— Умная слишком стала? Деньги появились, так перед матерью мужа нос задираешь?
Людмила Марковна даже пальто не расстегнула. Она с размаху опустила на зеркальную полку в прихожей тяжелую связку ключей. Металл ударил по полировке с сухим противным стуком. Следом на паркет опустилось оцинкованное ведро, до краев наполненное серой пенной водой. Из ведра торчала половая тряпка, вырезанная из чьей-то старой фланелевой пододеяльницы.
— Людмила Марковна, положите ключи на крючок, — я сняла кухонный фартук и аккуратно повесила его на стойку. — И зачем вы притащили сюда ведро? До банкета полтора часа.
— А затем! — свекровь шумно перевела дух, стягивая шерстяной шарф. — Чтобы твои гости в грязи не сидели. Вадик! Ну чего ты там застыл, как чужой? Помоги матери пакеты занести, руки оборвались.
Из большой комнаты, шаркая тапочками, показался мой муж. Вадим старательно глядел куда-то в плинтус. В руках он держал отвертку, словно именно сейчас, за девяносто минут до моего тридцатипятилетия, в квартире срочно требовалось подтянуть дверные петли.
— Мам, ну мы же договаривались, что Полина сама все закажет, — выдавил он, не поднимая глаз. — У нее кейтеринг приедет к четырем.
— Кейтеринг у нее приедет! — передразнила Людмила Марковна, проходя прямо в сапогах на пушистый коврик. — Бутерброды эти холодные на шпажках? Траву эту заморскую за три тысячи рублей порция? С ума вы оба посходили с этими заработками. Я шесть килограммов картошки привезла, курочку домашнюю, селедочки две банки. Марина с электрички голодная приедет, тетя Вера с утра на ногах. Их твоими пирожными кормить?
— Я шеф-кондитер, Людмила Марковна. И это мой день рождения. Я сама решила, чем угощать людей.
— Ты, Полина, прежде всего хозяйка в этом доме, — отрезала она, снимая свою парадную норковую шубу и небрежно бросая ее поверх моего шерстяного кардигана на пуф. — Хотя какая ты хозяйка, прости господи. Полы в прихожей с порога серые. Вадик, неси ведро в ванную, да не расплескай.
— Шубу на плечики повесьте, — я указала на открытый шкаф. — Она мне куртку помнет.
— Ничего с твоей курткой на синтепоне не сделается, не барыня, — хмыкнула свекровь, уже деловито заглядывая в гостиную. — Стол где? Почему круглый раскладной стол к окну не придвинули? Марина с мужем не поместятся.
— Стол накрыт фуршетный, — я медленно выдохнула. — Мы не планировали сидеть стенка на стенку. Люди придут поздравить, пообщаться, выпить вина.
— За моим сыном люди голодными из гостей не уходили, — свекровь развернулась ко мне, уперев руки в бока. — Покуда я жива, никаких фуршетов тут не будет. Это что за мода — стоя жрать? Вадик, тащи табуретки с кухни!
Вадим дернулся было к двери, но перехватил мой взгляд и замер на полпути между прихожей и залом.
— Вадим, поставь табуретки на место, — произнесла я негромко. — И разуйся, пока пол окончательно не растащили.
— Ты на него не цыкай! — вскинулась Людмила Марковна. Голос ее звенел той самой металлической учительской нотой, от которой у ее сына с детства опускались плечи. — Он здесь прописан! Он законный хозяин!
— Долю законного хозяина я выкупила в декабре, — напомнила я, доставая из кармана брюк резинку и туго стягивая волосы на затылке. — Полтора миллиона рублей наличными через банковскую ячейку. По нотариальному договору. Вадим эти деньги пустил на закрытие своего автокредита. Документы в ящике стола лежат, показать?
Людмила Марковна скривилась так, будто откусила незрелый лимон. Она быстро оглянулась на сына, но тот лишь сильнее вжал голову в плечи и принялся усердно ковырять винт на дверной ручке.
— Бумажками своими не тычь мне, — процедила она тише, но с ядом. — Мужика без штанов оставила, хитростью квартиру выманила, а теперь попрекаешь? Если бы не Вадик, ты бы до сих пор по съемным углам со своими миксерами мыкалась.
— Я эту квартиру выбрала, отремонтировала и выплатила. Сама.
— Сама, сама… Слушать тошно, — свекровь махнула рукой в сторону коридора. — Ладно, некогда мне с тобой лясы точить. Там в пакете три банки майонеза и горошек. Живо открой и банку трехлитровую под огурцы достань. Гости через сорок минут на пороге будут.
— Я не буду ничего резать. Заказ приедет вовремя.
— Посмотрим, как ты запоешь, когда родня в пустые тарелки носом уткнется, — бросила она через плечо и тяжело потопала в сторону санузла. — И ведро не трогай! Я перед самым звонком коридор протру, а то срамота одна.
Дверь в ванную захлопнулась. Я подошла к трюмо, взяла тяжелую связку ключей свекрови и переложила ее на край полочки. Под связкой на темном дереве осталась свежая белесая царапина.
Майонезная сеточка на чужой скатерти
— Ой, Полинка, а что это у тебя в зале пусто, как в музее?
Тетя Вера ввалилась в квартиру первой, обдав прихожую запахом нафталина и дешевой туалетной воды. За ней боком протиснулась золовка Марина — в трикотажном платье в обтяжку и с двумя огромными пакетами из супермаркета, откуда подозрительно пахло копченой скумбрией.
— Проходите, раздевайтесь, — я посторонилась, пропуская гостей. — Вешалки справа.
— А мы со своим! — радостно оповестила Марина, плюхая пакет прямо на стеклянный журнальный столик. — Мама позвонила, говорит, у вас тут шаром покати, одни канапе с травой. Я в кулинарии курочку гриль прихватила и рулетики с сыром. Вадик, встречай сестру! Ты чего такой смурной? Юбилей у жены, радоваться надо!
Вадим неловко улыбнулся, принимая у сестры мокрый от мокрого снега пуховик.
— Да устал просто, Марин. На работе завал.
— На работе он устал, скажи лучше — заездили тебя тут, — подала голос свекровь, выходя из кухни с эмалированным тазом, в котором уже плавала мешанина из вареной колбасы и картофеля. — Проходите в зал, девочки. Я сейчас стол соберу по-человечески. Полина, ты где там? Доставай сервиз из серванта.
— Сервиз убран, — я подошла к столу в гостиной. Моя белая льняная скатерть, которую я гладила вчера до полуночи, уже была сдвинута набок. На освободившийся край Людмила Марковна постелила клеенку с блеклыми подсолнухами. — Посуда будет ресторанная, ее привезут вместе с горячим.
— Вот еще, чужие тарелки в рот тащить, — поморщилась тетя Вера, с кряхтением опускаясь на диван. — Мало ли кто из них ел. Свое надо ставить, семейное. С хрусталем, с вилочками нормальными.
— У меня нет хрусталя, тетя Вера. Есть современная посуда.
— Вот именно что — нет! — подхватила свекровь, грохая таз с салатом прямо на клеенку. — Ни сервиза путного, ни скатерти нормальной клеенчатой, чтобы жир не впитывался. Все какое-то чужое, холодное. Марина, доставай рыбу. Полина, майонез режь!
Я стояла посреди собственной комнаты, глядя на то, во что за пятнадцать минут превратилось пространство, которое я выстраивала годами. Зачем я согласилась? Ведь знала же. В прошлый вторник, когда Людмила Марковна позвонила и елейным голосом предложила «просто собраться тесным семейным кругом, без чужих людей», я смалодушничала. Сказала себе: ладно, три часа потерплю, Вадим будет спокоен, не станет неделю ходить с виноватым лицом и вздыхать по углам. Сама пустила. Сама разрешила составить список.
— Полина, я с кем разговариваю? — свекровь ткнула пальцем в пакет с майонезом. — Пачку вскрывай, уголок наискосок срежь, чтобы сеточку красивую сделать. Чего ты стоишь столбом?
— Я не просила вас приносить салат, Людмила Марковна. И скумбрию я сюда не звала.
— Ты глянь на нее, Вера! — свекровь всплеснула руками, картинно обращаясь к сестре. — Мы к ней с душой, с гостинцами, а она морду воротит! Марина полчаса в очереди на морозе за этой рыбой мерзла!
— Да ладно тебе, мам, — хмыкнула Марина, плюхаясь в кресло и вытягивая ноги. — Полинка у нас теперь важная птица. За торты по сорок тысяч берет. В интернете вон выставила свадебный трехъярусный — красотища, говорит, ручная лепка. Могла бы, кстати, племянникам на путевку в лагерь подкинуть с таких барышей, не обеднела бы.
— Торт стоит столько, сколько в него вложено сырья и труда, — спокойно ответила я. — Масло восемьдесят два процента сейчас по двести рублей за пачку, бельгийский шоколад подскочил втрое. Я работаю по четырнадцать часов в сутки, Марина. На ногах.
— Ой, подумаешь, на ногах! — фыркнула тетя Вера. — Я сорок лет на трикотажной фабрике отстояла в три смены, и ничего, живая! А тут — бисквитики помазать кремом великий труд! Вадик, налей матери морсу, что ли. Чего ты сидишь, как пришибленный?
Вадим метнулся к тумбочке, открыл графин, рука его мелко дрогнула, и несколько капель упали на светлый паркет.
— Руки дырявые, — процедила свекровь. Она схватила меня за локоть и резко потянула в сторону кухни. — Пойдем, разговор есть.
В узком простенке между холодильником и мойкой Людмила Марковна прикрыла дверь, оставив щель в два пальца. Глаза ее горели лихорадочным, сухим блеском.
— Ты что перед родней выделываешься? — зашипела она, понизив голос, но не сбавляя напора. — Хочешь меня перед Верой опозорить? Чтобы она по всему району разнесла, что у Марковны невестка гостей пустой посудой кормит?
— Я заказала запеченную форель, овощи гриль и мясное плато. Доставка будет с минуты на минуту.
— Твоя форель — баловство одно! Кости одни да кожа! — она приблизилась вплотную, обдав меня запахом лаврового листа и валидола. — Полина, семья — это когда делят не метры и чеки, а садятся за общий стол, даже если кто-то не нравится. Слышишь меня? Семья на уступках держится, а не на твоих фортелях!
Я посмотрела на ее сухие, тонкие губы. В этих словах была своя правда — та самая, вековая, вбитая советскими коммуналками и родительскими застольями. Но за этой правдой сквозило совсем другое.
— Ты думаешь, мне легко? — вдруг глухо, без привычного визга проговорила она, и пальцы ее судорожно сжались на краю кухонного стола. — Вадим от меня отдалился. Звоню — он занят, приезжаю — вы на работе. Я в своей однушке на девятом этаже сижу целыми днями, окна на пустырь выходят. Телевизор включу — голова гудит, выключу — тишина такая, хоть волком вой. Пенсия двадцать две тысячи, за квартиру отдай, на лекарства от давления отложи — и что остается? А здесь у меня сын. Я хочу прийти и видеть, что он живет в нормальном доме, где пахнет едой, а не химией твоей кондитерской! Где мать уважают, а не с секундомером у порога встречают!
Она замолчала, тяжело дыша. На секунду мне стало ее жалко — обычная старая женщина, запертая в спальном районе на окраине, никому не нужная со своими советами и тазами оливье.
— Людмила Марковна, — мягко начала я, — вас никто не гонит. Но уважение не требуют через колено.
Она тут же вскинула подбородок, словно опомнившись от минутной слабости, и жалость во мне мгновенно выгорела дотла.
— Я мать! — отчеканила она прежним победным тоном. — И я лучше знаю, как надо! А теперь бери нож и кроши колбасу. И не вздумай мне тут сцены устраивать при гостях. Я тебе не подружка с базара.
Она толкнула дверь плечом и вышла в зал, оставив меня одну возле гудящей вытяжки.
Серое мыло и синий шелк
Домофон протяжно пискнул без четверти четыре. Я подошла к панели, нажала кнопку.
— Доставка горячего, шестой этаж? — отозвался бодрый мужской голос.
— Да, поднимайтесь, квартира сорок восемь.
Я развернулась, чтобы пойти в спальню. Надо было переодеться до того, как курьер занесет термобоксы. В шкафу, на вешалке в черном непроницаемом чехле, висело мое темно-синее платье из плотного крепового шелка. Я шила его на заказ в ателье на Садовой: строгий вырез, закрытые плечи, идеальная посадка по фигуре. Двадцать четыре тысячи рублей — ровно столько мне заплатили за свадебный торт с сахарными пионами, над которым я не спала две ночи подряд, пока на пальцах лопались мозоли от кондитерского мешка.
Я открыла створку гардероба.
Чехол висел на месте. Только молния на нем была расстегнута до самого низа, а пластиковая вешалка сиротливо покачивалась от сквозняка. Платья внутри не было.
— Вадим! — позвала я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Вадим, зайди сюда.
Муж появился в дверном проеме не сразу. Он прятал руки в карманы спортивных штанов и нервно оглядывался на коридор, откуда доносился раскатистый хохот тети Веры.
— Что такое, Поль? Курьер приехал?
— Где мое платье?
— Какое платье? Синее это? — он моргнул, избегая смотреть мне в лицо. — Не знаю. Там висело.
— Оно не висит. Ты его брал?
— Зачем мне твое платье брать, Поль, ты чего? Может, ты его в химчистку отдавала?
— Я забрала его из ателье позавчера. Оно висело здесь.
Я вышла из спальни. В гостиной Марина уже громко чокалась рюмкой с матерью, разливая принесенную настойку.
— За Полиночку! — кричала Марина. — Хоть и с характером баба, но Вадику нашему под стать! Будь здорова, золовка!
Я прошла мимо них к прихожей. В нос ударил резкий, въедливый запах дешевого стирального порошка и мокрой залежалой шерсти. Возле санузла все так же стояло то самое оцинкованное ведро.
Только теперь серая мыльная жижа в нем была густо окрашена в чернильно-синий цвет.
Из мутной пены, перекинутый через ржавый край ведра, свисал широкий рукав из шелкового крепа. Подол платья был скомкан на дне, им, судя по грязи на манжете, уже успели тщательно протереть стык между плиткой и ламинатом у входной двери.
Я остановилась над ведром. На секунду вокруг стало очень тихо — так тихо, что я отчетливо услышала, как в настенных часах щелкает шестеренка.
Из кухни выплыла Людмила Марковна. В руках она держала пачку салфеток. Лицо ее выражало смесь хозяйской деловитости и легкой снисходительной укоризны.
— А, нашла? — спокойно сказала она, даже не глядя на ведро. — Я же говорила Вадику: нормальной ветоши в доме не найдешь, полы протереть нечем. В прихожей гости наследили, снег растаял, грязища по колено. Я в шкаф сунулась — тряпку какую-нибудь старую глянуть, а там мешок висит расстегнутый. Щупаю — ткань мягкая, воду отлично тянет. Я ее в ведро и сунула.
— Это шелковое платье, — мой голос прозвучал глухо, без единого обертона. — Заказное. Из ателье.
— Ой, да брось ты заливать! — свекровь отмахнулась пачкой салфеток. — Какое там ателье, тряпка синтетическая! Ни вышивки, ни блесток, мешок мешком синий. Я думала, халат какой старый валяется. Ничего с ним не случится, прополощешь потом с кондиционером.
— Вы взяли вещь из моего гардероба. Без спроса. И засунули ее в ведро с помоями.
— А ты не ори на мать! — Людмила Марковна повысила голос, мгновенно переходя в атаку. Из гостиной выглянули Марина с тетей Верой, жуя на ходу сырные рулетики. — Я для вас старалась! Чтобы люди за стол через свинарник не перешагивали! А ты из-за тряпки трагедию разыгрываешь! Вадик, ну скажи ей! Совсем твоя жена берега попутала, из-за куска материи на мать бросается!
Вадим подошел, посмотрел в ведро, на синюю пену, потом на меня. В глазах его мелькнула беспомощная тоска.
— Поль… Ну мам же не знала, — пробормотал он, теребя край футболки. — Ну ошиблась она, с кем не бывает. Мы тебе новое купим. С премии. Ну не при людях же…
— Не знала? — я повернулась к свекрови. На ее кофте темнело свежее жирное пятно от копченой рыбы.
— Не знала и знать не хочу! — отрезала Людмила Марковна, оглядывая подоспевшую группу поддержки. Марина согласно кивала, тетя Вера сокрушенно цокала языком. — Много чести — перед каждой юбкой отчитываться. Гости пришли! Звонок в дверь, курьер твой приперся. Живо принимай коробки.
Я медленно наклонилась, взяла двумя пальцами мокрый, тяжелый от мыльной жижи край шелка и вытянула платье из ведра. С него потекла грязная вода, оставляя на светлом полу темные лужи.
Тяжелый жаккард на полу
— Надела обноски и марш на кухню, нечего тут перед моими родственниками красоваться!
Людмила Марковна выкрикнула это звонко, победоносно, оглядывая притихшую залу. Она стояла в дверях гостиной, уперев кулаки в бока своего парадного шерстяного платья василькового цвета — того самого, с люрексом, которое она надевала исключительно на юбилеи и в театр.
— Стоит она, любуется! — продолжала свекровь, чувствуя полное одобрение родни. — Нацепила треники свои драные и губы надула! Ты у нас жена или кто? Гости сидят, горячее не разложено, нарезка заветрилась! Живее поворачивайся, живо на кухню, накладывай картошку! Нечего тут хозяйку из себя строить!
Тетя Вера громко хмыкнула, подкладывая себе на тарелку кусок копченой скумбрии прямо пальцами:
— И то верно, Марковна. Молодая еще перед свекровью хвостом крутить. Пусть поучится, как старших встречать.
Марина за столом пригубила настойку, насмешливо щурясь:
— Полин, ну правда, хорош дуться. Мы ж по-семейному. Метнись за хлебом, а то батон кончился.
Вадим сидел во главе стола, уставившись в свою вилку. Он видел мокрое синее месиво, которое я только что швырнула в раковину. Он знал цену этого шелка. Он знал, сколько ночей я не спала. И он молчал, втянув голову в худые плечи, словно надеялся стать невидимым.
Я не стала кричать. Я не почувствовала ни слез, ни привычной тяжести в затылке. Внутри установилась абсолютная, звенящая, морозная ясность.
Я молча шагнула в центр гостиной.
Гости даже не замолчали — Марина продолжала что-то весело строчить в телефоне, тетя Вера с хрустом переламывала хребет рыбине. Людмила Марковна победоносно улыбалась, уверенная, что бунт подавлен и невестка сейчас покорно пойдет раскладывать ее остывшую курицу по тарелкам.
Я подошла к торцу стола.
Пальцы легли на края тяжелой льняной скатерти. Той самой, с ручной мережкой, которую я берегла для сегодняшнего вечера.
— Полина, ты чего? — наконец поднял голову Вадим.
Одним резким, мощным движением снизу вверх и на себя я дернула льняное полотно.
Грохот разорвал комнату.
Тяжелая керамика разлетелась на куски, ударившись о паркет. Эмалированный таз с майонезным месивом перевернулся, шмякнув жирную белую жижу прямо на светлый ворс напольного покрытия. Бутылка настойки с глухим треском лопнула у ножки стола, заливая спиртом скумбрию, осколки тарелок, рассыпанный зеленый горошек и раздавленные рулетики.
Тетя Вера взвизгнула, поджимая ноги в войлочных тапках. Марина вскочила, выронив телефон прямо в лужу подсолнечного масла.
— Ты с ума сошла?! — взвыла Людмила Марковна, отскакивая назад, но жирные капли майонеза уже щедро окропили подол ее василькового выходного платья. — Ты что творишь, психованная?! Вадик! Она же бешеная! Вызывай скорую!
— Вон, — сказала я.
Слово упало в наступившую тишину тяжело и плоско.
— Что?! — свекровь побагровела, задыхаясь от ярости. — Ты кого выгоняешь, соплячка?! Это квартира моего сына! Вадик, скажи ей! Скажи, чье это жилье!
Вадим стоял бледный, прижавшись спиной к серванту. Губы его беззвучно шевелились, но ни одного звука из горла так и не вышло.
— Выписка из Единого государственного реестра недвижимости лежит в моем паспорте, — произнесла я, глядя прямо в круглые от бешенства глаза свекрови. — Собственник — Ковалева Полина Андреевна. Доля Вадима выкуплена по нотариальному договору купли-продажи три месяца назад. Вы находитесь в моей частной собственности без моего согласия. У вас есть ровно три минуты, чтобы забрать свои сумки и покинуть помещение.
— Да я в полицию заявлю! — завизжала Марина, отряхивая испачканный подол. — Ты людей покалечить могла! Ты стол перевернула! Мы свидетели!
— Заявляй, — я даже не повысила тон. — Заодно участковый зафиксирует умышленную порчу моего имущества стоимостью двадцать четыре тысячи рублей. Чек из ателье и выписка с карты у меня в телефоне. Платье в ведре с вашей тряпкой — прекрасная улика.
Людмила Марковна задохнулась воздухом, судорожно хватая ртом пустоту:
— Да как ты смеешь… Да мы сейчас уйдем, а Вадик с нами пойдет! Ты одна останешься, поняла?! Кому ты нужна со своими тортами, пустоцветка?! Собаку себе заведешь и сдохнешь в четырех стенах!
— Забирайте Вадика. Вместе с тапочками.
Я повернулась к прихожей. На пуфе все так же лежала ее парадная норковая шуба — гордость Людмилы Марковны, купленная три года назад в кредит, за который она до сих пор отдавала четверть своей пенсии.
Я подошла, подняла шубу за воротник двумя руками и шагнула к двери санузла.
Свекровь замерла. Лицо ее мгновенно вытянулось.
— Положи… — прошептала она, и спесь слетела с нее, как сухая шелуха. — Полина, положи шубу.
Я занесла подол из блестящего коричневого меха прямо над оцинкованным ведром, где все еще плавали мыльные пузыри и чернильная жижа от моего платья. До поверхности воды оставалось сантиметров пять.
— Ты сейчас возьмешь тряпку, Людмила Марковна, встанешь на колени и уберешь этот свинарник в зале. До единой капли майонеза.
— Ты не посмеешь… — голос свекрови сорвался на сиплый писк.
Я опустила руку еще на два сантиметра. Мех коснулся серой мыльной пены.
— Вадик! — истошно взвыла Людмила Марковна. — Вадик, она же утопит ее! Она же ее сгноит!
Вадим стоял, вжавшись в косяк, и смотрел в пол. Он не сделал ни шага. Он даже не поднял головы. Родная сестра Марина тихо пятилась к выходу, судорожно натягивая сапоги прямо на грязные носки.
— Время идет, — сказала я ровно. — Полтора миллиона на новую шубу у твоего сына нет. Он кредит еще не закрыл.
Людмила Марковна дернулась всем телом, всхлипнула — не от горя, от бессильного, удушливого унижения — и медленно, неловко опустилась на колени прямо в дверном проеме гостиной.
Она не стала искать тряпку. Тряпки не было.
Дрожащими, скрюченными пальцами свекровь подобрала подол своего собственного василькового платья с люрексом и начала судорожно, размазывая жир и спирт по паркету, сгребать в ткань осколки тарелок, скользкие куски скумбрии и комья майонеза.
— Вот так, — сказала я, бросая шубу на сухое кресло в коридоре. — А теперь забирайте свои пожитки. Все трое.
Я достала из кармана телефон, открыла приложение и нажала кнопку вызова такси.
Столик на одну персону
В салоне машины пахло дешевым цитрусовым освежителем и прогретой печкой. За окном мелькали серые громады панельных девятиэтажек спального района, облепленные мокрым снегом рекламные щиты и вереницы машин, застрявших в предпраздничной вечерней пробке.
Телефон в кармане вибрировал не переставая.
Семь пропущенных от Вадима. Три сообщения от золовки: «Ты бессовестная тварь», «Маме плохо с сердцем», «Мы этого так не оставим».
Я нажала боковую кнопку, переводя аппарат в беззвучный режим, и опустила его на дно сумочки.
Ресторан в центре встретил меня негромким гулом разговоров и переборами джазовой гитары из скрытых колонок. Здесь пахло жареным миндалем, хорошим кофе и свежими цветами. Никакого нафталина. Никакой вареной колбасы.
— Добрый вечер, вы бронировали? — предупредительно склонил голову молодой администратор в идеально выглаженном черном жилете.
— Нет. Мне нужен столик на одного.
Парень бросил короткий взгляд на мои простые темные джинсы и серый хлопковый джемпер — обноски, как выразилась Людмила Марковна. Ни шелка, ни макияжа, волосы затянуты в тугой узел на затылке.
— Да, конечно, проходите. Есть прекрасное место у перегородки.
Я села на мягкий велюровый диван. Официант бесшумно положил передо мной плотную кожаную папку меню и поставил высокий стакан с минеральной водой и долькой лимона.
— Готовы сделать заказ или подождете кого-то?
— Не подожду, — я раскрыла меню. — Принесите мне запеченного судака с травами. И десерт. Самый сложный, какой у вас есть. С маракуйей и белым шоколадом.
— Будет исполнено через двадцать минут.
Официант бесшумно исчез.
Я протянула руку, взяла тяжелый стеклянный стакан и сделала глоток холодной, покалывающей язык воды. Пальцы больше не дрожали. На скатерти перед моими руками лежало безупречно белое, туго накрахмаленное льняное полотно — без единого пятнышка жира, без клеенки в подсолнухах и без чужих объедков.
Имеет ли право женщина разрушить семью до основания ради спасения собственного человеческого достоинства, если цена мира — стать вечной прислугой в собственном доме?
