– Гель, сушилку не ищи. Я её Златке отвёз.
Я стояла посреди кухни с тазом нарезанного белого налива, и пальцы у меня были липкие от сока. Два ведра яблок с дачи, а полка в кладовке пустая. В большой комнате надрывался футбольный комментатор.
– Когда отвёз? – спросила я через открытую дверь.
– В обед заскочил. У неё грибы пошли, сушить не на чем. – Виталий даже не повернулся от телевизора, только щёлкнул стик на геймпаде. – Сестре нужнее.
Эти два слова я слышала шестой год. С тех пор как Злата развелась и вернулась к матери в двушку, из нашего дома к ней уехало одиннадцать вещей. Микроволновка, плед, робот-пылесос. Первую, мультиварку, я отдала сама: человеку было худо, а мне не жалко. Потом меня уже не спрашивали.
– Виталь, а сказать мне ты мог? Яблоки до субботы не долежат.
– Делов-то, сушилка! В духовке насушишь. – Он забил гол и довольно хмыкнул. – В семье всё общее, чего ты считаешься?
Считаться я пробовала. Три года назад попросила: бери что хочешь, только сначала скажи. Он пересказал это при свекрови. Эмма Корнеевна весь вечер называла меня мелочной.
И я замолчала. Дочка тогда ещё жила с нами, доучивалась, и скандалить при ней из-за пылесоса казалось стыдным. Да и что такое пылесос против двадцати семи лет брака? Только вещи всё уезжали, а «спасибо» доставалось Виталию.
– Ты вон себе игрушку за восемьдесят шесть тысяч купила, – добавил муж. – Я же слова не сказал.
– Это не игрушка. Я на нём зарабатываю.
– Зарабатывает она! Полисы свои тыкаешь, тоже мне работа.
Я страховой агент. Шестьсот клиентов, пять страховых компаний, и весь мой офис помещается в этом ноутбуке: база, расчёты, личные кабинеты. Купила я его в феврале, с комиссии за крупный договор. А в июле заработала семьдесят одну тысячу, при том что у Виталия на складе выходит восемьдесят пять.
Но для него это «на булавки». Через неделю после моей покупки он снял с нашего отпускного счёта шестьдесят семь тысяч и принёс домой приставку. Сказал: тебе игрушку, и мне игрушку. Коробку закинул на шкаф, для гарантии.
Свою игрушку он, между прочим, очень бережёт. Весной заезжал мой брат Степан с сыном. Феде тринадцать, он второй год копит на такую же. На приставку он смотрел не дыша. Виталий дал ему геймпад на двадцать минут и тут же забрал: «Заляпаешь».
– Кстати, – сказал муж, не отрываясь от экрана. – Златка на курсы записалась, дизайн интерьеров. С пятнадцатого сентября. Ей ноутбук нужен нормальный, старый программу не тянет.
Нож в моей руке остановился над яблоком.
– И что?
– Твой бы подошёл. Ты ж всё равно дома сидишь, с телефона свои полисы натыкаешь.
Сок щипал порез на пальце, а в ушах зашумело так, будто комментатор кричал уже у меня в голове. Курсы кройки Злата бросила через месяц, ресницы через два. Мою швейную машинку она тогда продала на «Авито». Теперь, значит, дизайн?
Я положила нож, вытерла руки и заправила прядь за ухо. Спина выпрямилась сама, как перед трудным клиентом. Потом я вошла в комнату и встала между мужем и телевизором.
– Отойди, пенальти же!
– Сушилку ты привезёшь завтра до вечера. Сам. А про ноутбук запомни: это мой офис, и его в этом доме не трогает никто.
– Какой офис, Гель? Диван у тебя офис.
Я не ответила. Достала телефон, набрала золовку и включила громкую связь.
– Злата, добрый вечер. Сушилка мне нужна завтра, Виталий заедет после работы.
– Ой, Гелечка, а у меня там подосиновики в три яруса, они же сыренькие ещё!
– Грибы досохнут в духовке. Завтра.
Я нажала отбой, и за моей спиной взревели трибуны: пенальти он не забил.
– Ты что, сама ей позвонила? – Виталий смотрел на меня так, будто я заговорила по-китайски.
На самом деле за все эти годы я ни разу не звонила ей сама. Просила мужа, ждала, напоминала, а потом покупала новое.
Он молча ушёл курить на балкон. Я вернулась к тазу. Руки пахли яблоками, в висках стучало, и я поняла, что мне не страшно. Мне было странно: неужели хватило одного звонка?
Назавтра сушилка стояла на месте. От неё несло чужими грибами, и я дважды перемыла поддоны. Зато к ночи по квартире плыл сладкий яблочный дух. Виталий не разговаривал со мной два дня. Играл он демонстративно, до часу ночи. А я раскладывала дольки и думала, что, наверное, это и есть победа.
Прошло полторы недели. Я вернулась от клиента и увидела в прихожей Златины босоножки. Из моей комнаты доносился стук клавиш.
***
Она сидела за моим столом и печатала двумя пальцами. Рядом стояла тарелка с вафлями, крошки лежали прямо на клавиатуре, а в комнате густо пахло сладкими духами.
– Гелечка, привет! Я аккуратненько. Виталик разрешил, мне анкету на курсы заполнить, а с телефона неудобно.
Муж маячил в дверях с геймпадом в руке. Вид у него был очень довольный: и сестре помог, и мне показал, кто в доме распоряжается.
Я подошла ближе. После трёх осмотров ноги гудели, хотелось только в душ. Но вчера я до часу ночи считала предложение для автопарка: четырнадцать «Газелей», три страховые компании, КАСКО и ОСАГО на каждую машину. Утром убежала по клиентам и оставила таблицу открытой. Завтра в девять меня ждал с ней владелец.
Таблицы на экране уже не было.
– Злата, а где мой файл?
– Какой? Ой, там окошек было штук десять, оно тормозило, я всё позакрывала. Одно спрашивало что-то про «сохранить», я нажала «нет», а то бы зависло.
Я открыла папку. Файл показывал позавчерашнее утро: пустые столбцы, ни одной цифры. Потом проверила корзину, временные копии и почту, но там было пусто. Четыре часа работы закрылись одним щелчком.
– Гелечка, ну я же не знала, что у тебя там важное! Ты бы подписала.
– Закрыла и закрыла, делов-то! – подал голос Виталий. – Заново натыкаешь свои циферки.
– Здесь расчёт на договор, с которого я получу девяносто тысяч. И паспорта шестисот человек, за которых я отвечаю. Ты пустил к ним постороннего.
– Кому они нужны, твои паспорта? И какая она посторонняя, это сестра! Чего ты над ним трясёшься, как над золотым? Вещь должна на семью работать.
– На чью семью, Виталь?
Он не ответил. Злата обиженно захрустела вафлей. Я смотрела на крошки между клавишами и вспоминала, как года два назад предлагала мужу договориться: пять тысяч в месяц Злате, зато из дома больше ничего не уезжает. Он тогда оскорбился: «Я что, сестре пособие назначать буду?» Назначать пособие ему было обидно, а раздавать моё, выходит, нет?
– Гель, ты не злись, – примирительно сказала золовка. – Я же привыкаю. Виталик сказал, к курсам он всё равно мой будет.
Я повернулась к мужу. Он тут же щёлкнул стиком и стал разглядывать люстру.
– Виталь, это правда?
– А чего такого? Человек учиться идёт, жизнь меняет. А ты и с телефона справишься.
Пальцы у меня стали холодные, как в ноябре без перчаток. Я поняла, что тот разговор над тазом с яблоками был не вопросом. Меня уже тогда ставили в известность.
На экране висела её анкета: длинное поле «Почему я хочу стать дизайнером», исписанное до самого низа. Я заправила прядь за ухо, наклонилась и закрыла вкладку.
– Ты что?! – взвизгнула Злата. – Я полчаса писала!
– Оно что-то спросило, я нажала «закрыть». А то бы зависло.
– Виталик!
– Полчаса, Злата, а у меня пропало четыре часа. Теперь встань из-за моего стола.
Она встала. Губы у неё прыгали, тушь поплыла. Я села в кресло, смахнула крошки и при них обоих поставила на вход пароль из двенадцати знаков.
– Ты нормальная вообще? – Виталий наконец шагнул в комнату. – Она же плачет!
– Ноутбук ты никому не обещаешь. Ни к курсам, ни к праздникам. Он не твой, чтобы его дарить.
Злата схватила сумку и выбежала, хлопнув дверью. Муж пошёл следом, а вернулся минут через десять, злой.
– Довела человека до слёз из-за таблички. Самой-то не стыдно?
– Стыдно. Что молчала столько лет.
Потом я осталась одна и минуту сидела, слушая, как гудит вентилятор под клавиатурой. Жестоко? Наверное. Но слов в этом доме никто не слышал, а закрытую вкладку услышали сразу.
Я сварила кофе и считала до без двадцати три. Глаза резало, кофе горчил, цифры плыли. Перед сном настроила копию в облако: теперь каждый файл сохранялся туда сам, раз в десять минут.
Утром владелец автопарка дочитал таблицу и сказал: «Беру всё». Оплату он переводил в понедельник, а во вторник у него кончались старые полисы, так что на оформление у меня был ровно один день. Я ехала домой и улыбалась в маршрутке, как девчонка.
Вечером позвонил Стёпа. Я рассказала про вкладку, и брат хохотал так, что мне стало тепло. «Давно бы так, сестрёнка. А то я уж сам собирался с твоим поговорить».
Виталий два дня разговаривал только с телевизором. А в четверг бросил, не оборачиваясь:
– В субботу у мамы юбилей, семьдесят пять. Стол у нас. И давай без твоих фокусов при людях.
***
Готовить я начала в четверг: два вечера и всё субботнее утро у плиты. Буженина с чесноком, заливное, три салата, пирог с капустой. В четыре за столом сидели шестеро: мы с Виталием, Эмма Корнеевна, Злата и тётя Фрося с мужем.
На свекровь я зла не держала. Семьдесят пять бывает раз, портить ей день я не собиралась. Золовка же после истории с анкетой смотрела сквозь меня и молча подкладывала матери заливное.
Пахло чесноком и укропом, звенели рюмки. Тётя Фрося громко хвалила пирог. А потом Эмма Корнеевна поднялась с бокалом.
– Хочу за сына сказать. Виталик у меня золотой, сестру в беде не бросил. И мультиварку ей привёз, и на зубы дал, и пылесос этот, который сам ездит. Не каждый брат так!
Все закивали. Я жевала салат и не чувствовала вкуса. На самом деле мультиварку я покупала с премии, а пылесос с первой большой комиссии. Деньги на зубы тоже ушли с моей карты. Обратно они не вернулись.
Этот пылесос я, помню, даже прятала: убрала в шкаф под зимние пальто. Виталий нашёл и рассказал за этим же столом как анекдот. Смеялись тогда все, кроме меня.
– Да ладно, мам, – скромно сказал Виталий и качнулся на задних ножках стула. – Свои же люди.
– А мне вот на курсах заниматься не на чем, – вздохнула Злата. – Старенький мой программу не тянет.
– Решим, Златка. У нас вон один простаивает. Геля в нём полисы тыкает да пасьянс раскладывает.
За столом засмеялись. Муж тёти Фроси хохотнул в кулак, свекровь улыбнулась.
– Сидит до ночи, щёлкает, – продолжал Виталий, раскачиваясь. – Бизнес-леди наша. На булавки себе зарабатывает.
– А почём нынче булавки? – весело спросила тётя Фрося.
– Ой, тёть Фрось, там копейки, – махнула рукой Злата. – На колготки.
Все повернулись ко мне. Пять пар глаз, и в каждой ожидание: сейчас хозяйка покраснеет и побежит за горячим. Раньше я так и делала. Возвращалась уже с улыбкой и противнем. Щёки у меня горели, вилка стала тяжёлой, как гантель.
Только за мной теперь стояли бессонная ночь над таблицей, пароль из двенадцати знаков и человек, который сказал «беру всё». Неужели я и сейчас промолчу?
Я положила вилку. Подвинула нож, ложку и бокал в одну ровную линию.
– Булавки в июле вышли на семьдесят одну тысячу, тётя Фрося. А раз уж мы считаем подарки, давайте досчитаем. Мультиварка – девять тысяч. Швейная машинка – двадцать три, Злата её потом продала. Пылесос – двадцать шесть. Сорок на зубы и тридцать на курсы ресниц.
Говорила я очень спокойно, как объясняю клиенту условия договора.
– Сто двадцать восемь тысяч, Эмма Корнеевна, и это только крупное. Всё куплено на мои деньги. Сын у вас и правда золотой, только золото моё.
Стало слышно, как на кухне капает кран.
– Вот те раз, – крякнул муж тёти Фроси и отложил вилку.
– Гелечка, ну зачем же считать, – растерянно сказала свекровь. – Родные ведь люди.
– Я не просила! – вспыхнула Злата. – Виталик сам привозил!
Она тут же выскочила из-за стола в коридор. Тётя Фрося закашлялась в салфетку, и плечи у неё вздрагивали совсем не от кашля. Стул Виталия со стуком встал на четыре ножки. Лицо у мужа пошло красными пятнами.
А потом он вдруг рассмеялся и поднял руки.
– Всё, сдаюсь! Посчитала, молодец. Никто твой ноутбук не трогает, работай на здоровье. Мам, за тебя!
Он чокнулся с матерью, сам подлил мне вина и сжал моё плечо.
– Ну погорячился, Гель. Проехали.
– Вот и славно, – обрадовалась Эмма Корнеевна. – Вот и помирились.
И я поверила. Мне показалось, что цифры наконец оказались тем языком, который он понимает. А может, я очень хотела, чтобы так было?
На кухне я открыла духовку, и в лицо ударил жар. Буженина шкворчала, корочка на ней стала тёмно-золотой. Я стояла с прихватками и чувствовала, как отпускает спину. Сказала, при всех, и потолок не рухнул.
– Давно пора, Гелечка, – шепнула тётя Фрося, заглянув за чистыми тарелками. – Я Эмме сто раз говорила: не своё он раздаёт.
Мне захотелось её обнять. Впервые за этим столом кто-то был на моей стороне. Через открытую дверь я видела, как Виталий в коридоре что-то шепчет сестре, а та вытирает глаза. Утешает, подумала я.
Я переложила мясо на блюдо. И тут же услышала знакомый звук: кто-то застёгивал молнию на сумке от моего ноутбука.
***
Я вышла из кухни с блюдом в руках. Виталий стоял посреди коридора, и серая сумка с моим ноутбуком висела у него на плече. Злата, уже в плаще, держала пакет с зарядкой.
– Виталий. Поставь на место.
Он оглянулся на комнату. Свекровь, тётя Фрося с мужем – все смотрели из-за стола. Тогда муж снял сумку и повесил её сестре на плечо, бережно, как медаль.
– Сестре нужнее, ты обойдёшься! – усмехнулся он. – Считать любишь? Вот и посчитай: сто двадцать восемь плюс восемьдесят шесть.
Так вот зачем на самом деле было «сдаюсь». Я при всех назвала цифры, и теперь он при всех возвращал должок. Утром я убрала сумку за кресло. Думала, при матери не посмеет.
– Там мои клиенты. В понедельник у меня автопарк.
– С телефона натыкаешь. А пароль Златке потом скажешь.
– Гелечка, я аккуратненько, ты не думай, – пискнула золовка и прижала сумку локтем.
– Геля, сядь, не в мой день, – попросила Эмма Корнеевна. – Вещь же в семье остаётся.
– Ой, такси подъехало! – Злата глянула в телефон. – Мам, с юбилеем ещё раз!
Такси, значит, вызвали заранее, пока я доставала мясо. Золовка тут же выскользнула за дверь, не взглянув на меня. Виталий подхватил её пакет и пошёл провожать.
Блюдо жгло ладони сквозь прихватки. Я донесла его до стола и поставила перед свекровью. От буженины поднимался пар, пахло чесноком и горчицей, и никто не решался взять вилку.
Так, что у меня есть? Копия в облаке, свежая, и пароль, которого я никому не скажу. Значит, уехало только железо. И ещё уверенность мужа, что я опять проглочу.
Бежать за машиной? Тянуть сумку за ремень при гостях, как на базаре? Шесть лет я проигрывала ровно в ту минуту, когда начинала выпрашивать своё. Просить я больше не собиралась.
Я заправила прядь за ухо и достала телефон.
– Стёпа, ты дома? Приезжай к нам. У меня подарок для Феди, коробка большая.
– Что стряслось, Гель?
– На месте объясню.
– Понял. Минут сорок.
Потом я принесла табуретку, сняла со шкафа пыльную коробку и присела перед телевизором. Корпус приставки был гладкий и прохладный. Щёлкнул один разъём, за ним второй, и два геймпада легли в свои гнёзда.
– Геля, ты что это? – испугалась свекровь.
– Собираю, Эмма Корнеевна. Вещь же в семье остаётся.
Тётя Фрося перестала жевать. Виталий вернулся, когда я уже заклеивала крышку, и скотч трещал на всю комнату.
– Ты чего творишь? Положи, где взяла!
– Позвони сестре. Пусть такси разворачивается. Ноутбук на стол – приставка под телевизор.
– Я у сестры подарки не отбираю.
– Тогда и я у племянника не отберу.
– У какого ещё племянника?
– У Феди. Ты же сам говорил: тебе игрушку и мне игрушку. А в семье всё общее.
Он смотрел на меня секунды три, потом хмыкнул и сел за стол.
– Блефуешь, – сказал он громко, для всех. – Кишка тонка. Да и кому ты её отдашь? Мам, давай горячее.
– И правильно, сынок, пусть остынет, – закивала свекровь. – Гелечка, садись, поешь.
Я вынесла коробку в прихожую и вернулась к столу. Эти минуты тянулись, как очередь в поликлинике. Виталий громко рассказывал про склад, качался на стуле и косился на дверь. Мясо уже остывало, жир на блюде белел. Я резала пирог и не чувствовала ножа в пальцах. А если Стёпа застрянет в пробке? А если я сама в последний момент не смогу?
В четверть седьмого позвонили в дверь. Степан вошёл большой, в рабочей куртке, и от него пахло дождём и бензином.
– С юбилеем, Эмма Корнеевна. Гель, эта?
– Эта. Забирай.
– Так она ж Виталькина, – брат нахмурился.
– Была. Сегодня в этом доме раздают то, что нужнее другим.
Виталий вскочил так, что упал стул.
– Стёпа, не трогай! Это моя вещь!
Брат посмотрел на меня.
– Брату нужнее, – сказала я мужу. – Ты обойдёшься.
– Я так понял, у вас правило новое. – Степан поднял коробку. – Верну по первому слову. Гелиному, Виталь.
Драться с шурином при матери муж не решился. Дверь хлопнула. С той минуты, как серая сумка уехала в такси, прошёл ровно час.
– Позор, – сказала свекровь и заплакала. – В мой юбилей.
– А по мне, Эмма, счёт один – один, – ответила тётя Фрося и наконец положила себе буженины.
– Ты понимаешь, что ты сделала? – сипло спросил Виталий. – При матери. Из-за железки!
– Железку ты сегодня отдал вместе с моей работой.
Гости разошлись очень быстро, тётя Фрося на прощание сжала мне локоть. Виталий заперся в спальне. Я мыла посуду, горячая вода обжигала пальцы, а внутри было пусто и звонко. Права ли я? Ответа не находилось.
В девять пришло сообщение от брата: Федя с геймпадом, глаза круглые. «Думает, что розыгрыш».
А в половине десятого мужу позвонила Злата. Через дверь я слышала: «Какой ещё пароль?» Потом он вышел в коридор.
– Скажи пароль.
– Привези ноутбук, и скажу.
***
Прошёл месяц.
В воскресенье после юбилея я поехала в магазин и купила новый ноутбук за девяносто две тысячи. С отпускного счёта, того самого: всё общее, значит, общее. Счёт открыт на меня, и карту мужа к нему я в тот же день закрыла. К вечеру подняла из облака базу. А в понедельник оформила все четырнадцать полисов.
Прежний ноутбук Злата, по словам мужа, отнесла мастеру. Тот за полторы тысячи снёс систему вместе с паролем и всей моей базой. Курсы она бросила через две недели. Теперь смотрит на нём сериалы.
Виталий спит в большой комнате, напротив пустой тумбы под телевизором. Говорим мы о квитанциях и о том, кто купит хлеб. Эмма Корнеевна мне не звонит. Передала через сына, что я втянула в семейные дрязги ребёнка и что такого юбилея она не заслужила.
Насчёт Феди она, может быть, и права. Степан сказал честно: парень прошёл уже пол-игры. Засыпает с геймпадом в обнимку. Привезти коробку обратно брат готов в любой день, но только по моему слову. Виталию он это повторил. Значит, забирать её у мальчишки придётся мне.
Зато за месяц из дома не уехало ни одной вещи. Сушилка стоит на полке в кладовке, и я знаю, что найду её там завтра.
Вчера муж остановился в дверях моей комнаты.
– Верни приставку. Тогда поговорим.
– Привези ноутбук. В тот же вечер она будет под телевизором.
– У сестры забирать не стану. Я слово дал.
Мне тот ноутбук уже не нужен. Мне нужно, чтобы он хоть раз сам привёз назад то, что увёз.
