Галина Петровна лежала на кушетке и рассказывала про внука, а я вела большим пальцем вдоль лопатки и считала про себя до восьми.
На седьмом палец прострелило. Не сильно, знакомо: от подушечки к запястью, будто кто-то дёрнул за нитку внутри руки. Я перешла на костяшки, потом на предплечье. Клиентка ничего не заметила.
— Тонечка, у вас руки железные, — сказала она в дырку кушетки.
— Не железные. Просто греются долго.
Телефон завибрировал на подоконнике второй раз. Я домяла шею, накрыла ей спину простынёй, вымыла руки и только тогда посмотрела.
Сергей. Три пропущенных.
Я перезвонила из коридора, стоя у стиральной машины, в которой крутились простыни с утреннего приёма.
— Тонь, ну ты где вечно, — сказал он вместо приветствия. — Мать звонила. Копаем первого, она с соседом договорилась, он трактором прогонит между рядами. Выезжаем тридцать первого вечером.
— Я не могу тридцать первого. У меня неделя занята, там Соловьёва после операции, ей курс нельзя рвать.
— Так я уже со Светой твоей поговорил.
Я посмотрела на дверь кабинета. За ней Галина Петровна одевалась и что-то напевала.
— В смысле поговорил?
— В прямом. Позвонил, сказал, что ты в отпуске с первого. Она сказала, перепишет людей на сентябрь. Что ты как маленькая, Тонь, каждый год одно и то же.
Света сидела на ресепшене, красила ногти и делала вид, что читает. Тетрадь записи лежала перед ней. Я подошла и открыла первую неделю августа. Поперёк моих шести имён на понедельник стояло аккуратное Светино «отпуск».
— Он сказал, вы в курсе, — сказала Света.
— Верни как было.
— Тонь, я Соловьёвой уже позвонила. Она расстроилась очень.
Я взяла карандаш и стала стирать. Резинка тащила бумагу, буквы размазывались, «отпуск» превратился в серую полосу. Под ней проступили мои имена.
***
Дома пахло клеёнкой. Сергей вытащил с балкона ящик с крышками и сидел на полу в коридоре, перебирая их, как монеты.
— Двести штук, — сказал он. — Хватит?
— На что двести?
— Мать сказала, огурцы в этом году дурные, много будет. И кабачковую надо, Ленка просила.
Кирилл сидел на кухне с телефоном и наушником в одном ухе. Я поставила чайник, вынула из сумки мазь, растёрла её по правой кисти и стала мять большой палец левой рукой. Он не разгибался до конца — миллиметра три оставалось.
— Серёж, — сказала я. — Помнишь, весной я три недели не работала.
— Ну.
— Это с прошлой копки. Я тогда десять дней подряд ведро таскала и картошку перебирала на корточках. Рука села.
Он поднял голову от крышек.
— Ты хочешь сказать, тебе картошка руки испортила?
— Я хочу сказать, что у меня в руках вся работа. Другой нет.
Он засмеялся и высыпал крышки обратно в ящик.
— Тонь, там баба Нина в семьдесят три года это ведро таскает и ничего.
— Баба Нина им не зарабатывает.
Тут в коридоре запиликал видеозвонок. Сергей поставил телефон на полку в кухне, прислонив к банке с гречкой, и на экране появилась Нина Фёдоровна в халате, на фоне занавески с петухами.
— Ну что, собираетесь? — спросила она. — Я огурцы уже в бочку заложила, вы приедете, будем перекладывать.
— Собираемся, — сказал Сергей.
— Тонь, ты соли возьми крупной, тут в магазине одна мелкая. И простыни старые, я тебе на сеновале постелю, там прохладнее.
— Нина Фёдоровна, — сказала я. — Я, наверное, в этом году не смогу. У меня рука.
Она помолчала секунды две и повернулась к камере другим боком, как разворачиваются, когда решают не расслышать.
— Что с рукой?
— Палец. Работать больно.
— Так ты его и не напрягай. Копать Серёжа будет, ты по хозяйству. Подумаешь, ручками поводила.
Кирилл вынул наушник, посмотрел на экран, потом на меня и обратно на телефон. Экран у него светился в ладонь.
Сергей взял банку с гречкой, чтобы поправить телефон, и сказал:
— Мам, всё, приедем.
Я домыла чашку, поставила её на сушилку и вышла в комнату. За спиной свекровь ещё что-то говорила про бочку.
Сын так и не поднял головы. Вот это оказалось хуже всего: не петухи на занавеске, не бочка, а семнадцатилетний парень, который слушал одним ухом и не вынул второй наушник.
***
Ночью я лежала и считала, сколько раз.
Двадцать первый август подряд. Первый был на втором году, я тогда донашивала Кирилла и сидела на грядке боком. Потом с коляской, потом с ребёнком под ногами, потом с ребёнком, который сам таскал вёдра. Десять-двенадцать дней каждый раз. Картошка, огурцы, кабачки, помидоры на банки, кастрюля на девять человек два раза в день, Ленкины дети, Ленкин муж, который приезжал в субботу с арбузом и уезжал в воскресенье.
И спина Нины Фёдоровны каждый вечер. Она ложилась на диван поперёк, задирала халат, и я мяла её сорок минут после дня на грядке. Двадцать лет. Я ни разу не сказала «не сегодня».
Утром я поехала на работу раньше, села с тетрадью и переписала неделю обратно. Шесть имён в понедельник, пять во вторник, Соловьёва в среду и пятницу. Позвонила Соловьёвой сама, извинилась, сказала, что курс будет.
Вечером я сказала мужу.
— Серёж, я не поеду.
Он в этот момент качал ногой перед телевизором и жевал.
— Куда?
— В Осинки. Я остаюсь работать.
Он повернулся, посмотрел на меня и улыбнулся так, как улыбаются на фокус, который уже видели.
— Ага. Ясно.
— Я серьёзно.
— Тонь, я тоже серьёзно. Возьми себе на дорогу свой чай в пакетиках, а то там один цейлонский.
Он встал, ушёл в спальню и вынес оттуда мою дорожную сумку, синюю, с оторванным замком на кармане. Поставил её в коридоре у стены, там она стояла каждый год с двадцать девятого числа.
— Я не поеду, — повторила я.
— Слышал.
***
В четверг я застала Кирилла на кухне одного. Он делал себе бутерброд, отламывая колбасу пальцами.
— Кирюш. Ты вчера слышал, что бабушка сказала?
— Ну.
— И как тебе?
Он пожал плечами и стал резать хлеб.
— Мам, ну она старая. Что теперь.
— Я не про неё спрашиваю. Я про тебя. Ты сидел рядом.
Он положил нож.
— А что я должен был сделать? Наорать на бабушку?
— Не наорать. Сказать. Хоть что-нибудь.
Он взял тарелку и пошёл в комнату, и уже из коридора сказал:
— Пап всё равно бы не послушал.
Я осталась с недорезанным хлебом на доске и с этой его фразой, в которой он одним движением снял с себя всё и повесил на отца.
***
В субботу позвонила Нина Фёдоровна. Сама, на мой номер, чего не делала лет пять.
— Тонечка, — сказала она голосом, который берегут для таких разговоров. — Ты не сердись на меня, я старая, что скажу — то и скажу.
— Я не сержусь.
— Я тут наклонилась к бочке и меня скрутило. Полдня лежала. Ленка приедет только в воскресенье и с детьми, от неё какая помощь. А сосед трактором прогонит и уедет, картошка так и будет лежать наверху, дожди обещают.
Я стояла у окна и смотрела, как во дворе мужик выгружает из багажника мешки.
— Нина Фёдоровна, вам надо к врачу сходить.
— Да какой врач, у нас фельдшер по вторникам. Ты приедешь, ты мне разомнёшь, ты же массажистка, тебе не трудно.
Вот тут у меня и разжалась внутри та самая пружина, на которой я двадцать лет ездила.
Тебе не трудно.
— Мне трудно, — сказала я. — У меня палец больной. Я им работаю.
— Так поводи левой.
— До свидания, Нина Фёдоровна. Врачу покажитесь.
Я нажала отбой и минут пять стояла с телефоном в руке. Потом взяла банку с маслом, налила в ладонь и стала мять себе правую кисть, как чужую, — по одной фаланге, от основания к ногтю.
***
Тридцать первого он встал в шесть, чего с ним не бывает.
Я слышала из кухни, как он носит: коробка с крышками, канистра, ящик пустых банок, пакет с солью. Потом хлопнула дверь квартиры, потом ещё раз, потом он вернулся за сыном.
Я допила кофе и пошла собираться на работу. В коридоре у стены было пусто. Синей сумки не было.
Он вынес её вниз и поставил в багажник, пока я мыла чашку.
Я спустилась во дворе в халате — я до сих пор не понимаю, как я оказалась во дворе в халате. Он стоял у открытого багажника и укладывал канистру.
— Достань мою сумку.
— Тонь, садись, поехали. Опоздаем, я к десяти хотел быть.
— Достань сумку.
Из первого подъезда вышла соседка с собакой и остановилась завязывать пакет.
— Ты что, реально решила? — Он захлопнул багажник, не доставая. — Мать со спиной лежит, картошка в поле, Ленка с двумя — а ты тут будешь спинки мять.
— Буду.
— Ты понимаешь, что я матери скажу?
— Скажи, что я работаю.
Он открыл багажник обратно, выдернул синюю сумку и бросил её на асфальт около моих тапок. Кирилл сидел на переднем сиденье и смотрел прямо перед собой, и стекло у него было поднято.
Машина выехала со двора, а я стояла с сумкой на асфальте, и соседка со своей собакой прошла мимо и сказала «доброе утро».
***
Понедельник у меня начался в девять и закончился в семь.
Шесть человек. Соловьёва после операции, с тонкой рубцовой стянутостью под лопаткой, — я вела вокруг неё сорок минут и чувствовала, как под пальцами отпускает. Потом дед с шеей. Потом девочка-парикмахер, у которой руки к тридцати годам сели, как у меня.
Я стирала простыни вечером и вешала их на балконе, две мои, не двенадцать чужих. Я ужинала стоя, из одной тарелки. В десять я легла и намазала руку, и рука впервые за месяц не тянула к ночи.
Во вторник вечером позвонил Кирилл.
— Мам, а картошку сколько варить, если она мелкая?
— Минут двадцать. Ножом ткни, если легко идёт — готово.
— Бабушка лежит. Ленка приехала и сразу с детьми на речку ушла. Пап в поле.
— А ты?
— А я вот с картошкой.
Он помолчал.
— Мам, я вчера мешки таскал. Двадцать восемь штук. У меня спина как деревянная.
— Полежи на полу минут десять, ноги на стул закинь.
— Ты серьёзно?
— Совершенно.
В среду позвонила золовка Лена, милым голосом.
— Тонь, ну ты чего в самом деле. Тут аврал полный. Мама лежит, Серёжка злой ходит, банки закатали — три вздулись сегодня, я говорю, надо было соли по норме.
— Лена, я на приёме. Мне через три минуты человека класть.
— Ну ты приезжай хоть на выходные, а? Ты же одна умеешь эти огурцы.
— Я одна умею ещё и работать.
Она сказала «ну ладно, как знаешь» и отключилась.
В четверг позвонил Сергей.
— Тонь. Приезжай в субботу. Автобус в семь двадцать, я тебя на остановке встречу.
— Нет.
— Тут реально не справляемся. Мать не встаёт толком. Я вечером картошку перебираю, руки не мои.
— Вот, — сказала я. — Руки не твои.
Он замолчал, и я слышала, как у него там на том конце скрипит дверь и лает соседская собака.
— Ты мне это доказать хотела, что ли? — спросил он наконец. — Тонь, некрасиво. При матери, при Ленке.
— Я тебе ничего не доказываю. Я тут работаю с восьми утра и мне послезавтра к девяти.
— То есть тебе чужие спины важнее семьи.
— Мне мои руки важнее твоей отчётности перед матерью.
Он положил трубку первым.
***
Они вернулись в воскресенье, на два дня раньше.
Нина Фёдоровну привезли с ними: она не могла разогнуться и села в машину боком, подложив под поясницу подушку. Её завели в нашу квартиру под руки и уложили в комнате Кирилла на его диван. Сергей внёс следом три сумки, ящик банок и поставил всё в коридоре у стены, где двадцать лет стояла моя синяя.
— Тонь, — сказал он, разуваясь. — Глянь её. Она в машине вся извелась.
Я вымыла руки, согрела их под горячей водой и вытерла. Свекровь лежала лицом к стене, в халате, задранном до лопаток. Я села на край дивана и прошла ладонью вдоль поясницы, не нажимая.
— Здесь?
— Ой.
— А тут?
— Ой, Тонечка.
Мышца справа от позвоночника стояла колом, и это я могла размять. Но ниже, у самого крестца, отдавало в ногу, и она дёргала стопой, когда я подходила близко.
Я опустила халат обратно.
— Нина Фёдоровна, вам надо к врачу. Завтра. У вас в ногу отдаёт, я с этим не работаю без снимка.
— Какой снимок, — сказала она в стену. — Ты помни, и всё пройдёт.
— Не пройдёт.
Сергей стоял в дверях с полотенцем на плече.
— Ну поводи ты ей ручками, тебе что, трудно, — сказал он.
Я встала, взяла с полки крем, поставила его свекрови на тумбочку и посмотрела на мужа.
— Завтра поликлиника, талон к неврологу. В четверг у меня одиннадцать сорок свободно, я её приму, если врач разрешит.
— Ты будешь её записывать? В тетрадку?
— Как всех.
Свекровь повернула голову от стены.
— И деньги возьмёшь?
— Как со всех, — сказала я. — Две тысячи.
В комнате стало очень тихо, и в этой тишине из кухни донеслось, как Кирилл открывает холодильник и что-то там переставляет.
***
К неврологу её отвёз Сергей. Взял отгул, отсидел с ней очередь три часа, потом ещё возил на снимок в соседний корпус.
Вечером он пришёл, сел на кухне и долго ничего не говорил. Я гладила простыни на завтра, стопка росла на табуретке.
— Там сказали, у неё это давно, — сказал он. — Что ей нельзя было наклоняться и таскать. Года три уже нельзя.
— Я знаю.
— Ты знала?
— Я ей это два лета подряд говорила. Она мне отвечала, что копать некому.
Он подпёр щёку ладонью и посмотрел, как я складываю простыню вчетверо.
— А чего мне не сказала?
Я поставила утюг на пятку.
— Серёж. Я тебе в июле про свой палец сказала. Ты мне ответил, что баба Нина в семьдесят три ведро таскает.
Он не нашёл, что на это ответить, и стал ковырять клеёнку на углу стола, где она отходила.
***
В четверг в одиннадцать сорок Нина Фёдоровна пришла в «Родник» сама, на автобусе, с внуком.
Кирилл довёл её до двери, сел в коридоре и уткнулся в телефон, но перед этим спросил у Светы, где тут вода.
Она разделась за ширмой, легла на кушетку и сорок минут молчала, только один раз сказала «полегче тут». Я работала предплечьем и костяшками, палец берегла. Потом накрыла ей поясницу простынёй и оставила полежать пять минут, как всех.
Она села, поправила халат, достала из кармана кошелёк на кнопке и отсчитала две тысячи, разгладив каждую бумажку о колено.
— Через сколько опять? — спросила она.
— Через три дня. Я вас на воскресенье запишу, на десять.
Я открыла тетрадь и вписала: «10:00 Нина Фёдоровна». Она наклонилась и посмотрела, как я это пишу, и мне показалось, что ей это понравилось больше, чем сам сеанс.
В коридоре она сказала Кириллу:
— Пойдём, я тебе в столовой пирожок куплю. Я теперь к своей массажистке хожу, по записи.
***
Картошку в тот год привезли неперебранной, и Сергей перебирал её сам на балконе, в тазу, три вечера. Три вздувшиеся банки он вынес к мусорке в пакете, чтобы я не видела, но я видела.
В сентябре свекровь ходила ко мне два раза в неделю, потом раз. Она платила и рассказывала соседкам, что у неё своя массажистка, и никогда больше не сказала при мне про ручки.
В доме поменялось немного, но заметно. Крышки уехали обратно на балкон в тот же ящик. Кирилл теперь сам себе гладит рубашки, потому что однажды я не погладила и не стала объяснять почему. Сергей научился варить картошку и до сих пор кладёт много соли.
На следующее лето мы поехали в Осинки на два дня, в субботу утром и обратно в воскресенье вечером. Я привезла крупную соль и не полезла в бочку. Копали Сергей с Кириллом и сосед за деньги, и это оказалось дешевле, чем моя рука.
Мы не помирились в том смысле, в каком мирятся в кино. Он до сих пор считает, что я могла тогда съездить хоть на неделю, потому что мать реально осталась одна с этой картошкой. И знаете, в этом месте я не всегда уверена, что была права.
