Голос свекрови Лена услышала еще на площадке и с минуту стояла с ключом у замка, прикидывая, не забыла ли она про чей-нибудь день рождения. В прихожей у порога стояли начищенные бордовые сапоги Валентины Петровны, а ее серое пальто висело на том крючке, куда Лена всегда вешала свою куртку. Женя выглянул из кухни с полотенцем на плече и поцеловал ее в щеку прямо через шарф.
– Мама заехала, – сказал он. – Котлеты привезла, мы тебя ждали.
– Предупредить нельзя было? Я бы хлеба купила.
– Хлеб есть, мама купила.
Лена повесила куртку поверх чужого пальто и прошла на кухню, не сняв с груди рабочий бейджик. Валентина Петровна сидела на месте Жени, во главе стола, и резала батон их большим ножом короткими уверенными движениями. На ней был вязаный жакет с перламутровыми пуговицами, который она надевала на юбилеи, поминки и серьезные разговоры, и за пять лет Лена научилась замечать этот жакет раньше, чем лицо.
– Садись, Леночка, остынет все. Женька говорит, ты опять на йогуртах живешь. Бейджик на тебе висит, как на гвозде.
– У нас сегодня три отмены и одна пациентка, которая требовала вернуть деньги за УЗИ, потому что ей результат не понравился, – Лена взяла котлету прямо со сковородки, руками. – Здравствуйте, Валентина Петровна.
Минуты три ели молча, только Женя громко хрустел огурцом. Потом свекровь отложила вилку и рассказала, что у Нины Сергеевны из ее подъезда прорвало трубу, пока та сидела на даче, залило две квартиры снизу, и теперь соседи требуют с нее триста восемьдесят тысяч.
– Я вот что подумала, – Валентина Петровна смотрела на сына, а не на Лену. – Дайте мне запасные ключи. Мало ли что. Пусть будут у меня, мне так спокойнее.
– Мам, конечно, – ответил Женя, даже не дожевав.
Лена подождала, что он хотя бы глянет в ее сторону, но он потянулся за следующим огурцом.
– У нас Оля напротив живет, у нее мой номер есть, – сказала Лена. – Когда мы в Анапу ездили, она цветы поливала.
– Оля твоя чужой человек. Сегодня она тут, а завтра съехала, и где твои ключи? А я мать.
– Лен, ну логично же, – Женя наконец поднял глаза. – Ты в клинике до восьми, я по области мотаюсь.
– А зачем постоянно? Давайте я буду отдавать, когда мы уезжаем.
– Она просто переживает за нас. Тебе жалко, что ли?
Жалко Лене не было, ей было неловко спорить над котлетами, которые свекровь везла через весь город в сумке-холодильнике. Она вышла в прихожую и сняла с гвоздика запасную связку: два ключа и пластмассовая рыбка-брелок, купленная в Анапе за сто рублей, потому что Женя тогда сказал, что рыбка похожа на нее, когда она злится.
Валентина Петровна протянула руку, но связку не взяла, а подержала ладонь над ней.
– А документы на квартиру у вас где лежат? Если, не дай бог, пожар, я должна знать, что выносить первым.
– В спальне, в шкафу, на верхней полке. В синей папке.
– На верхней, – повторила свекровь, и только тогда забрала ключи, опустила их во внутренний карман сумки и застегнула молнию до самого конца.
Лена отметила этот порядок, сначала вопрос, потом ключи, но сил в тот вечер у нее хватило только на то, чтобы домыть сковородку и уснуть под сериал.
Через восемь дней в клинике прорвало трубу на втором этаже, и главврач отпустил администраторов в половине второго, велев только перезаписать пациентов на четверг. Лена шла домой через рынок, купила Жене килограмм мандаринов и всю дорогу прикидывала, что успеет наконец сварить нормальный суп. Дверь оказалась закрыта на один оборот, хотя утром Лена сама закрывала ее на два и еще подергала ручку.
В спальне горел верхний свет. Валентина Петровна стояла в колготках на кухонной табуретке у распахнутого шкафа и шарила рукой на верхней полке, за коробками с летней обувью.
– Вы что тут делаете?!
Свекровь не вздрогнула. Она обернулась, держась за дверцу, и улыбнулась так, как улыбаются кассирше, которая не тот товар пробила.
– Ой, Леночка, ты рано. Женя попросил зимнюю куртку его забрать, он в субботу ко мне на дачу, а там уже холодно.
– Куртка в прихожей висит! Вы мимо нее прошли!
– Да? Значит, я не ту искала, – Валентина Петровна спустилась, опираясь на плечо Лены, как на перила, и пальцы у нее оказались жесткие и холодные.
Лена швырнула пакет с мандаринами на кровать, два мандарина выкатились и укатились под тумбочку.
– Почему вы не позвонили? Я могла тут в одном полотенце ходить! Я могла вообще не одна быть!
– А с кем же ты могла быть? – свекровь подняла бровь, и Лена покраснела до ушей от собственной глупости.
– Неважно! Это мой дом, понимаете? Мой! В следующий раз вы звоните, каждый раз! Даже если трубу прорвало, сначала звоните!
Она выдернула из кармана телефон и набрала Женю, прямо при свекрови, на громкой связи. Женя сбросил после второго гудка, а через секунду пришло сообщение, что он на встрече и вечером все обсудят. Валентина Петровна тем временем обулась в прихожей, сняла с вешалки ту самую куртку Жени и сунула ее в пакет, свернув вчетверо.
– Не кричи, на площадке все слышно, – сказала она уже с порога. – Тебе пока лучше не знать некоторых вещей. Женя сам все объяснит.
– Каких вещей?!
Свекровь шагнула в лифт, и створки сошлись раньше, чем Лена добежала до площадки.
Женя вернулся в десятом часу и сказал, что мама все перепутала, что куртка ему правда нужна на даче, а загадками мама говорит всю жизнь, Лене пора бы привыкнуть. Потом он ушел в душ на сорок минут. Лена сидела на кухне и чистила мандарины один за другим, пока на блюдце не выросла горка оранжевых шкурок, а сами мандарины так и лежали голые и никому не нужные.
Утром у лифта она столкнулась с Ольгой. Соседка несла к мусоропроводу пакет и одновременно удерживала на поводке рыжего шпица, который рвался обнюхать сапоги Лены.
– Лен, привет! Слушай, а вы правда квартиру меняете? – Ольга спросила это весело, без всякой задней мысли. – Я бы тоже в новостройку с радостью, у нас тут стояки вечно гудят…
– Кто тебе сказал, что мы меняем?
Ольга посмотрела на ее лицо и сразу перестала улыбаться. Она дернула поводок, хотя шпиц и так сидел смирно.
– Да никто. Показалось, наверное. Ладно, я побегу, Бублик замерз.
– Оль, подожди.
Лифт открылся, Ольга шагнула внутрь, и Лена поставила ладонь между створками, которые тут же стукнули ее по руке и разъехались обратно.
– Кто сказал, Оля?
– Ну правда никто! – Ольга покраснела пятнами, начиная с шеи. – Я на прошлой неделе видела тут твою свекровь с каким-то мужиком, высоким, в кепке. Он вашу дверь на телефон фотографировал, потом коридор, потом в щиток со счетчиками заглянул. Я думала, вы в курсе! Может, он вообще от управляйки, откуда я знаю.
Створки снова толкнули Лену по руке, и она ее убрала. На работу она не поехала, а написала старшему администратору, что у нее дома прорвало трубу и она задержится на час, хотя никакой трубы у нее не прорывало.
Табуретка так и стояла в спальне, Лена вчера не убрала ее на кухню. Она сняла с верхней полки синюю папку и вывалила все на кровать: свидетельство, договор купли-продажи, справку из банка о закрытой ипотеке, квитанции, которые зачем-то хранила с первого года. Между договором и справкой лежала стопка листов, скрепленная степлером, которую Лена видела впервые в жизни. Это была копия технического плана их квартиры, со схемой комнат, с метражом до сотых и с синей печатью, а дата на печати стояла через три дня после ужина с котлетами.
Лена села на пол прямо у шкафа и пересчитала листы, их оказалось шесть. На последнем, в нижнем углу, кто-то карандашом написал 54,3 и обвел цифру два раза, с нажимом, до вмятины на бумаге.
Женя пришел в девятом часу и долго возился в прихожей со шнурками. Лена не вышла его встречать. План лежал на кухонном столе, раскрытый на схеме, придавленный ее телефоном.
– Это что? – Женя остановился в дверях.
– Это я тебя хотела спросить. Лежало в нашей папке, я такого не заказывала. Ты заказывал?
– Нет. Не знаю.
Он подошел и сгреб листы со стола так быстро, что телефон съехал на пол, и сразу начал складывать их пополам.
– Может, это еще с покупки осталось, ты забыла.
– Там дата позапрошлой недели, Женя! Положи!
Лена схватила листы, Женя не отпустил, и верхний лист с треском порвался по сгибу. Они так и остались стоять посреди кухни, каждый со своей половиной квартиры в руке.
– Твоя мать вчера лазила у нас по шкафу на табуретке. Ольга видела ее с мужиком, который фотографировал нашу дверь. А теперь вот это! Что происходит?
– Ничего не происходит, ты накручиваешь…
– Не смей! – Лена хлопнула ладонью по столу так, что звякнула ложка в сахарнице. – Не смей мне говорить, что я накручиваю! Я вчера прихожу домой, а у меня в спальне человек стоит на табуретке!
Женя сел. Он положил свою половину плана на клеенку и начал разглаживать ее ладонью, хотя бумага давно лежала ровно.
– Мама узнавала, сколько сейчас может стоить квартира, – сказал он, глядя в стол. – Просто узнать. Я ничего продавать не собирался.
– Узнавала, сколько стоит наша квартира? С оценщиком? Через мою спальню?
– Лен…
– Зачем ей это, Женя?
Он молчал так долго, что за стенкой у соседей закончилась реклама и началась какая-то передача с аплодисментами.
– Она хочет помочь нам решить одну финансовую проблему.
– Какую проблему? – Лена спросила это почти шепотом. – У нас нет никакой проблемы. Я в прошлом месяце коммуналку оплатила, у нас все есть.
– Есть проблема, – сказал Женя. – У меня она есть.
Лена подняла с пола телефон и положила его экраном вниз, чтобы не мешал.
– Сколько?
– Лен, сядь, я тебе нормально все…
– Сколько?!
– Два четыреста.
– Тысячи?
– Миллиона, Лен. Два миллиона четыреста тысяч.
Лена засмеялась. Она сама не ожидала от себя этого смеха, громкого и дурацкого, и Женя втянул голову в плечи, как будто она замахнулась.
Он рассказывал сбивчиво, глядя на свою половину плана. Весной он взял кредит под дело, они со Стасом, бывшим однокурсником, открыли точку по ремонту и продаже электросамокатов, все посчитали, к осени должны были выйти в ноль. В августе Стас закрыл свое ИП и перестал брать трубку, склад опечатали за долги по аренде, а кредит был оформлен на Женю. Платеж выходил семьдесят одна тысяча в месяц, сначала он гасил его с кредитки, теперь и кредитка ушла в минус, и вторую неделю банк звонил ему с девяти утра.
– Весной, – повторила Лена. – Весной, Женя! Мы в мае выбирали плитку в ванную, ты со мной три часа по строительному ходил и молчал! Ты еще спорил со мной, что серая практичнее!
– Я не хотел тебя грузить. Думал, сам вытяну.
– А маму грузить можно?!
– Мама сама узнала. Ей из банка позвонили, я ее номер в анкете указал как контактный.
Лена заплакала злыми, некрасивыми слезами, с мокрым носом, и вытерла лицо рукавом рабочей блузки, прямо по бейджику.
– Твоя мать знала, а я нет! Я с тобой в одной кровати сплю, а узнаю последней, от соседки у лифта! – она махнула рукой в сторону коридора и задела локтем чайник, тот качнулся на подставке. – Что еще она знает, чего я не знаю?
Женя дождался, пока чайник перестанет качаться.
– Мама предложила продать квартиру. Закрыть долг целиком, а на остаток взять что-нибудь поменьше, однушку, можно на Северном. Мы бы вдвоем быстро…
– Нет.
– Ты даже не дослушала.
– Мне не надо дослушивать! Эта квартира куплена на бабушкины деньги! Бабушка тридцать лет на хлебозаводе отстояла, чтобы у меня хоть что-то свое было, а ты ее отдаешь за самокаты Стаса?!
На словах про бабушку Женя отвел глаза в сторону и стал смотреть на холодильник, где висел магнит из той же Анапы.
– Если ты завтра от меня уйдешь, у меня, кроме этих стен, ничего нет, – Лена говорила уже хрипло, сорванным голосом. – Ни дачи, ни мамы с котлетами, ни ИП. Ничего, понимаешь?!
– Почему сразу уйду?
– А почему сразу продать?!
Она вышла в прихожую и остановилась перед пустым гвоздиком, на котором еще недавно висела рыбка с ключами. Женя вышел следом и встал в дверях кухни, держась за косяк.
– Звони ей, – Лена протянула ему телефон. – Пусть завтра привезет ключи.
– Лен, десятый час, у нее давление. Я сам с ней завтра поговорю.
– Ты пять месяцев говорил завтра.
Женя телефон не взял. Лена вернулась на кухню, забрала со стола его половину плана, сложила с той, что оставалась у нее в руке, и убрала обе в рабочую сумку, на самое дно, под сменные туфли. Потом она ушла в спальню и закрыла дверь на шпингалет, который за все эти годы никто из них ни разу не задвигал.
***
Валентина Петровна пришла через два дня, в субботу, в одиннадцатом часу утра, и на этот раз позвонила в дверь. Женя с семи утра уехал к клиенту в область, Лена открыла в халате, с мокрыми после душа волосами, и свекровь прошла мимо нее в прихожую, на ходу расстегивая пальто.
– Я ненадолго, у меня такси внизу ждет. Ты мне скажи, завтра в шесть вам удобно? Человек готов посмотреть квартиру. Нормальный мужчина, ипотека одобрена, торговаться сильно не будет.
Лена так и стояла с расческой в руке.
– Какой человек?
– Покупатель, какой еще. Я его не с улицы взяла, у Нины Сергеевны племянник в агентстве работает, он и нашел.
– Вы с ума сошли? – Лена бросила расческу на тумбочку, и та отскочила на пол. – Кто вам дал право? Вы с кем договаривались, со мной? Квартира на мне оформлена!
– Женя мне разрешил этим заниматься, – свекровь сказала это ровно, застегивая обратно верхнюю пуговицу. – Он взрослый мужчина, он сам сказал: мама, займись, у меня сил на это нет.
– Отдайте ключи. Сейчас.
Валентина Петровна прижала локтем сумку к боку. Лена схватила с тумбочки телефон, набрала Женю и включила громкую связь, держа телефон между собой и свекровью на вытянутой руке.
– Лен, я за рулем, давай вечером…
– Твоя мать стоит у нас в прихожей и говорит, что ты разрешил ей продавать квартиру. Это правда?
В трубке зашумела фура, потом стало слышно, как щелкает поворотник.
– Я просил маму только узнать варианты, – сказал Женя.
– Варианты я и узнала, – громко сказала Валентина Петровна в телефон. – Вариант завтра в шесть, сынок.
Лена сбросила вызов и посмотрела на свекровь.
– Когда он вас просил?
– В августе еще, когда ему банк первый раз позвонил. Ты в своей клинике сидела, тебя не дергали, берегли.
– В августе, – повторила Лена. – Ключи!
– Ключи мне сын давал, сыну я их и отдам.
Свекровь вышла на площадку и сама прикрыла за собой дверь, аккуратно, до щелчка. Лена в тот же час обзвонила три мастерских, и везде ей сказали, что замок поменяют не раньше вторника, потому что очередь и выходные.
В воскресенье клиника работала до восьми, и Лена отпросилась в пять, наврав старшей про температуру у мужа. В подъезд она вошла в двадцать минут седьмого и услышала свой собственный дверной замок, который щелкал на один оборот. Дверь была открыта настежь, на коврике стояли чужие черные ботинки сорок пятого размера.
В коридоре мужчина в синих бахилах и дутой куртке тянул желтую рулетку от входной двери до кухни. Валентина Петровна стояла в проеме ванной и показывала ему на стены.
– Плитку весной меняли, серая, практичная, – говорила она. – Стояк тоже новый, соседи сверху не заливают.
– О, хозяйка, – мужчина обернулся и протянул Лене руку прямо с рулеткой. – Здрасьте, я Тимур. А вы окна когда меняли?
– Выйдите из моей квартиры.
– В смысле? – Тимур улыбнулся, решив, что ослышался.
– В прямом! Выйдите отсюда!
Он перестал улыбаться и достал из кармана телефон, повозил по экрану пальцем и развернул его к Лене. Там была переписка: квартира пятьдесят четыре и три метра, собственники согласны, документы в порядке, показ в воскресенье в восемнадцать ноль-ноль, ключи у меня. Подпись стояла внизу: Валентина, мама собственника.
– Собственник – это я! – Лена ткнула пальцем в экран так, что он погас. – Я! Ее сын тут прописан, и все! Я ни на какую продажу не соглашалась!
– Слушайте, мне это вообще не надо, – Тимур поднял обе ладони. – Я с объекта сорвался, такси восемьсот рублей, у меня одобрение до конца месяца горит. Вы разберитесь сначала в своей семье, потом людей зовите.
– Тимур, вы не слушайте, – Валентина Петровна шагнула к нему из ванной. – Она нервная, у нее работа тяжелая. Она успокоится и подпишет, я вам говорю.
Лена выдернула у Тимура из руки рулетку, лента со свистом поползла обратно, и Лена швырнула ее за порог, на площадку. Рулетка ударилась о дверь Ольги и раскрылась.
– Вы что делаете?! – заорал Тимур. – Она две тысячи стоит!
– Вон!
Он вышел на площадку, наступая на пятки бахилами, и нагнулся за рулеткой как раз в ту секунду, когда Ольга открыла свою дверь со шпицем на руках. Шпиц залаял, Тимур выругался, сунул рулетку под мышку и пошел вниз пешком, не дожидаясь лифта. Ботинки он нес в руке.
Лена захлопнула дверь и встала к ней спиной, хотя свекровь никуда не собиралась уходить.
– Объясняйте. Все. Прямо сейчас.
– Я для вас стараюсь, дура ты…
– Что вы искали у меня в шкафу? Сколько раз вы тут были без меня?
Валентина Петровна сняла бахилы, которые, оказывается, тоже надела, и скомкала их в кулаке.
– Раза четыре. Может, пять, я не считала.
– Что вы искали?!
– Расписку! – свекровь закричала в ответ, и у нее затряслась нижняя губа. – Или выписку, или хоть что-нибудь! Что я Жене восемьсот тысяч на первый взнос дала! Я отцовский гараж продала, на Заводской, в котором его мотоцикл сорок лет стоял! А ты всем рассказываешь, что квартира на бабушкины деньги! Ты думаешь, твоя бабушкина комната в общежитии столько стоила?
Лена смотрела на нее и молчала. Свекровь подошла к ней почти вплотную, от нее пахло валокордином и чужим подъездом.
– Треть тут моя, по совести моя. Я имею право сказать, что с ней делать, когда моего сына банк душит.
Лена отодвинула ее плечом и ушла в спальню. Она встала на колени у кровати и вытащила из-под нее коробку от старого ноутбука, в которой Женя хранил все банковское, договоры, гарантийные талоны и чеки. Свекровь пришла следом и встала в дверях, держась за косяк, пока Лена вытряхивала бумаги прямо на ковер.
Квитанцию она нашла минут через десять, между инструкцией от стиральной машины и выпиской по кредитке. Пополнение вклада на имя Валентины Петровны, восемьсот тысяч рублей, дата за полтора месяца до сделки, а сверху синей ручкой Женин почерк, кривой и быстрый: маме вернул.
– Это что? – спросила Лена и протянула листок.
Валентина Петровна достала из сумки очки, надела их и долго читала, отодвигая бумагу от лица.
– Это мой вклад, пенсионный, – сказала она наконец. – Он у меня с двенадцатого года, туда остатки с пенсии идут. Женька им занимается, проценты смотрит, я туда не лезу, у меня от этих приложений голова болит.
Она села на край кровати и сняла очки, положив их на тумбочку рядом с Лениным кремом.
Лена набрала Женю, на этот раз без громкой связи.
– Приезжай. Твоя мама здесь. Я нашла квитанцию на восемьсот тысяч.
Он приехал через сорок минут, в той самой зимней куртке, которую свекровь увозила на дачу. В прихожей он разулся, хотя мог не разуваться, и долго ставил ботинки ровно, носок к носку. Лена вышла к нему с квитанцией в руке.
– Ты вернул ей деньги?
– Вернул.
– Когда?
– До покупки еще. – Женя посмотрел на мать, сидевшую на кровати. – Мам, ты бы обиделась. Ты бы сказала, что я тобой брезгую, что ты для меня гараж отцовский, а я нос ворочу. Ты бы мне это три года припоминала!
– А мне ты что сказал тогда? – свекровь подняла голову. – Ты мне сказал: спасибо, мама, без тебя бы не потянули. Я эту квитанцию в глаза не видела!
– Ну а что мне было говорить?!
– А мне? – Лена шагнула к нему. – Мне ты что говорил, когда твоя мать на каждом твоем дне рождения тосты поднимала за квартиру, которую она нам купила? Ты сидел и кивал! Я думала, она так шутит, я смеялась вместе со всеми, как идиотка!
Женя сел на табуретку посреди спальни, ту самую, на которую свекровь вставала, чтобы шарить по полке, и уперся локтями в колени.
– Я не хотел, чтобы вы ругались, – сказал он в пол. – Вам же обеим хорошо было. Маме приятно, что она помогла, тебе все равно, ты не знала.
– Мне хорошо было, – Лена засмеялась тем же дурацким смехом, что и неделю назад. – Твоя мать мне в спальню покупателей водит, а мне хорошо было.
Валентина Петровна встала с кровати, расправила подол юбки и повернулась к Лене.
– Это все ты затеяла. Мужа в беде бросаешь и в метры свои вцепилась, а семья пусть рушится.
– Дело не в метрах! – Лена закричала так, что за стеной у Ольги снова залаял шпиц. – Я вам ключи дала, чтобы вы трубу перекрыли, если прорвет! А вы решили, что можете моей жизнью распоряжаться! Вы мне чужой человек, вы ко мне в спальню на табуретке лазили!
– Девочки, давайте все остынем, – Женя поднялся и выставил вперед ладони. – Уже ночь почти. Завтра поговорим спокойно, на свежую голову…
– Нет, – Лена толкнула его обратно на табуретку, и он сел, неловко, боком. – Ты пять месяцев жил в своем завтра, хватит с меня. Сейчас говорим.
Она подошла к шкафу и сняла с полки синюю папку, прижав ее к груди.
– Твоя мама больше за нас ничего не решает, ни про квартиру, ни про ключи, ни про то, в какой цвет мне ванную красить. А за кредит отвечаешь ты сам, без мамы и без меня. Сам ходишь в банк, сам отвечаешь, сам решаешь, что продавать.
– Ты его без меня утопишь, – сказала свекровь.
Лена ей не ответила. Она пошла в прихожую, сняла с вешалки шарф Валентины Петровны, который висел там с того самого ужина, вернулась в спальню за очками с тумбочки и достала из рабочей сумки две половинки плана, сложенные вместе. Все это она отдала свекрови в руки.
– Это ваше. Ключи.
Валентина Петровна расстегнула молнию внутреннего кармана, вынула связку с пластмассовой рыбкой и положила ее на тумбочку, мимо протянутой руки Лены.
– Пожалеешь ты еще, – сказала она, надевая пальто. – Он не вытянет. Он у меня с детства ничего сам не вытягивал, я за него все вытягивала.
Лена промолчала и держала дверь открытой, пока свекровь застегивала все пуговицы. Женя пошел провожать мать до такси и вернулся только через час.
Неделю они разговаривали короткими фразами, в основном про хлеб и коммуналку. В пятницу вечером Женя сел напротив нее на кухне с ноутбуком, развернул к ней экран с таблицей платежей и попросил продать квартиру хотя бы ради того, чтобы закрыть половину, иначе его съедят пени.
– Нет, – сказала Лена.
– Лен, там уже коллекторы звонят, мне на работе неудобно трубку брать.
– Продавай машину. Иди сам в банк и проси реструктуризацию. Бери подработку на выходные.
– Машину? Я на ней по области мотаюсь, как я без машины работать буду?
– На электричке, как я в клинику езжу.
Он посидел, глядя в таблицу, потом взял телефон и открыл контакт мамы. Лена видела, как его палец завис над зеленой кнопкой. Он посидел так секунд десять, потом заблокировал телефон и положил его экраном вниз на клеенку.
Через две недели Женя собрал спортивную сумку и снял комнату на Северном, у пожилой хозяйки, которая разрешала стирать только по средам.
– Так честнее будет, пока я во всем этом, – сказал он в прихожей, застегивая куртку.
Лена подала ему с полки шапку и закрыла за ним дверь на два оборота.
В феврале, в субботу утром, в дверь позвонили. Лена посмотрела в глазок и увидела Женю с мокрым от снега воротником, без машинного брелока на пальце, с пакетом из аптеки, в котором угадывалась только пачка салфеток. Она открыла, но осталась стоять в проеме.
– Привет, – сказал Женя и протянул ей ладонь, на которой лежала связка из двух ключей на мамином кольце с картонной биркой. На бирке ручкой было выведено: Женя, кв.
– Это что?
– Мама дубликат сделала, еще в сентябре, в будке у рынка, сразу как ты ей ключи дала. Для показов, говорит, чтобы туда-сюда не ездить. Я забрал. Мастера спросил, он больше ей не делал, я ему сто рублей дал, чтобы он вспомнил точно.
Он полез в другой карман и положил сверху свою собственную связку, с которой ходил пять лет.
– И вот мои. Больше ни у кого нет.
Лена взяла ключи и взвесила их на ладони, они оказались неожиданно тяжелыми.
– Машину продал? – спросила она.
– В декабре. Банк дал реструктуризацию, тридцать девять в месяц. По выходным на складе коробки гружу, у Олиного мужа знакомый взял.
– А ты сам теперь понимаешь, почему я тогда не хотела отдавать их твоей матери?
Женя переступил с ноги на ногу на коврике, и с ботинок натекла лужица.
– Понимаю. Я теперь к ней сам звоню, прежде чем приехать. Она обижается, трубку бросает, а потом перезванивает и спрашивает, ел ли я.
Лена повесила обе связки на гвоздик в прихожей, рядом с рыбкой. Потом ушла на кухню, вернулась с табуреткой и поставила ее на площадку, прямо перед Женей.
– Зайдешь, когда договоримся обо всем остальном. Садись. Начнем с того, что ты мне еще не рассказал.
За дверью напротив залаял шпиц. Женя сел на табуретку, расстегнул куртку и достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо график платежей.
