сам и плати ипотеку, раз у тебя такая прекрасная кредитная история.
Рома молчал. Смотрел на бумаги так, будто они были написаны на санскрите. Друзья зашевелились, начали прощаться — неловко, торопливо, пряча глаза. Влад задержался в дверях. Обернулся:
— Если нужна будет помощь с переездом — звоните. Я серьёзно.
И вышел. Лариса осталась стоять посреди гостиной. Рома сидел за столом, обхватив голову руками.
— Зачем? — спросил он глухо. — Зачем ты так со мной?
— Потому что ты меня не звал, — ответила Лариса. — Двенадцать лет не звал. А я жила. Теперь я позвала себя сама.
Она собрала посуду, загрузила посудомойку, включила режим «интенсивный». Прошла в спальню, достала чемодан. Сложила вещи — только свои. Детские оставила: переезжать они будут завтра, спокойно, без скандалов, после школы. Пока просто переночует у мамы.
Рома не зашёл в спальню. Слышно было, как он ходит по гостиной, то ли ругается, то ли плачет — Лариса не вслушивалась. Ей было не холодно и не горячо. Ей было нормально. Будто она сняла тесную обувь, которую носила много лет, и наконец пошевелила пальцами.
Через месяц её позвали на встречу выпускников. Она пошла — в новом костюме, с новой стрижкой, без пучка. Одноклассницы ахали, спрашивали, в чём секрет. Лариса отшучивалась: «Документооборот». Никто не понял. Она не стала объяснять. В углу зала стоял Влад — тот самый, с вечера. Подошёл, предложил кофе. Она согласилась. Они сидели до закрытия кафе, говорили о работе, о детях, о том, как странно люди иногда встречаются. Никаких обещаний. Просто разговор. Просто два взрослых человека, которым интересно друг с другом.
Лариса вернулась домой — в свою квартиру, пока пустую, пахнущую ремонтом. Включила свет. Прошла по комнатам. Остановилась у окна. За окном горели фонари. Она начала считать. Сто сорок пять. Сто сорок шесть. Остановилась. Загадала желание.
