– Ты сначала всех обслужи, потом сама поешь. На кухне, – сказала Раиса Петровна и протянула мне свою тарелку с недоеденным холодцом. – Вот, доешь, не выбрасывать же.
За столом сидели одиннадцать человек. Никто не засмеялся, но никто и не возразил. Вадим, мой муж, подцепил вилкой огурец и сказал, не глядя на меня:
– Ларис, ну правда, мама же именинница. Чего ты встала?
А я встала потому, что впервые за этот длинный день мне поставили пустую тарелку. Свою. Я её сама принесла из серванта, сама положила рядом салфетку и только собиралась сесть с краю, возле балконной двери.
Я медленно отодвинула эту тарелку от края стола к середине. Фарфор глухо стукнул о блюдо с селёдкой.
– Я не прислуга, чтобы доедать за вашей матерью, – сказала я.
Сказала негромко. Но в комнате сразу стало слышно, как на кухне капает кран.
До этого обеда я отработала двенадцать часов в приёмном покое. Я старшая медсестра, у нас в субботу ночью привезли двоих после аварии на трассе и деда с инсультом, который всё порывался встать и уехать домой на рыбалку. Домой я пришла в восемь утра, в половине девятого уже резала овощи.
Раисе Петровне исполнялось семьдесят пять. Отмечать решили у нас, потому что у нас двушка с большой комнатой, а у свекрови однокомнатная на третьем этаже, где стол не раздвинешь. Так решил Вадим. Меня он поставил перед фактом в среду, за ужином.
– Ты же в воскресенье после смены, отоспишься в понедельник, – сказал он тогда. – А маме приятно. Юбилей всё-таки.
Я кивнула. Я двадцать шесть лет кивала. Сначала потому, что любила, потом потому, что так было проще, а потом это стало привычкой, как надевать бахилы перед входом в реанимацию.
Дочь Настя приехала в одиннадцать. Ей двадцать три, она снимает комнату у метро вместе с подругой и работает в ветеринарной клинике. Она сразу забрала у меня нож.
– Мам, ты зелёная. Сядь хоть на десять минут.
– Некогда. Холодец не застыл, я его в морозилку переставила. Утку надо через час ставить.
– Зачем утка? Бабушка утку не ест.
– Бабушка в прошлом году сказала, что у Светы на Новый год была утка, а у нас только курица.
Настя хмыкнула и ничего не ответила. Я тогда не придала значения тому, как она на секунду отвела глаза и полезла в телефон.
В час пришли свекровь со свёкром, Виктором Ильичом, потом золовка Света с мужем и двумя сыновьями-подростками, потом двоюродная сестра Вадима с семьёй. Раиса Петровна вошла в коридор первой и, не разуваясь, прошла на кухню.
– Так. Где у тебя большое блюдо, синее? Я торт привезла, его надо красиво.
– В верхнем шкафу, Раиса Петровна. Я достану.
– Я сама. Ты всё равно не туда поставишь.
Она достала блюдо, переставила мои салатники с подоконника на холодильник, потому что «на подоконнике дует», и ушла в комнату. Салатники с холодильника я потом снимала, встав на табуретку.
Обед шёл, как всегда. Вадим говорил тост, Света рассказывала, как её младший сдал на права с первого раза, свёкор молча ел. Я носила. Горячее, хлеб, ещё вилку, потому что у мальчишки упала, соус, который Раиса Петровна попросила подогреть, потому что «холодный соус к мясу не подают».
Когда я в третий раз вернулась с кухни, за столом не было ни одного свободного места. Мой стул занял муж Светы, мой – он просто не знал, что он мой. Я принесла табуретку, поставила её у балкона и пошла за тарелкой.
Вот тогда свекровь и сказала про кухню.
После моих слов первой опомнилась Света:
– Лариса, ты чего? Мама же по-доброму. Ну пошутила.
– Это не шутка, – Раиса Петровна поджала губы. – Я всю жизнь так делала. Свекровь моя, царство ей небесное, никогда со мной за один стол не садилась, пока все не поедят. И ничего, не переломилась. А эта, видите ли, гордая.
– Мама, – Вадим положил вилку. – Ну хватит. Ларис, сядь, не позорься. Ешь где хочешь.
«Не позорься». Мне сорок восемь лет. Я ставлю катетеры людям, которые старше его матери, и никто из них ни разу не сказал мне «не позорься».
Я вышла. Не хлопнула дверью, просто прикрыла её за собой и прошла по коридору в маленькую комнату, которую мы называем Настиной, хотя Настя здесь уже два года не живёт. Села на диван. И тут меня прорвало.
Настя зашла через минуту. Я не стала отворачиваться и вытирать лицо, как делала, когда она была маленькой и я ревела в ванной после очередного звонка свекрови. Просто сидела и плакала, а дочь стояла рядом и молчала.
Потом она села и взяла мой телефон с подлокотника, будто хотела им что-то закрыть.
– Мам. Я давно хотела сказать. Только не знала как.
– Что сказать?
– У нас есть чат. «Гордеевы». Бабушка его сделала, когда научилась. Там папа, тётя Света, Олег, мальчишки, дед. И я. Тебя там нет.
– Ну и что. Я и не просилась.
– Мам, она там про тебя пишет.
Настя протянула мне свой телефон. На экране было сообщение, отправленное в прошлую пятницу, в двадцать три сорок:
«Опять у Вадика дома шаром покати. Зашла в среду, в холодильнике кастрюля супа и всё. Работает она, видите ли. Сутками. Знаем мы эти сутки».
Ниже Света поставила смеющийся смайлик. Вадим не ответил ничего.
Из комнаты донёсся голос Виктора Ильича, он спрашивал, где хрен. Хрен стоял в холодильнике, во второй банке слева. Я сидела и не шла.
– Давно так? – спросила я.
– Года три. Сначала редко. Потом чаще. Я один раз написала, чтобы бабушка перестала, она ответила, что я ещё маленькая и не понимаю, как жена должна себя вести. Папа мне потом сказал, чтобы я не лезла, а то будет хуже. И что тебе говорить не надо, ты расстроишься.
– Он так сказал?
– Да. Мам, прости. Я трусиха.
Я обняла её. Она пахла собачьим шампунем, который у них в клинике стоит в каждом кабинете.
– Ты не трусиха. Ты между двух огней.
Гостей я в тот день больше не видела. Вадим проводил их сам, я слышала, как в коридоре Раиса Петровна громко сказала: «Пусть отдохнёт, раз нервы». Утку они доели. Посуду на кухне оставили в раковине горой.
Настя уехала в девятом часу. Перед уходом переслала мне скриншоты, много, листала, наверное, полчаса.
– Только ты не всё сразу читай, – попросила она в дверях. – Поспи сначала.
Я не послушалась.
Сообщений было много. Я сидела на кухне среди немытых тарелок и читала по порядку, начиная с осени двадцать третьего года.
«Лариска опять в отпуск к своей матери поехала, а Вадик один, голодный».
«Света, ты не представляешь, она ему рубашку сожгла утюгом. Медсестра называется, руки не тем концом».
«Я ей сказала, что шторы надо поменять, а она губы надула. Своего вкуса нет, а советы не слушает».
Про шторы я помнила. Я тогда не надула губы. Я сказала «хорошо, посмотрю» и через неделю повесила те, что выбрала свекровь. Они до сих пор висят в комнате, бежевые, с золотой ниткой, и я их ни разу не любила.
А рубашку я не жгла. Рубашку сжёг сам Вадим, когда собирался на корпоратив, а я была на смене. Он мне потом звонил, спрашивал, где вторая белая.
Вадим вернулся из кухни матери в десять вечера, он отвозил родителей. Увидел меня за столом с телефоном, увидел нетронутую раковину и вздохнул.
– Ну ладно. Ну перегнула мама. Ты же её знаешь. Возраст.
– Вадим, ты читал, что она пишет обо мне в чате?
Он замер на полшага. Не испугался, нет. Просто как будто прикинул, сколько я знаю.
– Настя показала, да? Я ей говорил.
– Говорил, чтобы мне не показывала.
– Ларис, ну это же мама. Ей скучно, она сидит дома, пишет всякую ерунду. Ты бы видела, что она про Светиного Олега пишет. Я не отвечаю, и всё. Зачем тебе это?
– Затем, что про рубашку ты знаешь правду. И молчишь.
– Да господи, рубашка. – Он засмеялся и полез в холодильник. – Утка осталась? Не осталась. Ладно.
Я смотрела ему в спину и думала, что двадцать шесть лет считала этот смех добрым. Он так смеялся, когда я в первый год брака плакала, что его мать при всех назвала мой борщ «помоями». Он так смеялся, когда она отдала наш свадебный сервиз Свете, «потому что у Ларисы всё равно бьётся». Он смехом гасил любой разговор, как воду в кастрюле убавляют до слабого огня.
– Вадим. Я хочу, чтобы ты написал в этот чат. Что так нельзя.
– Ты с ума сошла? Маме семьдесят пять. Юбилей вчера был, сегодня, то есть. Её удар хватит.
– Её не хватает удар, когда она пишет, что я по сутками неизвестно где.
– Ларис. Давай завтра. Ты после смены, ты устала, ты на взводе.
И ушёл спать. А я вымыла посуду. Все одиннадцать тарелок, кроме той, пустой, которую я отодвинула. Её я так и оставила на краю стола в комнате.
Неделя прошла странно. Вадим был подчёркнуто ласков, дважды купил мне пирожные из кондитерской у остановки, в четверг сам пропылесосил. Раиса Петровна не звонила, хотя раньше звонила каждый вечер в восемь, ровно к новостям.
Я думала, она обиделась. Это было бы похоже на неё: молчать неделю, потом позвонить Вадиму и сказать, что у неё давление сто восемьдесят и всё из-за невестки.
В пятницу вечером Настя прислала ещё один скриншот. Свежий.
«Ну что, ваша принцесса отошла? Я ей, между прочим, ничего плохого не сказала. А сынок мой бедный опять на двух работах ради неё. Хоть бы спасибо раз сказала, что он её кормит и мне ещё помогать успевает».
На двух работах. Я перечитала это три раза.
Вадим работает инженером по обслуживанию в управляющей компании. Одна работа. Пять дней в неделю, с девяти до шести. Последние полгода по средам он задерживался, говорил, что у них проверка и надо переделывать документацию по лифтам. Но вторая работа?
Я открыла переписку с Настей:
«Насть, а что бабушка имеет в виду про две работы?»
«Не знаю, мам. Она так давно пишет. Что папа на двух работах и тянет всех. И ей на лекарства даёт».
На лекарства. Вот это я знала точно. Раисе Петровне после операции на щитовидке нужен был дорогой препарат, не льготный, и ещё капли для глаз. Два с половиной года назад мы с Вадимом договорились, что будем давать ей двенадцать тысяч в месяц. Я помню этот разговор: Вадим сказал, что у него сейчас туго, у них урезали премии, и я сказала, что возьму на себя. Каждый месяц, пятого числа, после аванса, я переводила ему двенадцать тысяч, а он отвозил маме, потому что она «не доверяет этим переводам».
Так мне объяснили.
Я открыла банковское приложение и пролистала историю. Двенадцать тысяч, двенадцать тысяч, двенадцать. С апреля двадцать четвёртого. Тридцать платежей. Подпись в каждом одинаковая, я писала её сама: «Маме на лекарства».
Три с лишним сотни тысяч, если сложить. Я никогда не складывала.
В субботу я поехала к свекрови сама. Без звонка, как она всегда приезжала к нам.
Не знаю, зачем. Я собиралась сказать ей про чат, про рубашку и про шторы. Собиралась спокойно, как разговариваю с родственниками тяжёлых пациентов, когда им надо объяснить то, чего они не хотят слышать.
Дверь открыл Виктор Ильич. Он посмотрел на меня поверх очков и посторонился.
– Рая, к тебе.
Раиса Петровна сидела на кухне за маленьким столом, перед ней лежала газета с кроссвордом и стояла коробка с таблетками, разложенными по дням недели. Увидев меня, она сняла очки.
– Явилась. Извиняться?
– Нет, Раиса Петровна. Поговорить.
– Ну говори. Чаю не предлагаю, ты всё равно не пьёшь мой чай. Тебе же всё не так.
Я села напротив. На подоконнике стояли знакомые пузырьки с глазными каплями.
– Вы в чате пишете, что Вадим работает на двух работах. Это он вам сказал?
Она прищурилась.
– А что, неправда? Он в среду вечерами в такси ездит. Сам мне говорил. Чтобы мне на лекарства хватало и чтобы ты на шее не сидела. Твоих-то копеек на что хватит?
В такси. Я сидела и чувствовала, как пальцы на коленях сами собой сцепляются в замок.
Машина у нас одна, на мне. Вадим уже три года ездит на работу на автобусе, потому что у него лишили прав за превышение, а потом он не стал восстанавливать. Я это знала. Значит, никакого такси.
– Раиса Петровна. Сколько Вадим вам привозит на лекарства?
– Тебе какое дело?
– Пожалуйста. Мне важно.
Она посмотрела на меня по-другому. Впервые, наверное, за все годы без привычного прищура, просто устало.
– Шесть тысяч. Иногда семь. Говорит, больше не может, у него всё на тебя уходит. Я и капли себе урезала, покупаю раз в два месяца, а не каждый.
Шесть тысяч. А я отдавала двенадцать.
Я не стала ей ничего говорить сразу. Сказала, что мне надо подумать, и ушла. Виктор Ильич закрыл за мной дверь и вдруг сказал вслед, тихо, чтобы на кухне не услышали:
– Ты на неё не держи. Она ведь за него боится всю жизнь. Он у неё поздний, долгожданный.
Я спустилась на два пролёта и села на подоконник в подъезде. Значит, шесть тысяч в месяц куда-то уходили. Тридцать месяцев. Почти двести тысяч, которых не было ни у меня, ни у его матери.
Первой мыслью была женщина. Конечно, женщина. Среды. Пирожные. Пылесос в четверг. Всё складывалось, как в тех историях, которые девчонки у нас на посту пересказывают друг другу в ночные смены.
Я поехала не домой. Я поехала к Насте.
Она выслушала меня молча, в своей комнатке, где на стене висит плакат со строением собачьего скелета. Потом сказала:
– Мам, только не женщина. Папа не такой.
– Все не такие, пока не такие.
– Мам. Помнишь, в прошлом году он брал у меня в долг двадцать тысяч? Сказал, что машину надо было в сервис, а ты не должна знать, ты расстроишься, что дорого.
Я не помнила, потому что не знала. Машину в сервис я возила сама, в марте, и платила сама.
– Он вернул?
– Вернул через два месяца. Частями. Переводами с какого-то номера, не с его. Я ещё удивилась.
Я попросила показать. Настя открыла историю. Три перевода, по семь тысяч, с номера, подписанного в банке «Рустам Ф.».
Домой я вернулась в девятом часу. Вадим смотрел футбол. Увидел меня, улыбнулся:
– О, а я пельмени сварил. Будешь?
Я положила свой телефон на стол рядом с пультом. Экраном вверх, с открытой историей переводов.
– Вадим, кто такой Рустам?
Он не убрал улыбку. Просто она стала неподвижной.
– Какой Рустам?
– Который возвращал Насте твой долг. И почему твоя мама получает шесть тысяч, когда я тебе каждый месяц перевожу двенадцать. И куда ты ездишь по средам, если ты не таксуешь, потому что у тебя прав нет.
Он выключил телевизор. Долго молчал. Потом попробовал ещё раз:
– Ларис, ну ты прямо следователь. Ну, бывает, мелочь не довёз, с работы ребятам скидывался…
– Тридцать месяцев подряд?
И тогда он сломался. Не сразу, а как старая дверь, которая сначала скрипит, а потом просто падает с петель.
Рустам оказался его коллегой, электриком. А по средам они ездили не на проверки лифтов. Они ездили в клуб на окраине, где играют в покер. Не казино, просто «закрытые вечера» в подвале бывшего спортзала, где ставки маленькие и все друг друга знают. Вадим проиграл там сначала немного. Потом взял в долг у Рустама. Потом начал отдавать из тех двенадцати тысяч, которые я переводила для его матери. Матери говорил, что это всё, что у него есть, потому что жена тянет из него деньги. Мне говорил, что всё отвёз.
– Сколько ты должен?
– Уже почти ничего. Сорок осталось. Я отдам, честно. Я завязал, Ларис, с июня не хожу. Ну, почти.
– А маме ты зачем про меня врал?
Он посмотрел на меня так, будто я спросила очевидное.
– А что я ей скажу? Что я в подвале деньги спускаю? Её правда удар хватит. А так… Ну, ей проще думать, что это ты. Она и так тебя не любит, ей не жалко.
Вот это «ей не жалко» я запомнила лучше, чем всё остальное.
Я не кричала. Я села на диван напротив и попросила его включить свет над столом, потому что не видела его лица.
– Значит так, Вадим. Сейчас ты не отшутишься. Слушай внимательно.
– Ларис…
– Завтра ты пишешь в чат «Гордеевы». Сам. Своими словами. Что деньги на лекарства все эти годы давала я, двенадцать тысяч в месяц. Что половину ты забирал себе на долги. И что всё, что твоя мать писала обо мне, про то, что я на твоей шее, – это из-за твоего вранья. Отправляешь при мне.
– Ты хочешь меня перед всеми опозорить?
– Я хочу, чтобы ты перестал позорить меня. Это разные вещи. Если не напишешь, в понедельник я иду в ЗАГС с заявлением о разводе, а Насте возвращать тебе больше нечего, ты ей уже всё отдал. Квартира у нас общая, куплена в браке, делить будем пополам, как положено. Переводы для твоей мамы я больше не делаю тебе. Только ей самой.
Он попробовал засмеяться. Я видела, как дёрнулся уголок рта. И не получилось.
– Ты серьёзно готова из-за маминых сообщений двадцать шесть лет перечеркнуть?
– Не из-за маминых. Из-за твоих. Ты двадцать шесть лет перечёркивал сам, по чуть-чуть. Я просто наконец посчитала.
Он написал в воскресенье днём. Долго сидел над телефоном на кухне, стирал, начинал заново. Я не подсказывала. Наконец положил телефон передо мной.
Сообщение было короткое, корявое, без запятых. Но там было главное: про двенадцать тысяч, про долги, про то, что «Лариса ни в чём не виновата это я врал маме».
– Отправляй, – сказала я.
Он отправил.
Света перезвонила через четыре минуты и начала кричать на него в трубку так, что я слышала из коридора. Мальчишки в чате ничего не написали. Виктор Ильич прислал одно слово: «Понял».
Раиса Петровна молчала до вечера.
В девятом часу в дверь позвонили. Она стояла на площадке в тёмном пальто, без шапки, хотя на улице с утра моросило. В руках держала пакет.
– Впустишь?
Я впустила. Она прошла на кухню, но не села. Вадим вышел из комнаты, увидел мать и остановился в дверях.
– Мама…
– Помолчи, – сказала она ему. Так сказала, что он и правда замолчал. – Я тебя всю жизнь от всего закрывала. От отца, когда тот ремнём хотел. От армии. От Светки, когда она тебя ябедой звала. И от неё, – она кивнула на меня, – закрывала. А закрыть надо было от тебя самого.
Потом повернулась ко мне. Голос у неё был такой же, как всегда, сухой и ровный, но руками она теребила ручку пакета.
– Я не умею извиняться. Меня не учили. Тут капли, я их не открывала, и деньги, которые на книжку откладывала, на зубы. Двадцать тысяч. Это не всё, я знаю. Остальное он тебе вернёт сам.
– Раиса Петровна, не надо денег. Купите себе капли каждый месяц, а не раз в два.
– Ты меня не учи, на что мне покупать. – И вдруг, без перехода: – Холодец в тот раз хороший был. Я Свете так и сказала. Только в чат не написала.
Она положила пакет на стол и всё-таки ушла, не оставшись на чай. В коридоре долго не могла попасть рукой в рукав, и я подержала ей пальто.
Разводиться мы не стали. Пока. Вадим отдал Рустаму последние сорок тысяч в ноябре, продав свой спиннинг и старый ноутбук. Записался к психологу при районном центре, куда направляют тех, у кого проблемы с азартными играми. Ходит по средам, в то же время, что раньше ходил в подвал. Я не проверяю. Он сам каждый раз присылает фото талончика с номером кабинета.
Деньги на лекарства я теперь перевожу свекрови напрямую. Она научилась открывать уведомления и каждый раз отвечает одно и то же: «Получила. Р.П.». Без спасибо. Но и без всего остального.
В чат «Гордеевы» меня добавила Настя, с бабушкиного разрешения. Я там почти не пишу. Раиса Петровна пишет про давление, про сериалы и про то, что у Светиных мальчишек опять двойки по химии.
Бежевые шторы с золотой ниткой я сняла в первую же субботу после той истории. Повесила льняные, светло-зелёные, которые три года назад видела в магазине у рынка и не купила. Свекровь пришла в декабре на Настин день рождения, посмотрела на окно и ничего не сказала.
А за стол в тот вечер я села первой. Прямо на свой стул, у окна. И Раиса Петровна сама передала мне салатник.
