— За этот дом! — Кирилл поднял рюмку так, что водка плеснула на скатерть. — Где всегда накрыт стол и всегда рады своим!
Я как раз несла из кухни противень с запечённой скумбрией и остановилась в дверях, потому что пройти было некуда: Марат встал, за ним встали остальные, кто-то задел локтем мой салат с печёным перцем. Двенадцать человек. Я сосчитала их ещё днём, когда раскладывала вилки, и всё равно пересчитала заново, будто за вечер их могло стать меньше.
— У Кирюхи как в ресторане, — сказал Марат и хлопнул мужа по плечу. — Нет, лучше. В ресторане балык так не режут.
Балык резала я, в пятницу в одиннадцатом часу вечера, после совещания по новому контракту с сетью кофеен. Но говорить об этом было бы странно, и я поставила противень на подставку.
— Да ладно, — Кирилл улыбнулся той улыбкой, которую я в нём когда-то и полюбила, широкой, без задней мысли. — Для своих не жалко.
Я тогда зацепилась за это «не жалко», как за гвоздь в двери. Не потому что обиделась. Просто в моей работе каждое слово про количество что-то значит, и я машинально спросила себя: не жалко — чего именно? И кому?
Гости разошлись в половине второго. Кирилл проводил последних до калитки, вернулся, сказал «Симка, ты золото» и уснул на диване в гостиной, не сняв рубашки. Я до трёх мыла посуду, потом выносила мешки с мусором к бакам за воротами. Было холодно, конец сентября, и я стояла с этими мешками под фонарём дольше, чем нужно, потому что в доме меня ждали ещё две кастрюли.
Началось всё два года назад, и начала, если честно, я.
Мы только переехали в этот дом на окраине, с участком, беседкой и старой яблоней, которую Кирилл любил больше, чем весь дом. На новоселье он позвал своих: ребят, с которыми когда-то учился в техникуме, двоих с работы, Марата, которого знал с армии. Я тогда сказала фразу, которую потом слышала от мужа раз сто:
— Не переживай, с едой я решу. У меня же база. По закупочной — копейки.
База — это наш склад. Мы с компаньоном держим оптовую фирму: сыры, рыба, деликатесы, консервация, развозим по кафе и небольшим магазинам в трёх районах. Восемнадцать человек в штате, склад в промзоне в сорока минутах от дома, две машины. Я отвечаю за закупки и поставщиков, компаньон — за клиентов и логистику. Деньги фирмы — это не мои деньги, это зарплаты, аренда, поставщики, кредит за холодильную камеру. Себе мы платим фиксированную сумму каждый месяц и делим прибыль, когда она есть.
А всё, что кто-то из нас берёт со склада для себя, оформляется личной накладной по закупочной цене и вычитается из этой суммы. Так у нас заведено с первого года, и так правильно.
На новоселье я привезла сёмгу, три вида сыра, оливки, буженину. Всё вместе вышло тысяч на семь. Гости ахали. Кирилл сиял. Через месяц он позвал ребят снова, «по-простому, шашлычки», и спросил, не возьму ли я «рыбки, как в тот раз». Я взяла. Ещё через месяц — снова.
К прошлой весне посиделки стали проходить каждые две недели. С лета — почти каждую субботу. Кирилл покупал водку, пиво, уголь для мангала. Ещё он подметал двор перед приездом гостей и вешал над беседкой гирлянду. Я покупала всё остальное и готовила.
Я не считала. Подписывала накладные одну за другой, как подписывают квитанцию за свет. Каждая по отдельности выглядела маленькой.
В понедельник наша бухгалтер, как всегда в начале месяца, прислала мне сводку по личным накладным за сентябрь. Я открыла её между двумя звонками и сначала подумала, что она по ошибке приложила чужую.
Сорок одна тысяча восемьсот семьдесят рублей.
Я пролистала строчки. Сёмга охлаждённая, два килограмма. Сыр выдержанный, полтора. Балык. Креветки. Маслины. Снова сёмга. Пятое сентября, двенадцатое, девятнадцатое, двадцать шестое. Каждая пятница.
Я открыла сводки за прошлые месяцы. Август — тридцать шесть. Июль — тридцать девять. Посчитала с января. Вышло триста двенадцать тысяч. По закупочной. В магазине то же самое стоило бы почти вдвое дороже, я это знала не хуже, чем таблицу умножения: мы этим магазинам и продаём.
И это без овощей, хлеба, зелени, майонеза, лимонов, которые я покупала по дороге домой со своей карты и вообще не записывала.
В обед ко мне заглянул компаньон. Он человек спокойный, не из тех, кто считает чужие куски, и сказал мягко, почти извиняясь:
— Сим, у тебя опять за лимит в сентябре. Я не против, ты знаешь. Но правило-то ты сама писала.
Правило я действительно писала сама. Весной один крупный клиент на три месяца задержал оплату, мы еле закрыли зарплаты, и я предложила: каждый из нас берёт со склада для себя не больше чем на двадцать пять тысяч в месяц, а если больше — сначала говорит другому. Компаньон уложился во все месяцы. Я — ни в один.
— Разберусь, — сказала я.
Он кивнул и ушёл, а я ещё минут десять смотрела на строчку «креветки королевские, 1 кг» от двенадцатого сентября. Я тогда их не хотела брать. Кирилл сказал, что Марат в прошлый раз спрашивал про креветки и что неудобно.
Вечером я положила распечатку на кухонный стол, рядом с его тарелкой.
— Это что? — Кирилл взял листок, как берут счёт в ресторане, где не собирался платить.
— Мои личные накладные за сентябрь. Всё, что я брала на субботы.
Он пробежал глазами вниз, до итоговой цифры, и поднял брови.
— Ну и? Это ж по закупочной. Ты сама говорила — копейки.
— Я говорила это два года назад. Про новоселье. За год вышло больше трёхсот тысяч, Кирилл.
— Подожди. — Он отодвинул листок. — Ты сейчас мне что, счёт выставляешь? За моих друзей?
— Я тебе показываю, сколько это стоит. Ты же не знал.
— Сима, у тебя доход не как у меня. Для тебя сорок тысяч — это… ну, это не катастрофа же. А ребята к нам тянутся. Ты сама видела, как они в субботу. Где они ещё так посидят?
Вот это меня и задело сильнее цифры. Не то, что он не знал. А то, что, узнав, сразу посчитал, что это не беда, потому что платит не он.
— Я не прошу тебя отдать мне эти деньги, — сказала я. — Я прошу, чтобы мы это поменяли. Реже. Или пусть каждый что-то приносит. Или скидываются. Все так делают.
— Скидываются, — повторил он с таким лицом, будто я предложила собирать с гостей за вход. — Я что, буду у Марата деньги в шапку собирать? Он ко мне двадцать лет ходит. Позорище.
— Тогда реже.
Он долго молчал, ковырял вилкой гречку. Потом сказал уже мягче:
— Ладно. Пореже. И с базы не надо, понял я. В следующий раз сам всё сделаю, шашлык там, овощи. Ты права, ты устаёшь.
Я поверила. Не до конца, но поверила, потому что он сказал «ты устаёшь», а этого слова я от него про субботы не слышала ни разу. Мне показалось, что дело было не в жадности, а в том, что он просто не видел, откуда берётся еда. Человек ведь не думает, откуда в кране вода, пока платит кто-то другой.
Следующую субботу мы провели вдвоём. Кирилл ездил на рынок за картошкой и полдня возился с теплицей. Я спала до десяти, потом сидела в беседке с ноутбуком и впервые за полгода никуда не торопилась.
В среду за ужином Кирилл сказал:
— Шестнадцатого, в субботу, закрываем сезон. Как в прошлом году. Я ребят уже позвал.
Закрытие сезона было его главным праздником. В прошлом году пришли двадцать два человека, с жёнами и детьми, жгли листья, жарили на мангале до темноты, а потом сидели в доме до трёх. Я тогда два дня готовила и ещё день убирала.
— Шестнадцатого у нас инвентаризация, — сказала я. — Я на складе с восьми утра до вечера. Её нельзя перенести, мы и так в октябре закрываем квартал.
— Ну и ничего. Приедешь — посидишь.
— Кирилл. Я не смогу ни закупиться, ни готовить. И с базы не возим. Мы договорились.
— Да помню я, — он махнул рукой. — Сказал же, сам.
Он не спросил про меню. Не спросил, где у нас большой казан и сколько мариновать мясо на двадцать человек. Это меня кольнуло, но я списала на то, что он собирается упростить: шашлык, картошка, соленья из погреба. В конце концов, это его праздник, пусть делает как умеет.
В четверг вечером он вдруг поинтересовался, стоя у холодильника:
— Слушай, а сёмга у вас та же, норвежская? Почём она по закупке сейчас?
— Девятьсот сорок за кило. В магазине такую найдёшь тысячи за полторы, а то и дороже.
Он кивнул, как кивают, запоминая цифру. Я решила, что он прикидывает, брать ли рыбу в магазине или обойтись без неё. Мне даже стало его немного жаль: я подумала, что вот сейчас он впервые и посчитает. И не стала ничего добавлять.
В пятницу около четырёх мне позвонила Дарья, заведующая складом.
Дарья работает у нас шестой год и знает склад лучше, чем мы оба вместе. Она никогда не звонит без дела. Тем более в пятницу перед инвентаризацией, когда у неё полный завал с пересчётом остатков.
— Серафима Прохоровна, тут Кирилл Игоревич приехал. Говорит, вы в курсе. У него список: сёмга три кило, форель, сыров четыре вида, буженина, креветки, оливки, маслины… По закупке выходит двадцать три тысячи с копейками. Мне на вас личную накладную оформлять? Вы же завтра подписываете?
Я не сразу ответила. Я сидела у себя в кабинете на втором этаже, и мне вдруг очень ясно представился наш склад: рампа, погрузчик, Кирилл в своей рабочей куртке у стола Дарьи, а вокруг грузчики, которые знают его как мужа хозяйки. Дважды за эти два года он уже забирал здесь заказ — оба раза я была на телефоне и говорила: «Даш, отдай мужу, я подпишу». Он запомнил, как это делается. И на этот раз решил, что звонить мне незачем, потому что я всё равно скажу «отдай».
Список. Сёмга три кило. Я подумала про вчерашний вопрос у холодильника, про «девятьсот сорок за кило», и мне стало жарко, как бывает, когда понимаешь, что тебя спрашивали не о том, о чём ты думала.
— Даша, — сказала я. — Я ничего не оставляла. Не отгружайте.
— Совсем? — Она не удивилась, только уточнила, как уточняет количество в заявке.
— Совсем. И передайте, пожалуйста, что без моей письменной заявки личные отгрузки никому не делаются. Это не про него, это теперь для всех.
— Поняла. Передам.
Я положила трубку. Через минуту телефон зазвонил снова, на экране было «Кирюша».
— Ты что творишь? — Он говорил тихо, и это было хуже, чем если бы кричал. Значит, стоял ещё там, рядом с людьми. — Я тут при твоих стою как дурак. Грузчики ржут. Мне завтра двадцать человек кормить!
— Я тебе говорила. В среду. С базы не возим.
— Ты говорила, что ты не сможешь. А я сам приехал! Сам! Тебе даже делать ничего не надо было. Подписала бы, и всё. Как будто первый раз.
— Кирилл, ты взял у меня на работе продукты на моё имя. Не спросив меня.
— Я муж твой, а не с улицы! Что мне теперь людям говорить? Я ж всем сказал, что будет рыба, как в прошлом году!
Я посмотрела в окно. Внизу во дворе разгружалась наша «газель», водитель курил у кабины. Мне вдруг стало совершенно спокойно, как бывает, когда в споре с поставщиком доходишь до цифры, ниже которой уже не опустишься.
— Друзей пригласил ты, значит, и угощаешь ты, — ответила я.
Он помолчал. Я слышала, как где-то рядом с ним хлопнула дверь холодильной камеры.
— Ясно, — сказал он и отключился.
Домой я вернулась в восьмом часу. Кирилла не было. Не было его и в девять. В половине одиннадцатого во двор въехала его машина, и он долго носил в дом пакеты, по четыре в каждой руке, из гипермаркета на трассе.
Он не сказал мне ни слова. Выгрузил всё на кухонный стол: куриные бёдра в лотках, три палки сервелата, нарезка в пластике, готовые салаты в одноразовых контейнерах, хлеб, пять банок маринованных огурцов, пачки сосисок для детей. Свиная шея на шашлык, килограммов восемь. Рыбы не было.
Потом он достал из шкафа большую миску, налил в неё воды, высыпал туда лук и стал его чистить. Чистил он медленно, по одной луковице, обрывая шелуху пальцами, и я видела, что про мокрый лук, который плохо чистится, он не знает.
Мне очень хотелось подойти. Не из жалости, а по привычке: руки сами знали, что делать с этим луком, с этой шеей, сколько уксуса, сколько соли, что мариновать с вечера. Я стояла у двери и думала, что если сейчас возьму нож, то всё, о чём мы говорили, превратится в разговор, а суббота снова станет моей.
— Луковицу сначала разрежь пополам, — сказала я. — Шелуха сама снимется.
Он разрезал. Не поднял головы.
Я ушла спать. Около часа ночи с кухни ещё доносился стук ножа и тихий мат.
Инвентаризация началась в восемь. Мы с компаньоном и Дарьей пересчитывали камеру с сырами, потом стеллажи с консервацией, сверяли с остатками в программе. Работа такая, при которой голова занята целиком, и я была за это благодарна.
В одиннадцать пришло сообщение от Кирилла: «Где большой казан». Без вопросительного знака. Я ответила: «В подвале, на верхней полке, за банками». Больше он не писал.
Около трёх Дарья, проходя мимо с планшетом, сказала, не глядя на меня:
— Кирилл Игоревич вчера вежливо ушёл. Ребятам ничего не сказал. Вы не думайте.
— Я не думаю, Даша. Спасибо.
Она кивнула и пошла дальше. Компаньон, который стоял рядом и всё слышал, ни о чём не спросил, только вечером, когда мы подписывали акты, заметил как бы между делом:
— У тебя в октябре по личным пока ноль. Ты не заболела?
— Выздоравливаю, — сказала я.
Домой я приехала в начале девятого. Во дворе горела гирлянда над беседкой, у мангала стояли трое мужчин, и пахло дымом и подгоревшим маринадом. Машин было меньше, чем в прошлом году. Я посчитала: шесть. Значит, человек пятнадцать, не двадцать два.
В доме было тесно и шумно, на столе в гостиной стояли те самые контейнеры с салатами, переложенные в наши миски, нарезка на тарелках, курица на большом блюде, местами чёрная. В центре стола — пирог, явно домашний.
— О, хозяйка! — Марат увидел меня первым и поднялся навстречу. — А мы уж думали, ты нас бросила.
— Работала, — сказала я. — Инвентаризация.
— Это Ленка пирог принесла, — он кивнул на жену. — Кирюха вчера позвонил, говорит, у Симы завал, давайте кто что может. Так что сегодня у нас по-народному.
Значит, всё-таки позвонил. Сам. Я посмотрела на Кирилла: он стоял у окна с тарелкой и делал вид, что не замечает меня. Под глазами у него были серые круги, рукав рубашки заляпан чем-то красным.
Я сняла пальто и села за стол. Не на свой обычный край, ближе к кухне, а посередине, между Леной и женой одного из его коллег. Мне положили курицы. Курица была пересолена с одного бока и сыровата у кости.
— Кирюх, а где Симина рыбка? — спросил кто-то с другого конца стола. Я не разобрала кто.
— Сегодня без рыбки, — ответил Кирилл ровно. — По-простому.
— Да ладно, нормально всё, — сказала Лена и подложила мне пирога.
Никто не ахнул и не произнёс тостов про ресторан. Сидели хорошо, говорили про чью-то дочь, поступившую в медицинский, про цены на бензин, про то, что зима обещает быть ранней. Около одиннадцати закончилась шея, ещё через полчаса — водка: Кирилл купил её в расчёте на прошлый год, но ящик пива почему-то забыл в машине, а идти за ним было лень. Первые гости стали собираться в начале двенадцатого, последние ушли без двадцати час.
Я встала, отнесла свою тарелку на кухню, сполоснула её и поставила в сушилку. Свою. Кирилл стоял у раковины и смотрел на гору посуды так, как смотрят на сугроб, который придётся откапывать до утра.
— Спокойной ночи, — сказала я.
Он не ответил. Я поднялась наверх. Вода внизу шумела ещё долго.
Утром я спустилась около девяти. Кухня была отмыта наполовину: тарелки вымыты, сковородки замочены, стол протёрт только с одного конца. Кирилл сидел за этим протёртым концом с моим старым калькулятором и пачкой чеков.
Я налила себе кофе и села напротив.
— Двадцать шесть четыреста восемьдесят, — сказал он, не поднимая головы. — Это еда. Без водки. Водка ещё восемь с лишним. И уголь. И это без рыбы, Сим. Без сыров этих твоих, без креветок. Сервелат за шестьсот рублей и курица. Это вообще ничего.
Он говорил не со мной, а как будто с чеком.
— И я ещё в пятницу четыре часа на этот гипермаркет убил, — продолжал он. — И до часу лук резал. И сегодня до трёх посуду. Это одна суббота.
— Одна, — согласилась я.
Он наконец поднял глаза.
— Сколько у тебя выходило? Только честно. Не по закупке. Если в магазине.
Я принесла из прихожей сумку и достала оттуда распечатки за весь год. Я сделала их в пятницу вечером, ещё до того, как он вернулся с пакетами, сама толком не зная зачем. Положила перед ним стопку и сверху сводку: триста двенадцать тысяч с января по закупочной.
— В магазине это было бы примерно вдвое больше, — сказала я. — Плюс овощи, хлеб, всё остальное. Это я не записывала.
Он долго водил пальцем по строчкам. Я смотрела, как он шевелит губами: делил, наверное, на месяцы. У него хорошая голова на цифры, просто раньше ему незачем было её на это тратить.
— Это почти моя зарплата, — сказал он наконец. — В месяц. Если в магазине.
— Почти.
— Почему ты раньше не сказала?
Я поставила чашку.
— Я сказала, Кирилл. В понедельник, позапрошлый. Вот этот листок лежал у твоей тарелки. Ты сказал — копейки.
Он отодвинул распечатки и потёр лицо ладонями. Я ждала, что сейчас будет обида, или упрёк про склад и Дарью, или «ты меня опозорила». Он и правда сказал:
— Перед твоими грузчиками всё-таки было необязательно.
— Ты сам к ним приехал. Не я тебя туда отправила.
Он помолчал. Потом кивнул — не мне, а скорее себе.
— Ладно, — сказал он. — Я ребятам напишу.
Он написал в тот же день, в их общий чат, который я не читаю, а потом показал мне телефон, как показывают выполненное задание. Сообщение было короткое и совсем не в его стиле, без смайликов: что посиделки теперь раз в месяц, что скидываемся по две тысячи с семьи, а кто хочет — приносит своё, и что у Симы, между прочим, тоже бывают выходные.
Под сообщением стояло несколько «ок» и один большой палец. Марат ответил: «Давно пора, мы ж не знали, что у вас там как». Кто-то из коллег Кирилла не ответил вовсе и на следующую встречу не пришёл.
В понедельник я ещё раз объяснила Дарье, уже письменно, через наш внутренний документ: личные отгрузки владельцам и членам их семей — только по заявке за подписью и с предоплатой через кассу фирмы. Компаньон прочитал, расписался рядом и ничего не сказал.
Первая посиделка по новым правилам была в середине ноября.
В среду мне на рабочую почту пришла от Дарьи фотография: приходный ордер, сёмга полтора килограмма, сыр, оливки, на сумму семь тысяч девятьсот, оплачено наличными, Кирилл Игоревич. Без пометки, без комментариев. Я сохранила фото в папку и закрыла почту.
В субботу я была на складе до четырёх: приходила большая машина от поставщика из Мурманска, и я хотела сама посмотреть рыбу. Домой приехала к шести. Во дворе уже стояли машины, в доме пахло жареным луком — нормально пахло, без гари. Кирилл стоял у плиты в моём старом фартуке, который был ему мал, и резал сёмгу слишком толстыми ломтями. Лена раскладывала по тарелкам свой пирог. Жена Марата привезла холодец. Кто-то принёс домашние огурцы, кто-то — торт из магазина.
— Садись, — сказал мне Кирилл через плечо. — Почти готово.
Я села. Посередине стола, между Леной и Маратом.
Около девяти опустела тарелка с рыбой. Я заметила это сразу, как замечаю всё, что кончается. Рука по привычке потянулась к краю стола, чтобы встать.
Я её остановила и взяла кусок пирога.
Кирилл посмотрел на пустую тарелку, потом на меня, поднялся и пошёл на кухню сам.
