Мама разрезала пирог на восемь кусков, хотя за столом нас было трое. Она всегда резала так, будто ждёт гостей, а остаток потом забирала в контейнере.
— Ей не наливай, — сказала она, когда я потянулась за бабушкиной чашкой. — Пусть спит. Нам поговорить надо.
Бабушка после обеда спала у себя. Слуховой аппарат на это время лежал у неё на тумбочке, в жестяной коробочке из-под леденцов, и разбудить её можно было разве что шваброй, уроненной в коридоре. Мама это знала не хуже меня. Говорить о важном она любила именно здесь, на бабушкиной кухне, и именно тогда, когда бабушка не слышала.
Денис сидел напротив и ел. Он вообще приезжал к бабушке так, как заезжают на заправку: быстро, по делу и чтобы что-нибудь взять.
— Денис женится, — сказала мама. — Двадцатого декабря. Кафе уже заказали.
— Поздравляю, — я правда обрадовалась. — На той, с которой ты летом на дачу приезжал?
— Ну а на ком ещё, — сказал Денис, не поднимая головы.
— Так вот. — Мама разгладила салфетку ладонью, как скатерть перед гостями. — Жить им где-то надо. Ко мне в двушку, вчетвером с её котом? Нет уж. Снимать — полжизни чужому дяде отдавать. Денис женится, ему трёшка нужна, а ты и в комнате поживёшь.
Я не сразу поняла, о какой трёшке речь. Потом поняла: об этой. О бабушкиной, с балконом на тополя, где я восьмой месяц спала на диване в маленькой комнате, бывшей маминой.
— В какой комнате? — спросила я.
— На Заводской. Жильцы съезжают двадцать восьмого, я их уже предупредила. Восемнадцать метров, окно на юг, холодильник оставлю.
Комнату в коммуналке на Заводской мама купила лет десять назад, когда ей досталось что-то от тётки, и с тех пор сдавала. Я там была один раз — помогала выносить старый шкаф. Помнила общий коридор, велосипеды на стене и запах чужого супа.
— Мам, это бабушкина квартира.
— Я знаю, чья это квартира, — мама даже голоса не повысила. — Я с мамой поговорила. Она не против.
— Когда?
— В четверг.
В четверг я два часа сидела в поликлинике за рецептами. Ключи у мамы были с марта: когда бабушка сломала шейку бедра, мама сделала себе комплект, «на всякий случай». Выходит, случай нашёлся.
— А с бабушкой кто будет?
— Молодые и будут. Двое взрослых в доме, а не ты одна. — Мама наконец посмотрела на меня прямо. — Кристина, тебе тридцать два года. Ты сюда на месяц приехала, а сидишь восьмой. Работы нет, мужчины нет, из дома ты выходишь в аптеку и в «Пятёрочку». Тебе самой отсюда выбираться надо, пока не закисла. Я и о тебе думаю, между прочим.
Это было похоже на правду ровно настолько, чтобы мне стало стыдно спорить. В марте мама позвонила мне в Нижний и сказала: «Ты одна, у тебя ни детей, ни ипотеки, а у меня работа». Я восемь лет просидела на линии в банковском контакт-центре, там как раз обещали перевести меня в старшие смены. Удалёнку не дали. Я уволилась, отдала хозяйке ключи от съёмной квартиры и приехала, как тогда думала, на месяц, пока бабушка не встанет на ходунки. Бабушка встала через два. Я осталась, потому что ходунки — это не ноги.
— Денис, — сказала я. — Ты знаешь, что бабушку ночью два раза в туалет водить надо? В два и около пяти.
— Разберёмся, — сказал он.
— Не пугай человека, — сказала мама. — Коробки я тебе с магазина привезу, нам каждый день фрукты в них привозят.
Остаток пирога она переложила в контейнер, но, подумав, оставила два куска — «маме к ужину». В прихожей она поправила на вешалке бабушкино пальто, будто проверяла, всё ли здесь на своих местах.
Вечером я вставила бабушке аппарат, она поморщилась, как всегда, от свиста, и мы сели ужинать маминым пирогом.
— Лара приходила, — сказала бабушка раньше, чем я успела спросить. — В четверг ещё. Ты не сердись, что я тебе не сказала. Она просила, чтобы сама.
— Что она тебе сказала, бабуль?
— Что Денису жить негде. Что ты у меня тут пропадаешь. — Бабушка аккуратно собрала крошки с клеёнки в ладонь. — Я и подумала: права она. Ты что, век со мной сидеть будешь? Тебе своё надо. Мужа, работу. А тут молодые, им всё равно где, а мне веселее.
Я кивнула. Мне хотелось сказать, что я не пропадаю, что мне здесь не плохо, что вечерами мы смотрим её сериал про следователей и я научилась варить её щи. Но получилось бы, что я держусь за квартиру. А я не держалась. Я просто не понимала, когда меня успели вынести из комнаты, как тот старый шкаф, и почему все вокруг называют это заботой обо мне.
Ночью, после двух, когда я довела бабушку до туалета и обратно, я села на кухне и стала писать список. Это у меня с работы: если не знаешь, что делать, распиши, что есть. Таблетки — по часам, отдельно утренние, отдельно от давления. Капли в глаза. Компрессионные чулки надевать лёжа, иначе не натянешь. Суббота — ванна, стул в ванну ставить на резиновый коврик, без коврика он ездит. Ночью — в два и около пяти, свет в коридоре не выключать. Если говорит «голова лёгкая» — мерить давление сразу, а не после чая.
К утру вышло две страницы. Сверху я написала: «Для Дениса».
Моя стратегия на тот момент была простой, и я до сих пор не считаю её глупой: раз бабушка согласна, я не буду воевать. Я уйду, но не двадцать восьмого, а когда передам всё как следует. Чтобы не получилось, что я хлопнула дверью, а бабушка в пять утра стоит одна в коридоре и держится за стену.
В понедельник я позвонила Денису.
— Пусть она придёт ко мне на пару дней, — сказала я. — До свадьбы. Я всё покажу, там много мелочей.
— Крис, не надо ей ничего показывать, — сказал он. На фоне у него играло радио и кто-то спрашивал про зимнюю резину. — Мама сказала, это всё решится.
— Как решится?
— Ну… решится. Мама там с врачами чего-то договаривается. Слушай, у меня клиент. Не грузи.
Он отключился. Я посмотрела на свои две страницы. «С врачами договаривается» — я решила, что мама хочет нанять сиделку, приходящую, на часы. Это было бы разумно. Это было бы даже хорошо. Я вообще склонна думать о людях на один шаг лучше, чем они поступают: восемь лет на линии приучают к мысли, что большинство кричащих в трубку не злые, а напуганные.
Во вторник вечером пришли все трое: мама, Денис и его невеста — тоненькая, в белой куртке, с рулеткой в руках. Рулетка была Денисова, строительная, жёлтая. Бабушка в это время пила со мной чай на кухне, и я слышала, как в коридоре щёлкает лента.
— Здесь шкаф-купе встанет, — сказала невеста из бабушкиной комнаты. — Два сорок как раз.
Я вышла в коридор. Бабушкина комната была самой большой, с балконом. В ней стояли кровать с поднятым изголовьем, тумбочка с коробочкой из-под леденцов и швейная машинка под вязаной накидкой, на которой давно никто не шил.
— Это бабушкина комната, — сказала я.
— Мы просто смотрим, — сказала мама.
— А мне говорили, она свободная будет… — невеста растерянно опустила рулетку. Лента с жужжанием уползла в корпус.
— Будет, будет, — сказала мама. — Не всё сразу.
Я посмотрела на неё. Мама смотрела на балконную дверь, будто прикидывала, какие туда нужны шторы.
Перед уходом она отдала мне сложенный вдвое лист.
— Я маму в санаторий устроила. На реабилитацию, после перелома положено, за городом, сосны. Тут анализы, флюорография, справки, что нужно. Документы её собери в файлик: паспорт, полис, СНИЛС. К пятнице. Если не успеешь, в понедельник в восемь я сама её на анализы отвезу.
— Надолго санаторий?
— Месяц для начала. Там видно будет.
Я сунула лист в карман кофты и пошла закрывать за ними дверь. «Для начала» я тоже услышала, но решила, что это про то, понравится ли бабушке.
Лист я развернула ночью, когда снова села за свой список: хотела вписать анализы в бабушкино расписание, чтобы утром не забыть про натощак. Сверху, мелким шрифтом, над перечнем, было напечатано: «Пансионат для пожилых людей «Сосновый бор». Перечень документов для заключения договора о предоставлении услуг на условиях постоянного проживания».
Ниже шли паспорт, полис, СНИЛС, анализы, флюорография. Седьмым пунктом стояло: «Справка из психоневрологического диспансера».
Я прочитала это раза четыре. Потом сказала себе, что так, наверное, у них написано для всех, что бланк общий, что «постоянное проживание» — это просто казённое слово, как «абонент» вместо «человек». Я очень старалась в это поверить, но уснуть так и не смогла, а в пять всё равно надо было вставать к бабушке.
Маме я звонить не стала. Я знала, что она ответит: «Так у них написано». И ещё знала, что после этого мы поругаемся, а я ничего не узнаю.
В среду в девять я набрала номер, напечатанный внизу листа.
Восемь лет я сидела по ту сторону. Я знаю, что оператор быстрее отвечает на конкретный вопрос, чем на общий. Что если назвать фамилию и дату рождения, у него на экране открывается карточка и дальше он читает уже с неё. Что «я просто узнать» раздражает, а «мама просила уточнить» — нет.
— Здравствуйте, я внучка Нелли Аркадьевны, — сказала я и назвала фамилию и год рождения. — Мама просила уточнить по справке от психиатра: нужна именно из диспансера или можно из платной клиники?
— Из диспансера, по месту жительства, — сказала женщина, и я услышала, как у неё щёлкает мышка. — Так, Нелли Аркадьевна… Заезд у нас первого декабря, двухместная, соседка спокойная, почти лежачая. Первый месяц оплачен. Договор бессрочный, это вы знаете.
— А если бабушке не понравится? Через месяц можно забрать?
— Конечно, это же не тюрьма. Расторгнуть в любой момент, за десять дней предупредить. Если до заезда передумаете, предоплату вернём, минус десять процентов. — Она помолчала, видимо, читала дальше. — Но ваша мама говорила, вариант постоянный. Дома ухаживать некому.
— Спасибо, — сказала я. — Вы очень помогли.
Это тоже с работы: благодарить, даже когда тебе только что сказали, что тебя нет.
Я положила телефон рядом со своими двумя страницами. «Дома ухаживать некому». Некому — это была я, восемь месяцев по два раза за ночь. Некому — это были мои щи, которые бабушка называла «почти моими». Некому — это был мой диван в маленькой комнате, который мама уже мысленно выбросила, потому что там, наверное, будет детская.
Тут я наконец поняла то, что пропустила в воскресенье. Мама не собиралась селить молодых вместе с бабушкой. Она собиралась бабушку из квартиры убрать. А про «молодые и будут» сказала мне потому, что знала: против этого я спорить не стану.
Бабушке я сказала не сразу. Сначала дождалась, пока она поест и выпьет дневные таблетки, потом померила ей давление: сто сорок на восемьдесят, для неё нормально. Бывало и под двести, когда она нервничала, и я боялась, что сейчас будет как раз так. Я долго сидела на краю её кровати и не знала, с чего начать. Потом просто положила ей на одеяло мамин лист.
Бабушка взяла с подоконника лупу, через которую читала инструкции к лекарствам, и стала читать. Читала медленно, водя лупой по строчкам, как утюгом. Дошла до седьмого пункта и положила лупу.
— Лара мне про санаторий тоже говорила, — сказала она. — В четверг. На месяц, говорит, подлечишься, пока молодые обживутся. Сосны.
— Я туда звонила, бабуль. Там договор бессрочный. Мама сказала им, что дома ухаживать некому.
Бабушка долго молчала. Она смотрела не на меня, а на швейную машинку под накидкой. Я ждала, что она заплачет, или схватится за сердце, или скажет, что я всё не так поняла. Она не сделала ничего из этого.
— Принеси-ка зелёную папку, — сказала она. — Из серванта. Нижний ящик.
В зелёной папке на завязках лежало всё бабушкино бумажное хозяйство: свидетельство о собственности девяносто третьего года, техпаспорт с выцветшим планом квартиры, перехваченные резинкой квитанции, мой снимок с выпускного в девятом классе — неизвестно зачем. Бабушка вытащила свидетельство и разгладила его на одеяле.
— Квартиру я приватизировала на себя одну, — сказала она. — Лара тогда уже замужем была, прописана у мужа. Так что хозяйка здесь я, хоть она и думает по-другому. Сделаем на тебя дарственную.
— Бабуль, зачем? — У меня даже руки похолодели. — Просто скажи ей нет. Скажи, что никуда не поедешь, и всё.
— Скажу нет — она подождёт, — спокойно ответила бабушка. — Мне восемьдесят три, Кристиночка. Она умеет ждать. Я лягу в больницу с давлением — ключи у неё. Я помру — квартира её, по закону, она одна дочь. А ты кто здесь? Внучка, прописанная у матери. Она тебя за порог выставит и будет права.
— А завещание?
— Завещание — это когда я умру. А меня при жизни увезти собираются. — Бабушка постучала пальцем по маминому листу, прямо по седьмому пункту. — Видишь, что пишут. Справка из диспансера. Сделает она мне одну справку, потом ещё какую-нибудь — и я уже ни завещания не напишу, ни вообще ничего.
Я сидела и думала не о квартире. Я думала о том, что скажет мама. Что я бабушку обработала. Что я восемь месяцев сидела здесь, потому что ждала. Что Денис женится, а я, бездетная тётка без работы, отобрала у брата жильё. Я думала, что если соглашусь, то уже не уеду ни в какой Нижний, ни в какую новую жизнь, о которой мне все так заботливо напоминали. И что на карте у меня шестьдесят одна тысяча — всё, что осталось от прежней зарплаты.
— Я соглашусь при двух условиях, — сказала я наконец.
Бабушка подняла брови.
— Первое: только через нотариуса. Чтобы никто потом не сказал, что ты не понимала, что подписываешь. Нотариус будет говорить с тобой без меня. — Я перевела дыхание. — Второе: в договоре будет написано, что ты живёшь здесь до конца жизни. Чтобы никто не мог тебя отсюда никуда отправить. Даже я.
— Даже ты, — повторила бабушка и впервые за день улыбнулась.
Нотариусов я обзванивала до вечера. Это тоже оказалось похоже на мою прежнюю работу, только с другой стороны трубки. Первый на выезд не ездил вообще. Второй ездил, но с записью на следующую неделю. У третьей помощница была такая усталая, что я её пожалела, и она, кажется, тоже меня пожалела: велела перезвонить через час — может, кто-то отменит. Я перезвонила ровно через час. Отменили четверг, десять утра.
— Согласия других родственников не нужно, — сказала помощница, когда я спросила. — Это распоряжение собственника. Но нотариус сначала поговорит с дарителем наедине, вы должны понимать. Если у неё будут сомнения, удостоверять она не станет.
— Я понимаю, — сказала я. — Мне так и нужно.
Выезд, тариф, техническая работа — вышло чуть больше двадцати восьми тысяч. Помощница продиктовала, что приготовить: бабушкин паспорт, мой, документ на квартиру; кадастровый номер я нашла в старой квитанции. Нотариус сама отправит всё на регистрацию в электронном виде, это быстрее, чем через МФЦ, — обычно день-два.
Вечером позвонила мама.
— Анализы сдали?
— Нет ещё.
— Кристина. — Она вздохнула так, как вздыхают на нерасторопную продавщицу. — Я тебя по-человечески прошу. Это для маминого же блага. Ладно, в понедельник в восемь я за ней заеду, сама отвезу. Ты хоть документы собери.
— Хорошо, — сказала я.
Когда на меня давят, я замолкаю. Раньше я за это себя не любила — на работе говорили, что я «не держу удар», что клиенту надо отвечать уверенно. Но в тот вечер я замолчала не от растерянности. Я просто знала: скажи я маме хоть слово до четверга, в пятницу здесь будет она, с ключами, с уговорами, с бабушкиным давлением под двести, и никакого нотариуса уже не будет.
В четверг в десять пришла нотариус — женщина лет шестидесяти, в сером пальто, с тяжёлой сумкой на колёсиках, из которой она вынула ноутбук, папку и маленький принтер. Она поздоровалась с бабушкой, спросила, как её зовут, какой сегодня день недели и что она хочет сделать. Потом посмотрела на меня.
— Выйдите, пожалуйста. И дверь закройте.
Я ушла на кухню. Из бабушкиной комнаты доносился только ровный голос, слов было не разобрать. Я налила чайник и забыла его включить. Минут через двадцать пять дверь открылась.
— Можно, — сказала нотариус.
Бабушка сидела на кровати прямо, в выходной кофте с перламутровыми пуговицами, которую с утра попросила меня достать. Нотариус прочитала договор вслух, целиком, медленно. Пункт четвёртый — о том, что даритель сохраняет право пожизненного проживания и пользования квартирой, — прочитала дважды и посмотрела при этом на меня. Я кивнула.
Бабушка расписалась в трёх местах. Подпись у неё была всё та же, с длинным хвостом у буквы «Н», только хвост теперь немного дрожал. Потом расписалась я.
— С согласия Нелли Аркадьевны я вела видеозапись беседы, — сказала нотариус, убирая ноутбук. — Она хранится у меня. Документы сегодня же уйдут на регистрацию. Выписку пришлю вам на почту.
Я перевела деньги с телефона. На карте осталось тридцать две с чем-то.
Когда за нотариусом закрылась дверь, бабушка попросила чаю. Я наконец включила чайник. Мы пили молча, и мне всё время казалось, что я что-то украла, хотя я точно знала, что ничего не крала.
В пятницу утром приехал Денис с тремя коробками и разобранным компьютерным столом.
— Мама сказала заранее завезти, — сказал он с порога. — Чтоб потом не таскать.
— Ставь в коридоре, — сказала я.
Он поставил коробки вдоль стены, туда, где стояли бабушкины ходунки, и ходунки мне пришлось перенести к вешалке. Стол он прислонил к зеркалу. Уходить не торопился: стоял, крутил в пальцах ключи от машины.
— Ты знал, что это не санаторий? — спросила я.
Денис перестал крутить ключи.
— Мама сказала, там лучше будет, — ответил он не сразу. — Медсёстры круглосуточно. Ты сама не железная, Крис.
— А бабушке кто сказал, что на месяц?
— Это мама. — Он смотрел на коробки, а не на меня. — Я в это не лезу.
— Ты в это уже залез, — сказала я. — Вот этими коробками.
Он открыл рот, ничего не сказал и ушёл. Я долго стояла в коридоре. На верхней коробке маркером было написано: «Зимнее Д.».
Письмо от нотариуса пришло в пятницу вечером, в начале девятого. Выписка из реестра: адрес, площадь, кадастровый номер. Правообладатель — я. Ниже, отдельной строкой, обременение: право пожизненного проживания Нелли Аркадьевны.
В субботу я дошла до копицентра у остановки и распечатала выписку. Девушка за стойкой спросила: «Цветную?» Я сказала: «Обычную». Дома вложила договор и распечатку в прозрачный файлик, а файлик — в зелёную папку. Бабушка смотрела на меня из своей комнаты и ничего не говорила. Только вечером, когда я вставляла ей аппарат, сказала:
— Завтра я после обеда спать не буду.
В воскресенье мама с Денисом пришли к двум, как всегда. Мама несла пакет с пирогом и стопку сложенных картонных коробок под мышкой — тех самых, из-под фруктов.
— Мам, ты чего не отдыхаешь? — удивилась она, увидев бабушку за кухонным столом. Бабушка сидела в той же кофте с перламутровыми пуговицами, с аппаратом в ухе.
— Выспалась, — сказала бабушка.
Мама поставила коробки у холодильника и начала резать пирог. На восемь кусков.
— Ну что, собралась? — спросила она меня, не оборачиваясь. — Машину я на двадцать восьмое заказала, к десяти. В понедельник в восемь маму на анализы везу, ты её с вечера не корми, только воду.
Я достала из папки файлик и положила на стол, рядом с пирогом.
— Это что? — Мама вытерла руки о полотенце.
— Договор дарения, — сказала я. — Бабушка подарила мне квартиру. Удостоверено у нотариуса в четверг. Вот выписка: с пятницы квартира зарегистрирована на меня. Бабушка живёт здесь пожизненно, это в договоре, пункт четвёртый.
Мама взяла договор. Читала она, как бабушка, медленно, только без лупы и с поджатыми губами. Денис привстал, заглянул ей через плечо и сел обратно.
— Мама, — сказала она наконец, не мне, а бабушке. — Она тебе что наговорила?
— Она мне твою бумажку показала, — ответила бабушка. — Из санатория.
Мама посмотрела на меня. Я не стала отводить глаза, хотя очень хотелось.
— Это для твоего же блага, — сказала мама бабушке, и голос у неё стал мягким, почти просящим. — Там уход, врачи, медсёстры ночью. А Кристина что? Она же не медик…
— На месяц, ты говорила, — сказала бабушка.
Мама замолчала. Потом повернулась ко мне, и мягкость пропала.
— Ты бабку обработала, пока меня не было. Она таблетки горстями пьёт, она не понимает, что подписывает. Я это оспорю.
— Нотариус говорила с ней без меня двадцать пять минут, — сказала я. — И записывала на видео. С бабушкиного согласия.
— Свадьба через два месяца! — Мама хлопнула ладонью по договору, и пирог на тарелке подпрыгнул. — Денису куда теперь? Ты о брате подумала?
— Двадцать восьмого освобождается комната на Заводской, — сказала я. — Ты сама говорила: восемнадцать метров, окно на юг.
Денис посмотрел на коробки у холодильника, потом в коридор, где стояли его. Ничего не сказал.
— И позвони в «Сосновый бор», — добавила я. — Если откажешься до первого, предоплату вернут. Кроме десяти процентов.
Мама поняла, что я туда звонила. Я видела, как она это поняла: перестала мять край полотенца и положила его на стол.
— Мам, — сказала я, — оставь, пожалуйста, ключи.
— Это ключи от квартиры моей матери.
— Это ключи от моей квартиры. Бабушка здесь живёт, приходи к ней когда хочешь. Позвони, и я открою.
— А если не оставлю?
— Тогда в понедельник я поменяю замок, — сказала я. — Но мне не хочется.
Мама долго смотрела на меня. Я думала, она закричит — она умела кричать так, что соседи стучали по батарее. Но она не закричала. Достала из сумки связку и сняла с неё два ключа — длинный от верхнего замка и короткий от нижнего. Положила рядом с договором. Брелок — пластмассовое сердечко с выцветшей детской фотографией Дениса — остался у неё на кольце.
— Денис, бери свои коробки, — сказала она.
Денис носил коробки в два захода. Стол нёс отдельно, боком, и задел им дверной косяк. В последний раз он вернулся из подъезда, остановился в дверях кухни и сказал:
— Бабуль, ну я пошёл.
— Иди, — сказала бабушка. — Невесту приводи. Пусть хоть увидит, где сервант стоит.
Мама уже стояла на лестничной площадке. Пирог она оставила на столе, весь, нарезанный на восемь кусков, и контейнер не взяла.
Предоплату ей вернули. Не всю — об этом она сама сказала бабушке по телефону недели через три, и бабушка потом передала мне: «Лара говорит, десять процентов удержали, грабёж». Мама теперь звонит бабушке по воскресеньям, ровно в два, когда раньше приходила. Со мной не разговаривает. Только если бабушка не расслышит и трубку возьму я, говорит коротко: «Поднеси ей поближе».
Денис женился двадцатого декабря. Мы с бабушкой на свадьбу не пошли — бабушке тяжело, а меня никто не позвал так, чтобы я поверила, что меня там ждут. Молодые живут на Заводской, в восемнадцати метрах с окном на юг, вместе с котом. Мама купила им раскладной диван. В январе Денисова жена пришла к нам одна, с мандаринами, посидела час на кухне и спросила у бабушки рецепт щей. Бабушка сказала: «У Кристины спроси, у неё теперь лучше выходит».
В январе я вышла на работу — оператором на линию к интернет-провайдеру, удалённо, сменами. Платят меньше, чем в Нижнем, но я сижу в маленькой комнате, бывшей маминой, в наушниках, и между звонками слышу, как бабушка у себя ворочается или спорит с телевизором.
Мама впервые после того воскресенья пришла в феврале, на бабушкин день рождения. Позвонила в дверь, хотя и дверь, и замок остались прежними. Я открыла. Она протянула мне пакет с пирогом и прошла к бабушке не разуваясь, а потом вернулась в прихожую и всё-таки разулась. Её ключи лежат у меня в серванте, в нижнем ящике, рядом с зелёной папкой.
А на холодильнике висят мои две страницы. Сверху я зачеркнула «Для Дениса», больше ничего не меняла. Только время ночью исправила: бабушка теперь спит дольше, и встаю я к ней не в два, а в три.
