– Двести граммов фарша, сорок граммов хлеба на молоке, лук через мясорубку, не ножом, – сказала я в телефон на штативе. – Вот и весь секрет, девочки. Никакой магии, только граммовка.
Котлеты шипели на сковороде, кольцевая лампа на подоконнике светила прямо в лицо. Я перевернула первую, и тут за спиной скрипнула дверь.
Суббота, шесть сорок утра. По субботам Юрий спит до десяти, поэтому я и снимаю именно в это время: три часа тишины, кухня моя, никто не комментирует. Но сегодня он собрался с Анатолием за город смотреть лодку и встал по будильнику.
– О-о, телезвезда! – Муж прошёл прямо перед камерой в растянутой тельняшке. – Для своих трёх подписчиков стараешься?
Он взял с тарелки котлету, которую я выложила для крупного плана, откусил половину и включил радио на холодильнике. Кухню залил бодрый ведущий, а к запаху жареного лука примешался его вчерашний одеколон.
Тринадцать лет я слушаю про «столовку». С тех пор, как закрылось кафе, где я работала, и я пошла поваром в школьную столовую через дорогу. Алисе тогда было четырнадцать, мне нужен был график с семи до трёх. Юрий в первый же вечер сказал: «Ну всё, мать, теперь баланду варишь». И повторял это на каждом празднике, при каждой родне.
А «три подписчика» – вообще чистая правда. Два года назад дочь завела мне канал во ВК Видео и назвала его «Как в школьной столовой». В первую неделю подписались трое: сама Алиса, её муж и соседка снизу, Валентина Семёновна. Я, дурёха, похвасталась за ужином. Юрий хохотал до слёз и больше ни разу не спросил, что там дальше.
А дальше было двести четырнадцать тысяч подписчиков. Ролик про запеканку «как в школе» набрал миллион двести тысяч просмотров. Я просто перестала рассказывать.
Почему молчала? Квартира его, от родителей, ещё до свадьбы. Зарплата у меня тридцать восемь тысяч, у него восемьдесят пять. Спорить в чужих стенах себе дороже, это я усвоила давно. На работе снимать нельзя: школа, дети, санитарные правила. Вот и остаётся суббота на его кухне.
*А что он скажет, если однажды увидит цифру под роликом?*
– Сухая, – сказал Юрий с набитым ртом и ткнул в мою сторону недоеденной половиной. – В столовке у тебя, небось, такие же. Бедные дети.
Жирный палец он вытер о край моей белой косынки, которая висела на спинке стула. Сорок минут съёмки ушли в корзину: в кадре теперь было радио, тельняшка и пустая тарелка.
Я почувствовала, как горячо стало запястью у сковороды. Масло стрельнуло, а я даже не отдёрнула руку.
Я выключила радио. Потом вытерла сухие ладони о фартук, хотя вытирать было нечего, и забрала тарелку прямо у него из-под локтя.
– Эта была для работы, – сказала я. – Твои лежат в сковороде справа. Бери сколько хочешь. А из кадра выйди, Юра.
– Ты глянь, командирша! – Он хлопнул ладонью по столу, и штатив качнулся. – В моей же кухне!
– Сорок минут ты сейчас съел, – ответила я. – Мне их переснимать. Выйди, пожалуйста.
Он постоял, пожевал, посмотрел на меня так, будто табуретка заговорила. Хмыкнул и ушёл одеваться, громко топая по коридору.
Хлопнула входная дверь. На сковороде тихо доходила вторая партия, пахло луком и горячим маслом. Я стояла посреди кухни и слушала, как тикают часы над плитой. Пальцы слушались. Внутри было странно спокойно, как после смены, когда вымыт последний котёл.
Я поправила косынку, включила запись и сняла всё с первого дубля. Без единой запинки. Через час под новым роликом было уже триста комментариев, и первый же был такой: «Как в детстве! Спасибо, что возвращаете вкус!»
Я улыбнулась. Но ненадолго.
Из прихожей, уже в куртке, Юрий крикнул:
– Мать! В субботу у меня юбилей, не забыла? Толька с Риммой придут и двое наших из сервиса с жёнами. Наготовь нормальной еды. Не столовской, поняла? Людям стыдно будет!
***
Лампы на подоконнике не было.
Среда, восемь вечера. Завтра до двенадцати я должна сдать рекламный ролик со сковородой: шестьдесят пять тысяч за одну интеграцию, договор, маркировка, всё по закону. Этим ещё весной занялась Алиса: оформила меня самозанятой, внесла канал в перечень блогеров, объяснила, что без этого сейчас никакой рекламы. Я только кивала и записывала пароли.
Кольцевая лампа стояла на подоконнике два года. Я обошла всю квартиру, заглянула даже в ванную.
– Юр, ты лампу не видел?
– Фонарик твой? – отозвался он из прихожей, натягивая старую куртку. – В гараже. Под машиной темень, а он светит хорошо. Я как раз туда.
Гаражный кооператив в десяти минутах от дома. Гараж мы купили в восьмом году, вдвоём копили. Я пошла следом минут через двадцать, когда поняла, что сам он лампу не принесёт.
В гараже пахло отработкой и сырым бетоном. Под «Кашкаем» горела переноска. А моя лампа лежала в поддоне с маслом: кольцо лопнуло, провод перекручен, держатель погнут.
– А, это, – Юрий вылез из-под машины и вытер руки ветошью. – Соскользнула. Подумаешь, фонарик.
Это была вторая лампа за два года. Первую он взял на рыбалку в прошлом августе и оставил на берегу. Четыре тысячи девятьсот рублей, я помню, потому что покупала обе со своих.
Я присела и вытащила кольцо из поддона. Пальцы тут же стали скользкими и холодными.
И вот тут я впервые подумала о студии всерьёз. В телефоне у меня третью неделю висело объявление: однокомнатная квартира в соседнем квартале, кухня девять метров, окно на восток, двадцать семь тысяч в месяц. Хозяйка, Нина Петровна, обещала держать до конца сентября. Уходить я не собиралась, нет. Просто хотела снимать там, где никто не ест из кадра и не носит мой свет под машину. На карте у меня лежало четыреста двенадцать тысяч за пять месяцев рекламы. Юрий о них не знал.
Я ведь пробовала говорить. Семь лет назад на дне рождения у Анатолия я тихо попросила мужа не шутить про столовку при людях. Он ответил на весь стол: «Повариха шуток не понимает!» А пять лет назад я уехала к Алисе в другой город и девять ночей проспала на раскладушке в её съёмной комнате. Вернулась: жить там было негде, а меня ждали мои котлы.
– Купишь новый, – сказал Юрий и снова полез под машину. – Со своих трёх подписчиков.
Я стояла с лампой в масляных руках, и у меня горели уши. Не от стыда. От того, как спокойно он это сказал. Будто про погоду.
– Четыре девятьсот, – сказала я. – Переведи сейчас.
Из-под машины донёсся смешок.
– Ты чего, мать, из-за фонарика?
– Из-за второго фонарика. Первый лежит на берегу с прошлого августа. – Я положила кольцо на верстак, рядом с его ключами. – Переведи при мне, Юра. Номер ты знаешь.
Он выкатился на лежаке, посмотрел снизу вверх. Долго чесал шею под воротником. Я не двигалась. Стояла и ждала, как жду, когда подойдёт тесто: без суеты, но и без уступок.
– На, звезда, – буркнул он и потыкал в телефон. – Подавись.
У меня в кармане звякнуло: «Поступление 4 900 ₽».
Домой я шла по тёмной улице и слушала, как шуршат листья под ногами. Ладони пахли машинным маслом, а в голове крутилось одно: а ведь он перевёл. Впервые за тринадцать лет сделал то, что я сказала.
Новую лампу я заказала сразу, но привезти её обещали только в пятницу. Поэтому в полночь я поставила на кухонный стол настольную, пристроила сбоку лист ватмана вместо отражателя и сняла сковороду так, что Алиса утром написала: «Мам, это лучший свет за два года!» В час ночи ролик ушёл заказчику.
Я уже выключала телефон, когда пришло уведомление. Новый комментарий под запеканкой, от «Риммы К.»:
«Эля?! Это ты?! Я ж тебя по голосу узнала!»
Римма. Жена Анатолия. Та самая, что в субботу придёт к нам за стол.
Я написала ей в личку: «Я. Только Юре пока ни слова, ладно?»
Ответ прилетел через минуту: «Молчу как рыба! Но ты даёшь, подруга!»
***
К субботе я стояла у плиты с пяти утра. Девять блюд: холодец, утка с яблоками, два салата, пирожки с капустой и с мясом, селёдка под шубой, жаркое в горшочках и торт «Наполеон», который Юрий любит с юности. Шесть гостей плюс мы.
К семи вечера квартира гудела. Пахло печёной уткой и виноградом, который принесла Римма. Анатолий сидел напротив именинника, молчал и ел холодец. Двое коллег Юрия из сервиса рассказывали про какого-то клиента на «Тойоте», их жёны нахваливали пирожки.
Римма поймала мой взгляд и незаметно подмигнула.
После четвёртого тоста Юрий поднялся с рюмкой. Лицо красное, тельняшку на праздник сменила белая рубашка, но верхняя пуговица уже расстегнулась.
– Друзья! – Он обвёл стол рюмкой. – Спасибо, что пришли к старику! И отдельное спасибо жене, всё сама наготовила. У меня ж жена теперь блогер! – Он громко заржал и хлопнул ладонью по столу так, что звякнули вилки. – Целых три подписчика!
Коллеги засмеялись, скорее из вежливости. Одна из жён неловко улыбнулась мне. А я почувствовала, как шея под воротником становится горячей, и начала крутить на пальце обручальное кольцо.
Римма посмотрела на мужа. Долго посмотрела.
– Юр, – сказал Анатолий. – Хорош.
– Да ладно, Толька, я ж любя! – Юрий ткнул в его сторону вилкой. – Мать, скажи честно, сколько там у тебя? Три? Или уже четыре?
Анатолий отложил вилку. Достал телефон, что-то набрал, пролистал. Потом положил телефон в центр стола, прямо между холодцом и шубой, и развернул экраном к Юрию.
На экране была я. В белой косынке, у нашей плиты, с противнем запеканки. Под роликом стояло: «1,2 млн просмотров».
– Прости, Эль, – сказал Анатолий, не глядя на меня. – Не могу я это слушать. Римка мне неделю назад показала. А потом оно у меня и в ленте само выскочило.
За столом стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран. Кто-то из гостей потянулся к телефону. У Юрия покраснела шея, потом уши.
– Это монтаж какой-то, – сказал он и засмеялся. Один.
Я встала. Вытерла сухие руки о фартук. И заговорила спокойно, будто объясняла новенькой раскладку на триста порций.
– Три подписчика было в первую неделю, Юра. Алиса, её муж и Валентина Семёновна снизу. Сейчас их двести четырнадцать тысяч. Этот ролик я снимала вот на этой кухне, пока ты спал. Ты его не видел, потому что ни разу не спросил.
– Эльвира, так это вы – запеканка? – ахнула жена одного из коллег. – Я же по вашему рецепту в прошлые выходные пекла! Муж две тарелки съел!
Римма захлопала первой. За ней, неловко, остальные.
Юрий опрокинул рюмку, крякнул и раскинул руки:
– Так это ж я её вдохновил! Кто бы ей котлеты ел, если б не я!
Все засмеялись, на этот раз по-настоящему. Праздник покатился дальше.
Гости разошлись в первом часу. Я стояла у раковины над горой тарелок, когда Юрий подошёл сзади и неуклюже обнял меня за плечи.
– Ну ты даёшь, мать, – сказал он тихо, без всякой бравады. – Я ж правда не знал.
Три дня он был другим. Сам вынес мусор. Принёс с рынка хризантемы. В понедельник, как рассказала потом Римма, полдня показывал мой канал мужикам в сервисе. А во вторник вечером даже спросил, можно ли ему посмотреть, как я снимаю.
*Может, и не нужна мне никакая студия у Нины Петровны?* Я открыла её номер и начала писать, что передумала. Не дописала. Отложила до пятницы.
В среду за ужином Юрий отодвинул тарелку и спросил, глядя куда-то в окно:
– Слушай, а сколько за такое вообще платят?
И я сказала честно. Четыреста двенадцать тысяч за пять месяцев.
Он присвистнул и надолго замолчал.
Это была ошибка. Я поняла это в пятницу.
***
На моём рабочем столе, там, где по субботам стоит штатив, лежал листок в клетку. Корявый почерк, подпись, дата.
«Получил от Шарова Юрия Васильевича задаток 30 000 (тридцать тысяч) рублей в счёт покупки лодки с мотором. Полная стоимость 380 000 рублей. Окончательный расчёт до среды».
Пятница, седьмой час вечера. Новая лампа ещё стояла в коробке у двери. Юрий вошёл на кухню бодрый, с пакетом пива, увидел, что я держу расписку, и довольно ткнул в неё пальцем.
– Во! Видала? Десять лет мечтал. Мужик до среды ждёт, остальное переведёшь – и в субботу на воду. Я ему так и сказал: жена у меня спонсор.
– Ты внёс задаток за лодку, – сказала я. – В расчёте на мои деньги. Не спросив.
– На наши! – Он хлопнул ладонью по столу. – Семья общая, значит, и деньги общие. Я двадцать девять лет тебя кормил, забыла?
Потом его лицо вдруг потемнело, и он заговорил быстрее:
– Знаешь, как меня теперь в сервисе зовут? «Три подписчика»! Толька растрепал, эти двое подхватили. Весь сервис ржёт. Так что давай по-честному. Лодку берём. А в роликах теперь буду я. Муж и жена, народ такое любит. Анекдоты буду рассказывать, пока ты котлеты лепишь.
– Нет, – сказала я.
– Нет? – Он даже засмеялся. – Тогда не на моей кухне. Снимай у себя в столовке, если пустят. Квартира моя, если ты забыла.
Он сказал это легко, почти весело. Как говорил тринадцать лет подряд, зная, что мне некуда идти.
И добавил, уже отворачиваясь к холодильнику:
– Без меня ты бы так и варила баланду за тридцать восемь тысяч. И радовалась.
Кухня была та же. Чистая плита, мои кастрюли, мой крючок для полотенца. А мне вдруг стало тесно, как в кладовке. Жар поднялся от шеи к ушам, кольцо на пальце впилось так, будто за вечер стало на размер меньше. Я крутанула его раз, другой. Во рту появился горький привкус, словно я лизнула пережжённую сковороду.
Я взяла телефон. Нашла номер Нины Петровны и нажала вызов, не отходя от стола.
– Нина Петровна, добрый вечер. Это Эльвира, насчёт квартиры. Беру. Да, сегодня. Предоплату переведу прямо сейчас.
Юрий обернулся от холодильника с банкой в руке.
– Ты чего это? Куда ты денешься, мать?
Я сняла кольцо и положила его на расписку. Прямо на цифру «380 000».
– Квартира твоя, Юра. Мне она не нужна. А насчёт денег ты прав: всё, что нажито в браке, общее. По закону делится пополам. Мои четыреста двенадцать тысяч – пополам. И твой гараж, который мы купили в восьмом году, тоже. И твой «Кашкай» двадцать первого года. Всё пополам. Посчитай на досуге, сколько лодок у тебя останется.
Он открыл рот. Закрыл. Поставил банку на стол, не открыв. Долго чесал шею под воротником, и я видела, как он считает: машина, гараж, половина, ещё половина. Арифметика у него всегда была хорошая.
– Эль, – сказал он совсем другим голосом. – Ну ты чего. Я ж насчёт кухни так, сгоряча. Пошутил.
– Ты тринадцать лет шутил, – ответила я. – Хватит.
Я перевела Нине Петровне предоплату. Потом позвонила Римме:
– Римм, у тебя машина на ходу? Мне бы вещи перевезти. Недалеко, в соседний квартал.
– Еду! – крикнула Римма так, что Юрий услышал. – Двадцать минут!
Собиралась я быстро, как на смену. Ножи в холщовом свёртке, штатив, новая лампа в коробке, три фартука, косынки, два чемодана одежды. Сковороды оставила: пусть жарит свои котлеты сам. Юрий ходил за мной из комнаты в комнату и молчал. Один раз попробовал взять меня за локоть, но я посмотрела на него, и он убрал руку.
Когда внизу посигналила Римма, я постояла на пороге кухни. Пахло жареным луком и чужой теперь жизнью. Ключи я повесила на крючок у двери.
В машине Римма молча сунула мне в руку шоколадку. А телефон пискнул сообщением от Алисы: «Мам, Римма написала. Горжусь. Наконец-то!»
Я смотрела в окно на жёлтые фонари и впервые за много лет не думала, что скажет Юрий.
***
Прошёл месяц.
Лодку Юрий так и не купил. Продавец задаток не вернул: по закону, раз отказался сам покупатель, деньги остаются у того, кто их получил. Прозвище «Три подписчика» прилипло к Юрию накрепко, Римма говорит, даже новенький слесарь так его зовёт. Муж звонил дважды, просил «просто поговорить». Я ответила, что говорить теперь будем через суд: на развод я подала, раз он не согласен разводиться по-хорошему. Раздел имущества там же.
А по утрам у меня теперь солнце. Окно на восток, и в половине седьмого луч ложится прямо на разделочную доску. Я пою за плитой, фальшиво и в полный голос, потому что за стенкой никто не спит и никто не крикнет «хорош выть». Снимаю, когда хочу: хоть в шесть утра, хоть в десять вечера. Из школьной столовой я пока не ушла, мне там хорошо. Но теперь это мой выбор, а не единственный вариант.
В то утро я пожарила котлеты, выложила одну на тарелку для крупного плана и отвлеклась на тесто. Минут через десять обернулась.
Котлета лежала в кадре. Целая. Никто её не тронул.
Телефон на штативе коротко пискнул. «У вас новый подписчик: Юрий Шаров».
Я посмотрела на экран, потом вытерла сухие руки о фартук и нажала запись.
– Доброе утро, девочки. Двести граммов фарша, сорок граммов хлеба на молоке.
Сковорода зашипела.
