— Ни копейки они больше не получат, — сказала Ника.
Она грохнула чугунной сковородой о конфорку. Масло на донышке сердито брызнуло во все стороны.
Эмиль поперхнулся куском батона, выронив крошки прямо на клеёнку. Он уставился на жену снизу вверх, перестав жевать.
— В каком смысле не получат? Ника, ты с утра пораньше решила нервы помотать?
— В самом прямом, — ответила она.
— Накопительный счёт пуст. До копейки.
— Как пуст? Куда делись деньги?
Муж сорвался с места. Его стоптанные войлочные тапки с протёртым мыском звучно шлёпнули по старому линолеуму.
— Я закрыла к нему доступ, — проговорила Ника, отступая к мойке.
— Перевела всю сумму на личный счёт. Пароль в приложении сменила. Никаких общих кормушек.
— Ты с дуба рухнула?! У Дениски сегодня платёж по кредитке до трёх часов дня! Мама банк на уши поставила, обещала внести!
— Пусть Дениска идёт мести дворы, — отозвалась Ника.
— Ему тридцать один год. Здоровый мужик, косая сажень в плечах. Пора своими мозолями долги закрывать, а не нашими хребтами.
Три года они собирали каждую свободную копейку.
Мечтали выкинуть гнилые рамы, застеклить лоджию нормальными стеклопакетами с тройным контуром и переложить старую алюминиевую проводку в прихожей, которая в сырую погоду потрескивала возле счётчика.
Только горбатилась ради этой цели одна Ника. Она оставалась на ночные дежурства на оптовом складе логистики, сводила чужие накладные по выходным и брала в супермаркете крупы strictly по красным ценникам.
А накопления таяли по одной и той же накатанной колее.
То у младшего братца Эмиля полетело сцепление на подержанной иномарке, то за ним прибежали судебные приставы, то ему срочно потребовалось снять жильё непременно возле метро, потому что на маршрутках «ездит только серая масса».
— Ты ситуации не понимаешь! — Эмиль засновал по кухне, цепляя бедром угол обеденного стола.
— Ему же карты заблокируют! На работу официально не устроиться!
— А мне кто проводку чинить будет, когда она задымит? — прищурилась Ника.
— Дядя чужой прибежит с пассатижами?
— При чём тут проводка?! Брат родной на краю ямы стоит! Мы семья или чужие люди с улицы?
— Вот именно, Эмиль. Семья — это мы с тобой. А твой ненаглядный братец просто присосался к нашему горбу и ножки свесил.
Эмиль обхватил голову ладонями, растопырив короткие пальцы.
— Мать сейчас приедет, — выдавил он сдавленно.
— Я ей ещё вчера пообещал, что мы закроем платёж. Она надеется!
— Пусть надеется на своего младшенького, — сказала Ника.
— А у меня благотворительный фонд закрылся.
Старенький телефон на микроволновке задрожал от звонка, сползая к самому краю. На экране вспыхнула надпись: «Мама».
Эмиль схватил трубку, прижимая пластик к уху плечом:
— Да, мам… Нет, мы ещё дома… Тут накладка вышла… Ника вклад перепрятала…
Из динамика полился такой пронзительный визг, что Ника без труда разобрала каждое слово даже возле раковины. Анфиса Прокофьевна выдавала целые пулемётные очереди, не давая сыну вставить словечко.
— Она уже в сорок третьем автобусе, — промямлил Эмиль, опуская руку с телефоном.
— Вместе с Денисом едут. Ты соображаешь, что теперь начнётся?
— Начнётся генеральная уборка, — ответила Ника.
— Дожёвывай свой бутерброд и подбери крошки.
— Какой бутерброд, Ника?! У матери давление под двести подскочит! Она всю жизнь на нас положила, а ты из-за бумажек войну устроила!
Ника смерила мужа долгим, тяжёлым взглядом.
— На кого «на нас», Эмиль? Напомнить, кто отдавал кругленькую сумму за его разбитый бампер прошлой осенью? Ты. А Денис вместо спасибо укатил в санаторий со своей очередной зазнобой.
— Он нервы лечить поехал, парень на грани срыва был! — крикнул Эмиль.
— На него долги давят!
— А на тебя не давят? Посмотри на свои тапки. Посмотри на куртку в коридоре — воротник третий год блестит от грязи, поролон из плеча вылез.
Ты себе ботинки к осени купить не можешь, потому что каждую премию брату в клювике тащишь!
Эмиль уставился в пол, переминаясь с ноги на ногу.
— Я старший. Я за него в ответе. Так мать с детства говорила.
— Мать тебя просто приучила быть тягловой лошадью, — сказала Ника.
— А Денисочку вырастила барином.
Через сорок минут дверной звонок заголосил на всю квартиру. Палец на кнопке держали не отпуская, требуя немедленно открыть.
Эмиль метнулся в прихожую. Ника вышла следом, прислонившись плечом к дверному косяку.
В квартиру вплыла Анфиса Прокофьевна. Массивные янтарные бусы на её шерстяной кофте сердито подрагивали, накрашенные губы сжались в узкую полоску. Следом неторопливо переступил порог Денис.
Младшенький выглядел вполне довольным жизнью. На ногах тридцатиоднолетнего оболтуса красовались белоснежные кроссовки из дорогого фирменного магазина, на плече висела спортивная куртка, а в руке он вертел брелок от чужой машины.
— Это что за бунт на корабле?! — с порога провозгласила свекровь, даже не расстёгивая бежевого драпового пальто.
— Сын звонит сам не свой, слова связать не может! Ты кем себя возомнила, Ника?
— Здравствуйте, Анфиса Прокофьевна, — проговорила Ника.
— Обувь на коврик поставьте, пожалуйста. На улице слякоть.
— Не учи меня полы мыть! — свекровь решительно протопала к кухонной двери.
— Доставай телефон и переводи Дениске на карту! Время идёт! Ему до трёх часов надо в отделение явиться, иначе пени насчитают!
Денис прислонился спиной к стене, разглядывая Нику с наглой полуулыбкой:
— Никуль, брось дурить. Я по уши в долгах. Банк штраф впаяет — мне вовек не рассчитаться. Выручайте, свои же люди. Я вот-вот проект запущу, подниму денег и всё верну до копеечки.
— Какой ещё проект, Денис? — спросила Ника.
— Ты с августа месяца палец о палец не ударил. Со склада тебя турнули за прогулы и пьянку.
— Я искал дело по душе! — насупился деверь.
— Мне за копейки горбатиться резона нет. Я себя уважать привык!
— Зато есть резон объедать старшего брата, — бросила Ника.
Анфиса Прокофьевна швырнула сумку на обувную тумбу и вломилась на кухню. Мужчинам пришлось протиснуться следом. На шести квадратных метрах сразу стало не продохнуть.
— Эмиль! — свекровь развернулась к старшему сыну.
— Ты хозяин в доме или пустое место? Почему твоя баба единолично семейной кубышкой крутит?
Эмиль вжал голову в плечи, пряча пальцы в карманы трико.
— Мам… ну мы же копили… Лоджию хотели застеклить, окна сгнили совсем…
— Какую лоджию?! — загремела Анфиса Прокофьевна.
— У брата жизнь рушится, его в долговую яму упекут, а она рамы пластиковые ставить вздумала?! Совесть у тебя есть? С родного брата последнюю рубаху сдираете!
— Хороша последняя рубаха, — Ника подошла к столу.
— Денис, кроссовки твои почём брал? Немало отвалил! Я такие в витрине видела — аккурат половина моей получки за месяц!
Денис передёрнул плечами и спрятал ногу под табурет:
— Мне приятель отдал, почти даром. Тебе-то какая печаль?
— Приятель отдал дорогущую обувь, а за твои кредиты пусть чужая баба расплачивается? — повысила голос Ника.
— Мы три года во всём ужимаемся! Я со склада в полночь приползаю! На наши деньги ты прошлым летом на море укатил, якобы позвоночник лечить!
— Не смей куском попрекать! — Анфиса Прокофьевна хлопнула ладонью по столу.
— Семья должна в одну упряжку впрягаться! Эмиль обещал, что всё закроет!
Денис раздражённо скривил рот и зыркнул на брата:
— Да чего ты с ней сюсюкаешь, мам?
Эмиль же сам позавчера сказал: снимем со вклада, а Ника потом ещё три смены на складе возьмёт, чтобы до лета дыру закрыть! Чего она теперь выламывается?
Ника застыла на месте.
Она медленно перевела взгляд с наглого лица девера на побледневшего мужа.
Эмиль мелко сглотнул, попытался отступить к холодильнику и втянул шею ещё глубже.
— Что он сейчас сказал, Эмиль? — негромко спросила Ника.
— Ника… я просто прикинул… — забормотал муж, глядя куда-то в угол буфета.
— Ты же сама говорила, что за ночные дежурства двойной оклад капает… Мы бы к июлю всё нагнали… Брат же пропадает…
Ника почувствовала, как внутри всё словно одеревенело. Ни крика, ни слёз не осталось — только ледяная, абсолютная пустота.
Муж, с которым она делила постель и хлеб, запросто расписал её бессонные ночи, её сорванную спину и её здоровье, лишь бы маменька погладила его по голове и назвала хорошим сыночком.
— Значит, я должна по ночам ящики волохать, чтобы Денисочка в белых кроссовках по кофейням рассиживал? — раздельно спросила Ника.
— Не драматизируй! — встряла Анфиса Прокофьевна.
— Ты баба здоровая, не развалишься! А Дениске карьеру строить надо! У него знакомства, перспективы!
— Вот пусть перспективный и идёт мешки таскать, — отозвалась Ника.
— Прямо сегодня.
Денис шагнул к Нике вплотную, набычившись:
— Слышь, хозяйка, ты рамсы не путай. Там половина денег — брата. Эмиль свою долю заработал. Пусть он снимет своё и отдаст мне! Мы сами разберёмся!
— Долю? — Ника горько усмехнулась.
— А давай посчитаем долю твоего брата. Эмиль приносит ровно столько, чтобы перекрыть квитанции за коммуналку и купить сосисок на неделю.
Все наши накопления — это мои премии за сверхурочные и деньги моих родителей, которые они дали на ремонт квартиры!
Анфиса Прокофьевна налилась багрянцем, янтарные бусы заходили ходуном по груди:
— Врёшь! Вы в браке живёте! Всё общее!
— Нет уж, хватит, — Ника указала рукой в сторону входной двери.
— Разбирайтесь со своими долгами сами. Ни рубля от меня не увидите.
Денис сжал челюсти:
— Эмиль, ты мужик или пустозвон?! Разводись с ней к лешему! Пусть катится отсюда со своими миллионами!
— Квартира оформлена на мою мать и на меня, Денис, — сказала Ника.
— Эмиль здесь на птичьих правах. Так что катиться отсюда придётся вам. Всем троим, если не угомонитесь.
Анфиса Прокофьевна схватилась за ворот кофты, театрально закатив глаза:
— Эмилька… Сынок… Ты позволишь этой хамке родную мать с порога гнать?! Выбирай: или она переводит платёж, или ты уходишь с нами! Ноги моей больше здесь не будет!
На кухне стало невыносимо душно.
Эмиль стоял посреди комнаты, сгорбившись, словно на него взвалили бетонную плиту. Он глядел то на надутые губы младшего брата, то на раскрасневшееся лицо матери, а затем робко посмотрел на Нику.
— Ника… ну пожалуйста… — пролепетал он едва слышно.
— Переведи хоть часть… Ради спокойствия… Я потом сам всё отработаю…
— Нет, Эмиль. Чужую лень я больше оплачивать не стану. Ни копейки.
Она сделала шаг к прихожей и распахнула входную дверь на лестничную площадку:
— Обувайтесь, Анфиса Прокофьевна. Лавочка закрыта. Забирайте своего ненаглядного и шагайте на остановку.
— Ты бессердечная дрянь! — сорвалась на фальцет свекровь, торопливо натягивая рукава пальто.
— На чужом несчастье своего счастья не построишь! Отольются тебе материнские слёзы!
— На выход, — повторила Ника.
Денис дёрнул мать за локоть:
— Пошли, мам. Бесполезно с ней толковать. Пусть подавится своими пожитками. Жлобьё.
Дверь захлопнулась. В прихожей остался только тяжёлый шлейф дешёвого мужского парфюма.
Эмиль опустился на табурет у стены, спрятав лицо в ладони.
— Мать теперь меня знать не захочет, — глухо проговорил он в пол.
— Всю семью расколола.
Ника подошла к кухонному столу, сгребла в ладонь крошки от батона и сбросила их в мусорное ведро.
— Семью расколол ты, Эмиль. В ту самую минуту, когда решил за моей спиной продать моё здоровье своему брату-лоботрясу.
Муж поднял красные, растерянные глаза:
— И как дальше жить?
— А дальше правила будут простые, — сказала Ника.
— С этой минуты у нас раздельный бюджет. Ровно половина квитанции за квартиру и половина чека из магазина за базовые продукты — с тебя. Всё остальное — твои личные дела.
— А Денис?..
— Хочешь кормить Дениса — корми со своих карманных. Хочешь отдавать ему зарплату — отдавай.
Но если тебе не хватит на проездной или на новые ботинки взамен этих драных тапок, у меня не проси ни копейки. Я тебе не спонсор и не прислуга.
Эмиль промолчал, разглядывая дыру на войлочном мыске.
Прошло почти три месяца.
К середине июля духота накрыла город. Ника договорилась с проверенным мастером. Всю старую проводку в квартире заменили на добротный медный кабель, а на лоджии поставили широкие трёхкамерные стеклопакеты.
Вдоль кирпичной кладки встали аккуратные полки, а на полу легла свежая светлая плитка.
Эмиль за это время заметно осунулся.
Свою получку он теперь делил строго по копейкам: первым делом отсчитывал Нике её часть за коммуналку и отдавал на еду.
В первый же месяц он попытался тайком перевести брату кругленькую сумму, но через неделю остался без копейки в кармане, таскал на смену пустые макароны в контейнере и стрелял мелочь на автобус у слесарей в котельной.
Больше переводов он не делал.
Сам Денис никакой работы, разумеется, не нашёл. Лишившись дармовых подачек от старшего брата, он не смог потянуть съёмное жильё и с позором вернулся в материнскую двушку.
Теперь он сидел на скромную пенсию Анфисы Прокофьевны, целыми днями давил диван и жаловался всем родственникам на жадную сноху.
Свекровь держала глухую обиду, но раз в неделю исправно названивала Эмилю с жалобами на давление и дороговизну таблеток. Эмиль слушал молча, вздыхал, но денег не слал — слать было попросту нечего.
На днях Ника столкнулась со свекровью возле аптеки. Пожилая женщина волокла авоську с дешёвыми крупами.
Завидев невестку, Анфиса Прокофьевна демонстративно вскинула подбородок и зашагала быстрее, сделав вид, будто разглядывает номер проезжающего автобуса.
Ника лишь покачала головой и зашагала своей дорогой.
Вечером она вышла на новую лоджию. Через открытую створку тянуло свежим вечерним воздухом, внизу шумели тополя.
Ника опустилась в плетёное кресло, положив руки на подлокотники. В квартире за стеной шуршал вентилятор, а на кухонной плите остывал ужин.
За этот покой было заплачено сполна, и отдавать его чужой наглости она больше не собиралась.
