Катя сняла с холодильника квитанцию из кондитерской, прижатую магнитом с видом Геленджика, и прочитала ее вслух на всю квартиру:
– Три яруса, ягоды, крем на маскарпоне, надпись золотом! Олеся, ты маме торт заказала или себе на свадьбу?
Олеся сидела за столом свекрови с тетрадкой, где столбиком были расписаны салаты, горячее и двадцать два гостя, и как раз дописывала возле имени тети Гали пометку про майонез. Тамара Павловна стояла у плиты спиной к ним и протирала конфорку, на которой с утра ничего не готовилось.
– Мама любит ягоды, – сказала Олеся. – Она сама выбирала по фотографии у меня в телефоне.
– Мама всю жизнь ест «Наполеон»! – Катя хлопнула квитанцией по столу так, что подпрыгнула ручка. – Я каждый год пеку ей «Наполеон», двадцать коржей вручную раскатываю, у меня потом спина три дня не разгибается. А тут, значит, решили, что мой торт уже не по статусу?
– Катюш, ну я правда хотела с ягодами, – отозвалась Тамара Павловна, не оборачиваясь.
– Ты хотела, потому что тебе картинку подсунули!
Игорь вышел из комнаты с мотком гирлянды, которую распутывал уже полчаса, бросил ее на подоконник и встал между женщинами. Он всегда вставал именно так, чуть боком, когда разговор в семье начинал набирать громкость.
– Девочки, давайте без этого. Лесь, ну какая разница, пусть будет «Наполеон». Позвони в кондитерскую и отмени.
– Предоплата пять тысяч, Игорь, и ее не вернут.
– Да бог с ней, с предоплатой! Маме нервы дороже.
Олеся посмотрела на свекровь, которая теперь натирала тряпкой уже блестящую ручку духовки, потом на Катю. Та стояла, скрестив руки, и спокойно ждала, когда ей уступят. Семь лет Олеся уступала в мелочах, из которых, как оказалось, и складывалась вся их семейная жизнь: какой салат ставить в центр стола, когда ехать на дачу, кому звонить первым после праздников.
– Торт будет с ягодами, – сказала она и закрыла тетрадку. – Катя, если хочешь, испеки «Наполеон», поставим оба, места хватит.
Катя рассмеялась от неожиданности, коротко и зло.
– Поставим оба! Ты слышал, Игорек? Она мне разрешила! В доме моей матери мне разрешили испечь торт!
– Я тебе предложила, – сказала Олеся.
– Ты мне одолжение сделала! Ты везде хочешь быть незаменимой, вот что я тебе скажу. Официантку на вечер ты нашла, стулья у соседей ты выпросила, посуду в аренду ты взяла. Скоро мама будет тебе звонить и спрашивать, можно ли ей суп посолить!
Пока Катя рылась в сумке в поисках сигарет, Игорь наклонился к жене и зашептал прямо в ухо, торопливо и почти жалобно:
– Лесь, ну уступи ты ей. Ты же знаешь Катьку, она теперь неделю будет маме мозг выносить, а у мамы давление.
– Нет, – ответила Олеся так же тихо. – Торт оплачен, и в субботу в два часа я его заберу.
Игорь отодвинулся и уставился на нее так, как смотрят на выключатель, который много лет исправно зажигал свет и вдруг перестал. Катя нашла пачку, выскочила на балкон и хлопнула дверью так, что в серванте задребезжали рюмки. Тамара Павловна наконец обернулась, вытерла руки о фартук и сказала то, что говорила все семь лет:
– Ну зачем вы опять…
Олеся снова открыла тетрадку и дописала возле тети Гали про майонез, хотя ручка с первого раза не писала и пришлось долго черкать по полям.
В субботу к трем часам у Тамары Павловны уже были раздвинуты оба стола, соседские стулья выстроились вдоль стены, а торт с ягодами стоял на балконе в коробке, накрытой полотенцем. Катя приехала с «Наполеоном» на большом блюде, поставила его на холодильник и встала к разделочной доске рядом с Олесей. Полчаса она резала хлеб такими толстыми ломтями, что Олеся дважды молча забирала у нее батон и перерезала заново.
На третий раз Катя положила нож.
– Знаешь, что мне мама вчера сказала? Что Игорь за два месяца был у нее один раз. Один раз, Олеся! Раньше он каждое воскресенье к ней ездил, с самого института, банки с антресолей снимал, кран менял, на рынок возил. А как ты появилась, у него то дача твоих родителей, то ремонт, то вы в Казань улетели.
– В Казань мы летали два года назад, – Олеся продолжала крошить яйцо для салата. – На пять дней.
– Да мне плевать, на сколько дней! Мне важно, что брата у меня больше нет! Он на любой вопрос отвечает, что посоветуется с Олесей. Тридцать восемь лет мужику, а он советуется!
Олеся вытерла нож о полотенце и повернулась к ней.
– Катя, а кто маму в марте к кардиологу возил? Три раза, с утра, с отгулами за свой счет. Ты тогда сказала, что у тебя аврал. Кто ей в мае окна мыл, когда у нее прихватило спину? Кто ей льготные лекарства выбивает, где надо два часа стоять к одному окошку? Игорь работает до девяти, поэтому езжу я.
Катя отступила на шаг, и лицо у нее пошло красными пятнами, начиная с шеи.
– Ты мне сейчас счет выставляешь? Ты меня носом тычешь, что я плохая дочь?
– Я говорю, кто возил маму к врачу.
– Ты меня унизить решила! На маминой кухне, при маме! – Катя схватила со стола полотенце и швырнула его в раковину, прямо под струю. – Отлично. Раз ты такая умная, давай за столом поговорим, при всех. Пусть люди послушают, как ты тут всем помогаешь!
Она вышла, задев плечом косяк, и через минуту из комнаты донесся ее звонкий, веселый голос, которым она встречала первых гостей. Олеся выловила из раковины мокрое полотенце и написала Игорю, уехавшему за тетей Галей, что Катя собирается устроить разбор при гостях. Ответ пришел через десять минут: Лесь, не накручивай, она просто нервничает из-за мамы.
За столом собрались почти все, кого Олеся вписала в тетрадку: тетя Галя с дядей Витей, двоюродные сестры Тамары Павловны, соседка с пятого этажа и три бывшие сослуживицы из бухгалтерии в одинаковых блестящих кофтах. Первые тосты прошли спокойно, за здоровье, за хозяйку и за то, чтобы собираться почаще. После третьей рюмки Катя постучала вилкой по бокалу и поднялась.
– Мамочка, я хочу сказать про нашего Игорька. Помните, как он в девятом классе все лето на стройке таскал кирпичи, чтобы маме на зимние сапоги заработать? А когда мама три года назад руку сломала, кто с ней ночью в травмпункте сидел? Игорь! Он у нас всегда был такой, позвони ему в три часа ночи, и он приедет. Был такой! А теперь ему сначала надо у жены спросить, можно ли маме помочь.
Кто-то из бухгалтерии засмеялся невпопад и тут же закашлялся. Игорь уткнулся в тарелку и начал старательно резать холодец, который резать было незачем.
– Катя, когда мама руку сломала, Игорь был в Нижнем на объекте, – сказала Олеся ровно, не повышая голоса. – Он вернулся через четыре дня. В травмпункте до двух ночи сидела я.
– Так и было, Катюш, – вдруг сказала тетя Галя и отложила вилку. – Мне же Олеся тогда из травмпункта звонила, спрашивала, на что у Томы аллергия. Я еще полночи не спала.
– Теть Галь, вы путаете.
– Ничего я не путаю! Это ты у нас путаешь, а у меня с головой пока все в порядке.
Дядя Витя хмыкнул и потянулся за огурцом. Катя побледнела, но не села, а заговорила быстрее, громче и про балкон, который Игорь, по ее словам, стеклил маме своими руками все майские праздники.
– Балкон стеклили рабочие, которых я нашла по объявлению, – сказала Олеся. – Платили мы с Игорем пополам. Игорь в те праздники приезжал один раз, подписать акт.
Теперь замолчали все, даже соседка с пятого этажа перестала жевать. Сослуживицы переглядывались через стол, и одна из них наклонилась к другой и что-то зашептала, прикрыв рот ладонью. Игорь вскочил с рюмкой так резко, что задел локтем бутылку минералки.
– Давайте за маму! Мам, за тебя, ну что вы все сидите!
Гости с облегчением загремели стульями и потянулись чокаться, но за этим звоном Олеся отчетливо слышала, как тетя Галя сказала мужу вполголоса, что Катька совсем с цепи сорвалась.
Торт Олеся вынесла сама, со свечками в виде шестерки и нуля. Тамара Павловна задула их с третьего раза, все захлопали, и Игорь, еще не сев, громко сказал на весь стол:
– Лесь, спасибо тебе огромное! Мам, ты знаешь, это ведь все Олеся устроила, от тетрадки до последней ложки.
Катя положила вилку на тарелку с таким стуком, что звякнули соседние бокалы.
– А почему спасибо Олесе? Я с семи утра у плиты стояла, я «Наполеон» до часу ночи пекла, а спасибо говорят Олесе? Ты здесь кто такая, чтобы тебя первой благодарить?
– Катя, перестань, прошу тебя, – Тамара Павловна схватила дочь за рукав. – Люди же сидят.
– Пусть сидят! Пусть все слышат! – Катя выдернула руку и ткнула пальцем через стол. – Ты пришла к нам семь лет назад и решила, что можешь тут все под себя переделать: и маму, и брата, и праздники! Ты в этой семье случайный человек!
Соседка с пятого этажа поставила рюмку мимо салфетки, прямо на скатерть. Игорь вскочил, опрокинув стул.
– Катя, замолчи! Ты что несешь вообще?!
Потом он сел обратно, нашел под столом руку Олеси, сжал ее запястье и зашептал, наклонившись к ней почти вплотную:
– Лесь, не отвечай, умоляю. У мамы юбилей. Дома все обсудим, хорошо? Ну пожалуйста, ради мамы.
Олеся посмотрела на его пальцы на своем запястье. Те же самые пальцы держали ее под столом на дне рождения Кати четыре года назад, а еще раньше на поминках деда, когда Катя при всех объясняла, что Олеся неправильно накрыла стол.
Она высвободила руку и сказала спокойно, так что ее было слышно до самого дальнего угла:
– Случайный человек, Катя, не возил бы твою маму по врачам три года подряд. Случайный человек не стоял бы за нее в очередях и не сидел бы до ночи в травмпункте. Вы все вспоминаете про меня, когда надо что-то организовать, кого-то отвезти или с кем-то договориться. В остальное время я для вас случайная, тут ты права.
Она достала из сумки конверт, в который с весны по привычке складывала чеки, и протянула его свекрови.
– Тамара Павловна, тут торт, официантка, аренда посуды и продукты. Я все оплатила сама, Игорю не говорила, хотела сделать вам подарок. Деньги мне возвращать не надо, пусть так и останется подарком. Я просто хочу, чтобы вы знали, откуда все это взялось.
Тамара Павловна держала конверт двумя руками и не открывала его, а по щекам у нее уже текли слезы.
– И еще, – Олеся поднялась. – Больше я ничего организовывать не буду. Ни праздники, ни врачей, ни поликлинику, ни дачу. Вы взрослые люди и справитесь сами.
– Ой, посмотрите на нее! – Катя вскочила, вырвала конверт у матери и швырнула его через стол, чеки разлетелись по скатерти, и один упал прямо в оливье. – Чеки она принесла! Бухгалтерию развела! Обиделась на одно слово и устроила спектакль на маминых шестидесяти! Да кому ты нужна со своими чеками!
Она грохнула свою тарелку о край стола, тарелка разломилась пополам, и кусок «Наполеона» шлепнулся на пол у ножки стула. Тамара Павловна закрыла лицо руками и закричала, чтобы Катя прекратила немедленно. Олеся вышла в прихожую и начала искать свою вторую туфлю среди двух десятков чужих пар, сваленных у двери.
Игорь просидел за столом еще несколько секунд, глядя на разломанную тарелку, потом встал и снял со спинки стула пиджак.
– Игорь, сядь! – Катя бросилась к нему. – Ты куда собрался? Сядь, я тебе говорю!
– Мам, с днем рождения, – сказал Игорь, не глядя на сестру. – Я тебе завтра позвоню.
В прихожей он присел на корточки, вытащил из-под ботинок дяди Вити туфлю Олеси и подал ей. Пока она застегивала ремешок, из комнаты донесся голос тети Гали, которая громко звала мужа собираться, потому что праздник, судя по всему, кончился.
***
До машины они дошли молча, и только когда Игорь вставил ключ в зажигание и не повернул его, Олеся увидела, что у него на манжете рубашки остался крем с ягодами. Он заметил ее взгляд, попытался оттереть пятно пальцем и размазал его до пуговицы.
– Ты могла дома все это сказать, – произнес он, глядя в лобовое стекло. – Зачем при всех, при тете Гале, при этих теток из бухгалтерии? Чеки зачем?
– А Катя могла дома?
– Катя есть Катя! – он ударил ладонью по рулю, и машина коротко гуднула на весь двор. – Ты ее семь лет знаешь, ты знаешь, что она такая!
– Я ее семь лет знаю, а ты тридцать восемь, – сказала Олеся. – И все тридцать восемь лет ты держишь кого-то за руку под столом, чтобы он молчал.
Игорь завел мотор и до самого дома больше ничего не сказал, только на светофоре на Садовой дважды тронулся раньше зеленого, и сзади им сигналили.
Дома Олеся, не разуваясь, прошла на кухню, вытащила из сумки тетрадку с юбилейными списками и сунула ее в мусорное ведро, прямо поверх картофельных очистков. Потом открыла ящик под мойкой, где лежала папка с мамиными анализами, выписками, телефонами регистратуры и графиком приема лекарств, который она распечатала Тамаре Павловне еще прошлой весной. Она вынула всю папку и с размаху бросила ее на стол перед Игорем, так что листы разъехались веером.
– Вот! Это все теперь твое. Номер эндокринолога, номер кардиолога, пароль от маминого госуслуг, когда у нее заканчивается льготный рецепт. Забирай!
– Лесь, ну не ори, соседи…
– А я хочу орать! – Олеся сорвала с себя туфли и швырнула их в коридор, одна ударилась о шкаф и отскочила под вешалку. – Я семь лет не орала! Я на твоей свадьбе не орала, когда Катя в туалете сказала моей маме, что я тебя на квартиру поймала! Я на поминках деда не орала! Я в травмпункте до двух ночи сидела, а потом Катя всем рассказывала, что это ты, и я тоже молчала, потому что ты просил!
Игорь сел на табуретку, поднял один выпавший лист и долго его разглядывал, хотя это была обычная справка из лаборатории с цифрами холестерина.
– Она меня в школе от Борзова отбила, – сказал он наконец. – Мне было восемь, а Борзову двенадцать, он у меня каждый день отнимал деньги на обед. Катька пришла к нему в класс и при всех надела ему на голову мусорную корзину. Ей потом двойку по поведению влепили, а мама на двух работах была, и Катька же пошла к директору вместо мамы. Она с тех пор за всех все решала, понимаешь? Сколько я себя помню, все решала Катька. Я давно вижу, какая она грубая, Лесь, я же не слепой. Я просто думал, что ее не переделаешь, и проще переждать.
– Переждать за мой счет, – сказала Олеся.
– Да при чем тут счет…
– При том, Игорь, что каждый раз пережидала я! Ты переждал, а меня перед этим при всех макнули лицом в салат!
Он положил справку обратно в папку и стал собирать остальные листы, выравнивая края об стол, как в бухгалтерии. Олеся налила себе воды прямо из-под крана, выпила стоя и села напротив.
– Я тебя не прошу с ней не общаться, – сказала она уже тише. – Она твоя сестра, ходи к ней, звони ей, на дачу к ней езди, мне это все равно. Только я больше между вами не стою. Хочешь мира с Катей, договаривайся с ней сам. Хочешь, чтобы маму свозили к врачу, вози сам или договаривайся с сестрой. А меня в эту очередь больше не ставь.
Игорь кивнул, сунул папку под мышку и отнес ее в комнату, на свой стол, где обычно лежали только ноутбук и зарядки. Потом вернулся, достал из-под вешалки отлетевшую туфлю и поставил ее рядом со второй, носками к стене.
Катя позвонила в среду вечером, когда Олеся гладила Игорю рубашки на неделю. Игорь включил громкую связь машинально, по привычке, потому что держал в одной руке вилку, а в другой хлеб, и голос сестры раздался на всю кухню.
– Игорек, в пятницу маму к эндокринологу надо отвезти, к девяти утра, у нее сахар опять скачет. Я не могу, у меня проверка, меня начальница убьет.
– В пятницу в девять у меня планерка у генерального, Кать.
– Ну так попроси Олесю, ей же с работы отпроситься раз плюнуть.
Олеся провела утюгом по воротнику и сбрызнула его водой из бутылки. Игорь посмотрел на нее, она перевернула рубашку на другую сторону.
– Олеся не может, – сказал он. – Позвони в поликлинику и перенеси на другой день. Или возьми отгул на полдня, тебе же положено.
В трубке повисла тишина, и было слышно, как у Кати работает телевизор.
– Ты сейчас серьезно? – голос сестры поднялся на октаву. – Ты мне предлагаешь отгул брать? Мне, которая одна ребенка тянет? Да ты чужой стал, Игорь, ты понимаешь? Тебя попросить о простой вещи теперь нельзя, из любой ерунды проблема! Раньше тебе один раз сказал, и все было сделано!
– Раньше все делала Олеся, – ответил Игорь и положил вилку. – Позвони в регистратуру, Кать. Номер я тебе сейчас скину.
Катя бросила трубку первой. Через минуту телефон Олеси завибрировал на подоконнике, и на экране высветилось Катя. Олеся выдернула вилку утюга из розетки, посмотрела, как телефон дергается и ползет к краю, и перевернула его экраном вниз. Он прожужжал еще два раза и затих.
В пятницу в половине одиннадцатого позвонила Тамара Павловна и растерянно сообщила, что Катя все-таки отпросилась, но они перепутали корпус, потому что эндокринолог переехал в новое здание еще летом, и опоздали на сорок минут. Врач приняла их в самом конце, а Катя сорок минут кричала в коридоре на медсестру. Олеся сказала, что ей очень жаль, и спросила, какой сахар показали анализы, и про сахар они проговорили еще минут десять.
В воскресенье в дверь позвонили в одиннадцать утра, когда Игорь еще брился. Олеся открыла в халате и увидела на пороге Тамару Павловну в праздничном пальто, с пакетом из кулинарии и с тем самым конвертом в руке. Конверт был разглажен, и на одном его углу проступало жирное пятно от майонеза.
– Я без звонка, Олесенька, ты прости, я боялась, что ты трубку не возьмешь, – свекровь протянула ей конверт. – Здесь все до копейки, мне Галя помогла посчитать. Возьми, пожалуйста.
– Тамара Павловна, я же сказала, это был подарок.
– Ну какой подарок, сорок две тысячи! Я со своей пенсии…
Олеся не взяла конверт, и Тамара Павловна, помявшись, положила его на полку для обуви, рядом с ложкой для ботинок. Из пакета она достала коробку с эклерами и тоже пристроила ее на полку, как будто боялась, что дальше прихожей ее не пустят.
– Я вас на обед зову, в следующее воскресенье, тебя и Игоря. Посидим по-людски, без гостей, только свои. Катя тоже будет.
Ответить Олеся не успела, потому что на лестнице загрохотали каблуки, и в открытую дверь влетела Катя, без шапки и в расстегнутой куртке.
– Мама, ты что творишь?! Я к тебе приезжаю, а соседка говорит, ты с конвертом к ним поехала! Ты им деньги повезла?! Она тебя при всех опозорила, а ты ей деньги возишь?!
– Катя, не кричи в чужом подъезде, – Тамара Павловна потянула ее за рукав внутрь.
– В каком чужом?! Это квартира моего брата! – Катя ткнула пальцем в Олесю. – Это она чужая! Она из-за одного слова семью развалила, а ты бегаешь за ней, как девочка, с эклерами! Игорь, выйди сюда!
Игорь вышел из ванной с пеной на половине лица и с бритвой в руке и встал в дверях комнаты, не подходя ближе. Тамара Павловна посмотрела на сына, потом на дочь и вдруг заговорила тихо, но так, что Катя замолчала.
– Катюша, она мне три года все делала, все. Я Олесе звонила, даже когда у меня кран тек, а тебе стеснялась, ты всегда занятая. И я сама сколько раз ей говорила: Олесенька, ну уступи Кате, ну ты же умнее. Это я ей говорила. Я не хотела, чтобы вы ругались, мне так было проще.
– То есть я виновата? – Катя рассмеялась, и смех у нее сорвался на всхлип. – Я одна виновата, да? Я за этой семьей тридцать лет хожу, а виновата я? Отлично! Вы все теперь против меня, вы втроем, я поняла. Сидите тут со своими эклерами!
Она развернулась, задела локтем полку, и конверт с пятном упал на коврик. Каблуки снова загрохотали по лестнице, внизу хлопнула подъездная дверь. Тамара Павловна нагнулась за конвертом, охнула от спины, и Игорь, так и не вытерев пену, присел и поднял его сам.
– Мам, ну зачем ты, – сказал он и сунул конверт матери в карман пальто.
В четверг вечером Катя позвонила снова, и голос у нее был спокойный и деловой, какой бывал у нее, когда она все за всех уже решила.
– Игорек, мама зовет нас в воскресенье, ты знаешь. Давай ты приедешь один, а? Посидим втроем, как раньше, нормально, без нервов. Маме сейчас никакие скандалы не нужны, у нее сахар. А с Олесей потом как-нибудь, когда все успокоятся.
Олеся резала лук для супа и не повернулась, только стала резать медленнее. Раньше после таких звонков Игорь уезжал к матери один, возвращался вечером с контейнерами еды и долго объяснял, что Катька, в общем, не со зла и что Олесе не стоит принимать все так близко к сердцу.
– Нет, Кать, – сказал Игорь. – Если мама хочет видеть нас обоих, мы приедем вдвоем. Если не хочет, мама мне сама это скажет.
– Ты что, совсем под каблуком? Я же для тебя стараюсь, дурак!
– Ты думай про Олесю что хочешь, это твое дело, я тебе рот затыкать не буду. А решать, кто она мне, ты больше не будешь. В воскресенье в два мы приедем.
– Ну и приезжайте! – закричала Катя. – Только я тогда готовить не стану, пусть твоя жена сама все организует, она же у нас незаменимая!
– Ничего она организовывать не будет, – сказал Игорь. – Не готовь, купим пельменей.
Он нажал отбой, положил телефон на стол и подошел к Олесе. Она молча протянула ему вторую луковицу и нож, и Игорь, который за семь лет брака ни разу не резал лук, начал кромсать его крупными неровными кусками, шмыгая носом и вытирая глаза плечом.
Через месяц, в первое воскресенье декабря, они поднимались к Тамаре Павловне по той же лестнице, и Игорь нес в руке торт из обычного супермаркета, бисквитный, с розочками. Дверь открыла Катя в фартуке, перепачканном мукой, кивнула брату и сказала Олесе: «Проходи». Она развернулась и ушла на кухню раньше, чем Олеся успела ответить.
Стол был накрыт на четверых. Катя сделала все сама: селедку под шубой, у которой свекла легла слишком толстым слоем, пережаренные котлеты и картошку, которую забыла посолить. Посреди стола стоял «Наполеон», немного осевший с одного края. Тамара Павловна суетилась больше обычного, подкладывала всем котлеты и все время спрашивала, не дует ли от балкона.
Разговор шел тяжело, с длинными паузами. Игорь рассказывал про новый объект в Твери, Катя спрашивала про цены на зимнюю резину, Тамара Павловна вспомнила, что у соседки с пятого этажа родился правнук. Когда Олеся похвалила «Наполеон», Катя дернула плечом и сказала, что коржи пересохли, потому что духовка у мамы старая и греет как попало. Про юбилей не вспоминал никто.
Ближе к чаю Катя вытерла руки салфеткой, достала телефон и, не глядя на Олесю, сказала в ее сторону:
– Олеся, маме надо к эндокринологу на повторный прием, анализы пересдать. У тебя же там все контакты, и в регистратуре тебя знают. Запиши ее на следующую неделю, тебе пять минут.
Олеся взяла с блюда кусок торта. Игорь отставил чашку.
– Кать, запись на сайте поликлиники, – сказал он. – Пароль от маминых госуслуг я тебе в прошлый раз сбросил, сама запишешь.
– Я тебя не спрашивала, я Олесю спрашиваю.
– А отвечаю я.
Катя посмотрела на брата долго, сузив глаза, потом резко отодвинула стул, взяла телефон и ушла в коридор. Оттуда было слышно, как она сопит и стучит ногтем по экрану.
– Тамара Павловна, а у вас рассада на будущий год какая будет? – спросила Олеся. – Вы же в прошлый раз жаловались, что огурцы горчили.
– Ой, Олесенька, это все сорт, мне Галя другой сорт дала, неправильный, – оживилась свекровь. – Я теперь «Зозулю» хочу, как у нас на старой даче росла, помнишь, Игорь?
Игорь ответил, что не помнит, и мать замахала на него руками. Из коридора донесся голос Кати, злой и громкий:
– Девушка, а где тут на льготу нажимать?! Я третий раз все заново заполняю, у вас сайт вообще кто делал?!
Тамара Павловна вздрогнула, посмотрела на дверь в коридор, потом на Олесю. Она взяла нож, отрезала от «Наполеона» еще один большой кусок, самый ровный, с неосевшего края, положила его Олесе на тарелку и молча придвинула поближе.
