Воскресенье, восемь утра, на пороге бывший муж, его новая жена и дети. Он просит Нелли один день побыть его женой ради старой матери, которая будто бы ничего не помнит. Только у старухи свой план.
Сырники подгорели с одного бока, и Нелли решила, что так даже лучше. Подгоревшие можно съесть самой и не думать, кому достанется красивый.
Воскресенье принадлежало ей. Единственное утро за неделю, когда никто не искал зарядку, не хлопал дверцей холодильника и не спрашивал из ванной, где чистые полотенца. Дети по выходным жили у отца, и возвращал он их ровно к семи вечера, будто сдавал по описи. Тимофей с рюкзаком, Соня с пакетом, где лежала недоеденная пицца и какой-нибудь новый браслет из бусин.
Она сняла сковородку с огня и поставила на холодную конфорку. Сковородка зашипела, словно обиделась.
В прихожей зазвонил домофон. Нелли посмотрела на часы над холодильником: восемь десять. Курьеры в такое время не ходят, соседка с пятого этажа ещё спит, а свои все при ключах.
Кроме одного. Свой ключ Глеб положил на тумбочку три года назад и больше его не брал.
— Кто? — спросила она в трубку.
— Нель, это я. Открой, короче. Мы на минуту.
Мы. Она нажала кнопку и только потом сообразила, что стоит в бирюзовом халате с пятном от кофе на рукаве, а волосы скручены в узел карандашом. Переодеваться было поздно. Лифт в их доме ехал с первого на седьмой ровно столько, сколько нужно, чтобы снять карандаш и снова его воткнуть.
На площадке стояли четверо. Впереди Глеб в синей куртке, которую она не знала. Седины у висков у него прибавилось, а стрижка стала короче, почти армейская. За ним, на полшага позади, светловолосая женщина в белом пуховике держала в обеих руках пакет из кулинарии, как держат цветы на чужих похоронах. Тимофей прислонился к стене и смотрел в телефон. Соня в жёлтой шапке с помпоном дёргала брата за рукав.
— Мам, привет, — Соня проскочила под рукой у отца и прижалась к Нелли. Шапка пахла морозом и чужим шампунем, клубничным.
— Привет, зайка. Вы чего так рано?
— Папа сказал, срочно.
Нелли подняла глаза. Глеб переминался с ноги на ногу, и ботинок у него поскрипывал на каждом шаге.
— Можно мы зайдём? — спросил он. — Это не на пороге разговор.
— Заходите.
Она сказала это раньше, чем подумала. Потом подумала, но слово уже вылетело.
На кухне стало тесно. Четырнадцатилетний Тимофей вымахал за зиму до ста восьмидесяти и занимал пространство, как шкаф, который купили, не измерив стену. Он сел на табуретку у окна и сразу потянулся к тарелке.
— Ма, можно?
— Бери. Только верхние подгорели.
— Норм.
Женщина в пуховике так и стояла у двери. Под пуховиком оказался серый свитер с высоким горлом, и она теребила край этого горла, будто ей было душно. Лет тридцать три, не больше. Брови светлые, почти прозрачные, а на подбородке маленький шрам, белый, как след от зубной пасты.
— Это Ксения, — сказал Глеб. — Ну, ты знаешь.
— Знаю.
— Здравствуйте, Нелли. Извините, пожалуйста, что так рано. Я говорила Глебу, что надо позвонить заранее.
Голос у неё был ровный, учительский. Каждое слово ставилось на своё место, будто она диктовала. Нелли кивнула и подвинула ей стул. Ксения села на краешек и положила пакет на колени.
Что она вообще должна была чувствовать? Нелли три года представляла эту встречу. В магазине, на родительском собрании, на улице. Представляла, что скажет, какое у неё будет лицо, какие серьги. В её фантазиях она всегда была при макияже и в длинном пальто. А на деле халат, карандаш в волосах и пахнет горелым творогом.
Чайник она включила просто чтобы чем-то занять руки.
— Короче, Нель, — Глеб сел на её место, на угловое, спиной к батарее. Её место. Он всегда там сидел. Ну конечно. — У мамы плохо.
Чайник зашумел.
— Что с ней?
— Голова. Врачи говорят, сосуды. Она путается. Зинаида Ильинична звонила вчера вечером, говорит, мама всё время спрашивает.
— Кого спрашивает?
Глеб посмотрел на Ксению. Ксения посмотрела в пакет.
— Тебя, — сказал он. — Неля, говорит, где Неля, почему Неля не приезжает. Она думает, что мы с тобой… ну. Что ничего не было. Что мы вместе.
Соня подняла голову от телефона брата.
— Бабушка Фая забыла, что вы не женаты?
— Сонь, иди в комнату, — сказал Тимофей, не отрываясь от сырника.
— Сам иди.
— Соня, — Нелли положила ладонь ей на макушку, прямо на помпон. — Сходи, пожалуйста, полей мои фиалки. Они на подоконнике в спальне, ты знаешь.
Соня закатила глаза так, что стали видны белки, но пошла. По коридору зашлёпали тапки, которые она нашла под вешалкой. Её старые, с ушами.
Нелли дождалась, пока хлопнет дверь спальни.
— И что ты от меня хочешь?
Глеб потёр шею. Этот жест она знала двадцать лет. Он тёр шею, когда врал про премию, когда разбил её машину о столб у гаражей и когда пришёл сказать, что уходит.
— Поехать с нами, — сказал он. — Сегодня. К маме.
— Зачем?
— Чтобы она тебя увидела. Ты посидишь с ней, чаю попьёшь. Она успокоится. Зинаида говорит, она ночью не спит, всё ходит по дому и ищет тебя. Дверь входную дёргала. В халате на крыльцо вышла, в минус пятнадцать.
Чайник щёлкнул. Нелли налила воду в чашку и поняла, что забыла положить пакетик. Пустая горячая вода. Она смотрела на неё, как будто там было что-то написано.
— Глеб. Твоя мама знает Ксению?
— Видела два раза. Один раз на дне рождения, один раз мы привозили ей лекарства. Но она её не запомнила. Она её… ну, не замечает. Как будто Ксюши нет.
Ксения покраснела от шеи вверх, пятнами.
— Я подожду в машине, — сказала она тихо. — Пока вы будете у Фаины Петровны. Я правда не против. Это я предложила.
Нелли повернулась к ней.
— Вы предложили?
— Да. Глеб не хотел вас беспокоить. Он говорил, вы откажете. А я подумала, что если она так просит… Знаете, у меня бабушка в Кимрах тоже под конец меня с мамой путала. Я с ней не спорила. Мне сказали, нельзя спорить, это их пугает.
Она говорила и смотрела Нелли прямо в лицо. Не отводила глаз. И в этом было что-то такое, от чего у Нелли стянуло затылок, словно волосы собрали слишком туго.
Деревня Ракитино стояла под Тверью, в двух с половиной часах езды, если без пробок на выезде. Нелли ездила туда восемнадцать лет. Сначала на электричке до Твери и потом на автобусе, который ходил три раза в день. Потом на их первой машине, синей девятке, у которой зимой не открывалась пассажирская дверь. Потом на той, которую Глеб разбил. Потом перестала.
Последний раз она была там летом, перед тем как всё случилось. Фаина Петровна стояла на крыльце в фартуке, обсыпанном мукой, и кричала через весь двор:
— Неля, голубушка, капусту принеси из погреба, у меня ноги не те! Да не ту, что слева, а что в синем ведре!
И Нелли спускалась в погреб, где пахло землёй, сырой картошкой и прошлогодним укропом, и искала синее ведро в темноте, на ощупь.
— Нель, — позвал Глеб. — Ты слышишь?
Она стояла у раковины с пустой чашкой.
— Слышу.
— Я понимаю, что это… странно. Что это вообще не твоё дело. Но я не знаю, что ещё делать. Врач сказал, ей может стать лучше, если обстановка спокойная. Если её не волновать.
— А то, что я буду делать вид, что я твоя жена, при твоей жене, это никого не волнует?
Тимофей перестал жевать. Ксения смотрела в пакет так пристально, будто пыталась прочитать состав пирожков сквозь картон.
— Не надо делать вид, — сказал Глеб. — Просто приедь. Посиди. Она сама всё придумает. Ей не нужно, чтобы мы за ручки держались. Ей нужно, чтобы ты была.
Нелли поставила чашку в раковину. Чашка стукнула о металл, звонко, как в пустом доме.
Почему она вообще думала? Ответ был ясен с того момента, как прозвучало имя свекрови. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет пирогов с капустой, банок с огурцами, звонков по субботам. «Неля, ты ему шапку надень, он без шапки в отца уродился, тот тоже с ушами застуженными ходил». Фаина Петровна не позвонила ей ни разу после того, как Глеб ушёл. Ни разу. Нелли тогда решила, что та выбрала сторону. Мать есть мать.
А теперь старуха ходит ночью по дому и ищет её.
— Мне надо переодеться, — сказала Нелли.
Глеб выдохнул. Плечи у него опустились сантиметра на три.
— Спасибо, Нель. Правда.
— Я ещё ничего не сделала.
В спальне Соня стояла у подоконника с бутылкой из-под минералки и лила воду в горшок так щедро, что из поддона уже текло на пол.
— Мам, а ты поедешь?
— Поеду.
— А ты будешь опять папина жена?
— Нет, зайка. Я буду бабушкина Неля.
Соня подумала и кивнула, будто это всё объясняло. Может, так и было.
Нелли открыла шкаф. Джинсы, свитер. Тот, тёмно-зелёный, который Фаина Петровна связала ей на сорокалетие. Крупная коса по центру, рукава чуть длинноваты. Она надевала его один, нет, пару раз, а потом убрала на верхнюю полку. Свитер пах лавандовым мешочком.
Под свитером, в углу полки, стояла коробочка. Бархатная, вишнёвая, с потёртыми уголками. Нелли не открывала её с того дня, как сняла кольцо. Оно просто лежало там. Не продала, не выбросила, не отдала. Лежало.
Она взяла коробочку, подержала на ладони. Лёгкая. Почти невесомая.
И положила в карман джинсов.
В машине пахло ёлочкой-ароматизатором и чем-то сладким, ванильным. Ксения села на переднее сиденье, потом вдруг вышла, обошла машину и открыла заднюю дверь.
— Нелли, садитесь вперёд, пожалуйста. Вам там удобнее будет.
— Мне и сзади нормально.
— Нет-нет, я с детьми сяду. Мне правда так лучше, меня укачивает, только когда я смотрю вперёд.
Это было враньё. Нелли видела, что враньё, и Ксения видела, что Нелли видит. Но обе сделали вид, что всё в порядке, и Нелли села вперёд, на место, где ещё оставалось тепло чужого тела.
Глеб включил радио. Какой-то бодрый голос рассказывал про пробки на Ленинградке.
Тимофей воткнул наушники. Соня прижалась к Ксении плечом и почти сразу уснула. Нелли видела в зеркало заднего вида, как Ксения осторожно, стараясь не разбудить, стянула с неё жёлтую шапку и положила себе на колени. Привычно. Без раздумий. Так делают те, кто уже не раз это делал.
Что-то кольнуло под рёбрами, слева.
Они выехали на трассу. За окном потянулись серые поля, перелески, остановки с облупленными навесами. Глеб вёл аккуратно, держась правого ряда. Раньше он так не ездил. Раньше обгонял фуры на подъёмах, и Нелли вжималась в кресло и молчала, потому что если сказать, он поедет ещё быстрее.
— Ты стал медленнее ездить, — сказала она.
— Ксюша не любит быстро.
Нелли кивнула и уставилась в окно.
Она тоже не любила быстро. Восемнадцать лет не любила.
Сколько раз можно начинать один и тот же разговор у себя в голове? Нелли вела его эти три года. Утром в метро, вечером над раковиной, ночью, когда не спалось. Ты мог сказать раньше. Ты мог не врать полгода. Ты мог не приходить домой с её запахом на воротнике и не говорить, что это в маршрутке надушились. Ты мог хотя бы не в мой день рождения.
Он ушёл двадцать третьего октября. Её день рождения был двадцать второго. Она до сих пор помнила, как выглядел торт на следующее утро: «Наполеон», который она испекла сама, с откусанным краем и подсохшими крошками на тарелке. Он ел его вечером, хвалил, а утром сидел на том самом угловом месте и тёр шею.
— Нель, нам надо поговорить.
Так начиналось.
А заканчивалось его сумкой в прихожей, которую он собрал заранее, пока она была на работе. Сумка стояла у двери с утра, а она её не заметила. Прошла мимо, разуваясь. Поставила свои сапоги рядом.
— Нелли, — позвала Ксения с заднего сиденья. — Вы не хотите попить? У меня вода есть и сок яблочный.
— Спасибо, не надо.
— Если что, говорите.
Глеб перестроился, пропуская кого-то, и на секунду его рука легла на рычаг передач рядом с её коленом. Он тут же убрал её, слишком быстро, будто обжёгся.
— Как она вообще? — спросила Нелли. — Кроме головы.
— Худая стала. Ест мало. Зинаида её уговаривает. Варит ей кашу, а она кашу не любит.
— Она пироги любит.
— Пироги ей нельзя. Сахар скачет.
— С капустой можно. Там сахара нет.
Глеб покосился на неё.
— Ты помнишь?
— Я помню, как их печь, Глеб. Восемнадцать лет. Тут сложно забыть.
Он замолчал. За окном мелькнул указатель: «Тверь 47». Ксения на заднем сиденье что-то тихо сказала Соне, наверное, во сне та завозилась. Нелли нащупала в кармане коробочку и сжала её пальцами. Острый уголок впился в ладонь.
Дом в Ракитине почти не изменился. Тот же синий забор, только краска облезла сильнее и висела лоскутами, как кора у берёзы. Та же калитка, которая открывалась, только если приподнять её за низ. Глеб приподнял. Калитка скрипнула на ту же ноту.
На крыльце стояла Зинаида Ильинична, сиделка, в цветастом платке поверх пуховика. Кругленькая, с розовыми щеками и золотым зубом справа.
— Ой, приехали, милые мои! А то я уж не знала, что и делать. Ночью опять ходила. Я ей говорю: Фаина Петровна, милая моя, ложитесь, а она: где Неля, Неля где, она обещала приехать.
Она увидела Нелли и всплеснула руками.
— Это вы и есть? Ох, милая моя. Она ваши фотографии из альбома вынимает и по всему дому раскладывает. На холодильник ставит.
Нелли не знала, что ответить. Зинаида Ильинична взяла её под локоть и повела в дом, а Глеб, Ксения и дети остались на крыльце. Ксения что-то говорила Глебу вполголоса, а он кивал.
В сенях пахло так, как пахло всегда. Сушёной мятой, керосином, старыми валенками. И ещё чем-то новым, аптечным, корвалолом или мазью. Под потолком на гвозде висел тот же пучок зверобоя. Или другой, но такой же.
На кухонном холодильнике под магнитом в виде клубники действительно висела фотография. Нелли и Глеб на фоне… нет, у моря, в Анапе, пятнадцать лет назад. Она в соломенной шляпе, он с обгоревшим носом. Тимофей тогда был у неё в животе, и она прикрывала живот рукой, хотя ничего ещё не было видно.
— Фаина Петровна, к вам гости! — крикнула Зинаида Ильинична в комнату. — Посмотрите, кто приехал!
Из комнаты донеслось шарканье. Потом стук палки по половицам. Потом в дверном проёме появилась Фаина Петровна.
Нелли её не узнала. На секунду, на полсекунды, но не узнала. Свекровь всегда была крупной женщиной, сто шестьдесят восемь сантиметров роста, широкие плечи, руки, которыми она месила тесто так, что стол ходил ходуном. А сейчас в дверях стояла маленькая старушка в байковом халате с катышками, и халат висел на ней, как на вешалке. Волосы, которые раньше были уложены в тугой пучок, торчали белым пухом. Только глаза остались прежние. Серые, с тёмным ободком вокруг радужки.
Глаза эти нашли Нелли и остановились.
— Неля, — сказала Фаина Петровна. — Ну наконец-то. Я уж думала, ты меня бросила, голубушка.
У Нелли защипало в переносице. Она сделала шаг, другой, и свекровь вцепилась ей в рукав сухими пальцами, крепко, сильнее, чем можно было ожидать от такой худой руки.
— Здравствуйте, мама.
Слово вылетело само. Она не говорила его три года. Восемнадцать лет говорила, а потом три года нет, и язык не забыл.
— Свитер мой носишь, — Фаина Петровна провела ладонью по косе на груди. — Рукава длинные вышли, я тогда петли не досчитала. Ты мне не перечь, длинные. Я переделаю.
— Не надо, мама. Мне так нравится.
— Ну, ну.
Она пошла к столу, опираясь на палку и на Нелли одновременно. Села на табуретку и только тут заметила, что в сенях кто-то есть. Глеб снимал ботинки. Соня уже стояла в дверях кухни в одних носках, полосатых, с дыркой на большом пальце. Тимофей маячил за ней.
— Глебушка. Внучата. — Фаина Петровна заулыбалась беззубо, широко. — А что это вы все разом? Праздник, что ли?
— Просто так, мам, — сказал Глеб. — Соскучились.
Он наклонился поцеловать мать в макушку, и тут в сенях появилась Ксения. Она остановилась на пороге, не снимая пуховика, как будто ещё не решила, входить или нет.
Фаина Петровна посмотрела на неё. Долго, внимательно. Потом отвернулась к Нелли.
— Неля, ты чайник поставь. Зинаида не так ставит, у неё вода не та.
— Хорошо.
Ксения так и стояла на пороге. Нелли видела, как у неё дрогнул подбородок с маленьким белым шрамом.
— Ксения, раздевайтесь, — сказала Нелли. — Вешалка там, за дверью. Тапки в ящике под ней.
Сказала и сама удивилась. Как хозяйка. Как будто это её дом.
А чей же ещё он был, если подумать?
Чайник у Фаины Петровны был старый, эмалированный, белый в красный горошек. Горошины на боку облупились, и сквозь них просвечивал чёрный металл. Нелли налила воду из ведра, которое стояло на лавке, накрытое марлей. Воду в Ракитине брали из колодца, и Фаина Петровна всегда говорила, что городская вода для чая не годится, хлоркой отдаёт.
Зинаида Ильинична суетилась рядом, доставала чашки.
— Вы ей по ночам что-нибудь даёте? — тихо спросила Нелли.
— Таблетки, милая моя, что врач выписал. Половинку на ночь. Но она их под язык прячет и потом в цветок выплёвывает. Я в горшке с геранью три штуки нашла.
— Это на неё похоже.
— Хитрая она у вас, — Зинаида Ильинична подмигнула золотым зубом. — Хитрая и упрямая. Вчера мне говорит: Зина, я ж не дура, я знаю, какой год. А потом через пять минут спрашивает, когда Глебушка из армии придёт.
Нелли расставила чашки. Пять. Потом подумала и поставила шестую.
За столом Фаина Петровна держала Соню за руку и рассказывала ей что-то про козу, которая жила у неё в восьмидесятом году и бодала председателя колхоза. Соня хихикала. Тимофей сидел, вытянув ноги через всю кухню, и в кои-то веки не смотрел в телефон. Глеб стоял у окна. Ксения сидела на краешке табуретки в самом углу, у печки, и держала на коленях тот самый пакет из кулинарии.
— Мама, мы тут пирожков привезли, — сказал Глеб. — Ксюша купила. С вишней и с творогом.
— Магазинные, — сказала Фаина Петровна, не оборачиваясь. — Магазинные пусть Зинаида ест. Она их любит. Неля, ты мне пирог испечёшь?
Нелли замерла с заварочным чайником в руке.
— С капустой?
— А с чем же ещё. Капуста в погребе. В синем ведре.
Ксения тихо, очень тихо положила пакет с пирожками на подоконник. Аккуратно, ровно по краю. Так, чтобы он не упал.
Тесто Нелли месила на той же доске. Деревянная, тёмная от времени, с глубокой трещиной поперёк, которую Фаина Петровна заделала когда-то воском. Мука лежала в жестяной банке из-под индийского чая, со слоном на крышке. Нелли открыла банку и вдохнула. Пахло мукой и чем-то ещё, неуловимым, детским.
В погреб пошёл Тимофей. Пригнулся у люка, чтобы не стукнуться головой, спустился, чертыхнулся в темноте.
— Ма, тут три ведра. Какое синее, не видно ни фига.
— Справа, — крикнула Нелли. — Ощупью найди. Синее с отбитой ручкой.
Пауза. Грохот. Потом голос снизу:
— Нашёл. Тут пахнет, как в подвале у Егорова.
— А ты откуда знаешь, как пахнет у Егорова в подвале?
Тимофей не ответил. Вылез с ведром, красный, и поставил его на пол у Нелли под ногами.
Фаина Петровна сидела рядом и командовала. Сама она тесто месить уже не могла, пальцы не слушались, но следила за каждым движением.
— Соли меньше клади. Ты всегда пересаливаешь, Неля. Глебушка потом воду пьёт всю ночь.
— Не пересаливаю я.
— Пересаливаешь. Ты мне не перечь.
Нелли улыбнулась. Впервые за этот день, а может, и за неделю.
Ксения стояла у двери кухни, прислонившись плечом к косяку. Смотрела. Руки у неё были сложены на груди, и пальцы теребили край высокого горла свитера.
— Можно я помогу? — спросила она.
Фаина Петровна не обернулась. Нелли посмотрела на Ксению, потом на свекровь, потом снова на Ксению.
— Капусту надо порубить, — сказала Нелли. — Нож в ящике слева, сечка там же. Ей сечкой привычнее, но можно и ножом.
— Я умею сечкой, — сказала Ксения. — У бабушки была.
Она достала из ящика сечку с деревянной ручкой и корыто, тоже деревянное. Нашла их сразу, не спрашивая. Нелли отметила это про себя и ничего не сказала.
Ксения рубила капусту быстро, ровно, с глухим стуком. Тук-тук-тук. Фаина Петровна сначала не смотрела в её сторону, а потом вдруг сказала, не поворачивая головы:
— Мелко рубишь. Я так не люблю. Крупнее надо. Чтоб хрустело.
Ксения остановилась. Сечка повисла в воздухе.
— Хорошо. Крупнее.
Нелли посмотрела на свекровь. Та сидела, глядя в окно, будто ничего не говорила. Будто это Нелли послышалось.
Звук сечки возобновился. Медленнее. Тук. Тук. Тук.
Зачем она это сделала? Нелли поймала себя на мысли, что ей приятно. Что ей, Нелли, приятно, что старуха делает вид, будто Ксении нет. Что её, Нелли, помнят, а эту светловолосую с учительским голосом нет. И от этой мысли стало жарко в шее, неловко, как от тесного воротника.
Она взглянула на Ксению. Та рубила капусту, опустив глаза, и под светлыми ресницами было что-то мокрое.
Нелли отвернулась к тесту и стала месить сильнее, чем нужно.
Пока пирог стоял в печи, Глеб вышел на крыльцо. Нелли видела в окно, как он стоит, сунув руки в карманы новой куртки, и смотрит на сарай, у которого провалилась крыша. Она вымыла руки под рукомойником, ледяной водой, и вышла к нему. Холод сразу схватил за щёки.
— Сарай совсем просел, — сказала она.
— Весной починю.
— Ты это говорил четыре года назад.
— Ну вот весной и починю. — Он потёр шею. — Нель. Спасибо.
— Ты уже говорил.
— Нет, серьёзно. Я не думал, что ты поедешь.
Она подышала на пальцы.
— А почему она перестала мне звонить? Тогда, после всего?
Глеб помолчал. С крыши сарая сорвалась сосулька и воткнулась в сугроб с глухим звуком.
— Она мне тогда сказала: дурак ты, Глеб. И перестала со мной разговаривать. Полгода не разговаривала. Трубку не брала. Я приезжал, она дверь не открывала. Зинаиды тогда ещё не было, соседка носила ей продукты.
— А мне почему не звонила?
— Не знаю. Стыдно, наверно, было. Что я такой у неё. — Он посмотрел на Нелли. — Она тебя всегда больше любила, чем меня. Ты знаешь.
— Не говори ерунды.
— Это не ерунда.
Дверь за спиной скрипнула. На крыльцо вышла Ксения, в одном свитере, обхватив себя руками.
— Глеб, Соня спрашивает, можно ли ей в сарай, там котёнок. Я сказала, что спрошу.
— Нельзя, там крыша.
— Хорошо. Я ей скажу.
Ксения развернулась уходить, но остановилась. Посмотрела на Нелли. Нелли увидела, что нос у неё красный, а под глазами тени.
— Нелли, а можно спросить. Она всегда такая была? Фаина Петровна?
— Какая?
— Ну. Строгая.
— Всегда, — сказала Нелли. — Меня первые пять лет вообще по имени не называла. Говорила «эта». «Эта опять борщ пересолила». «Эта опять Глебушке шарф не надела».
Ксения моргнула.
— Правда?
— Правда. Я ревела в электричке на обратной дороге. Глеб говорил: не обращай внимания, она так проверяет.
Глеб кашлянул и отвернулся к сараю.
— А потом? — спросила Ксения.
— А потом я на пятый год приехала с Тимкой, ему было три месяца. И у него колики. Он орал всю ночь, я ходила с ним по дому, ревела. А она встала в три часа ночи, забрала его у меня, положила себе на живот и пела. Я не знаю что. Что-то деревенское. Он уснул через десять минут. А утром она мне сказала: «Неля, ты ложись. Я с ним посижу». Неля. Впервые.
Ксения стояла и молчала. Потом кивнула, как будто записала что-то в тетрадку, и ушла в дом.
Глеб всё смотрел на сарай.
— Ты ей зачем это рассказала? — спросил он.
— Не знаю, — сказала Нелли. И это была правда.
Пирог вышел. Корочка поднялась ровно, без трещин, и по краю потемнела, как надо. Нелли вытащила его из печи ухватом, по-старому, потому что противень в этой печи иначе не доставался. Фаина Петровна смотрела, вытянув шею.
— Ну? Покажи.
Нелли поставила пирог на стол. Свекровь наклонилась, понюхала. Отломила краешек скрюченными пальцами, положила в рот. Пожевала долго, сосредоточенно.
— Пересолила, — сказала она. — Как всегда.
И взяла ещё кусок.
Соня засмеялась первая. Потом Тимофей фыркнул в кулак. Потом Глеб. Даже Зинаида Ильинична захихикала, прикрывая рот платком. Нелли стояла с ухватом и смеялась, и не могла остановиться, и чувствовала, как у неё дрожат колени.
Ксения тоже улыбалась. Тихо, в углу у печки.
Ели все вместе, за одним столом. Табуреток не хватило, Тимофей сидел на перевёрнутом ведре. Фаина Петровна съела три куска, и Зинаида Ильинична смотрела на неё круглыми глазами.
— Это ж надо. Неделю кашу не ест, а тут три куска.
— Кашу пусть козы едят, — сказала Фаина Петровна. — Неля, ты кольцо где своё дела?
Вилка у Нелли стукнула о тарелку.
— Что?
— Кольцо. Обручальное. Я тебе его отдавала, моей матери кольцо. Ты где его дела?
Тишина стала такой, что слышно было, как гудит в печи. Глеб замер с куском пирога у рта. Ксения смотрела в тарелку.
Кольцо действительно было Фаины Петровны. Вернее, её матери, бабушки Глеба. Широкое, тяжёлое, с маленькой вмятинкой сбоку. Свекровь отдала его на свадьбе, сняла со своего пальца и надела Нелли. Сказала: «Носи. Это не Глебово. Это от нас тебе».
Нелли сунула руку в карман джинсов. Коробочка была там.
Она достала её, открыла. Кольцо лежало на вишнёвом бархате, тусклое, чуть потемневшее. Она надела его на палец. Оно село на место, как будто никогда и не уходило.
— Вот, мама. Я его не потеряла.
Фаина Петровна взяла её руку в свои, повертела, разглядывая.
— Почистить надо. Зубным порошком. Потемнело. Ты что, не носишь?
— Ношу.
— Ну, ну.
Нелли подняла глаза. Ксения смотрела на кольцо. Не на Нелли, не на Глеба. На кольцо. И лицо у неё было белое, а шрам на подбородке стал почти незаметным.
Глеб положил пирог на тарелку и сказал:
— Мам, нам ехать скоро. Темнеет рано.
В сенях одевались молча. Соня возилась с молнией на куртке, у неё никогда не получалось её застегнуть с первого раза. Ксения присела и застегнула ей молнию, потом поправила жёлтую шапку. Тимофей вынес на улицу пакет с пирожками из кулинарии, которые так никто и не съел. Зинаида Ильинична велела отдать их соседу, деду Мите.
Нелли стояла у двери кухни и смотрела, как свекровь сидит у стола одна, сгорбившись, и крошит пальцами оставшийся кусок пирога.
Всё прошло хорошо. Лучше, чем можно было мечтать. Старуха поела, успокоилась, будет спать ночью. Глеб получил то, что хотел. Ксения выдержала. Дети не задали ни одного неловкого вопроса.
Можно было ехать.
Нелли сняла кольцо и положила обратно в коробочку. Палец без него вдруг показался голым, белая полоска кожи, которой давно уже не было, будто проступила снова.
— Мама, мы поедем, — сказала она. — Я ещё приеду. Скоро.
Фаина Петровна не подняла головы.
— Иди, иди. Ксюшу позови мне.
Нелли застыла.
Часы на стене, старые, с кукушкой, у которой давно отвалился клювик, тикали над головой. Она слышала каждый щелчок отдельно.
— Кого?
— Ксюшу. Жену Глебову. Позови, говорю. Ты мне не перечь, Неля.
В сенях за спиной стало очень тихо. Нелли обернулась. Ксения стояла с Сониным шарфом в руках, и лицо у неё было такое, будто её окликнули на улице чужим именем, а имя вдруг подошло.
— Меня? — спросила она.
— Тебя, голубушка. А кого ж ещё. Иди сюда. И ты, Неля, не уходи. Сядь.
Глеб открыл рот, но Фаина Петровна подняла палец, сухой, кривой, и он закрыл.
— А ты, Глебушка, иди детей в машину сажай. Холодно им в сенях. Иди.
Они сели к столу вдвоём. Нелли по одну сторону, Ксения по другую. Фаина Петровна посередине, на табуретке, спиной к печке. Зинаида Ильинична деликатно ушла в комнату и прикрыла дверь, но не до конца, щёлочку оставила.
Пахло пирогом, печным теплом и аптечной мазью. На столе стояли шесть чашек, и в одной, Ксениной, остывал нетронутый чай.
— Вы… вы меня помните? — спросила Ксения.
— А что ж мне тебя не помнить, — Фаина Петровна вытерла пальцы о халат. — Ты в октябре приезжала, лекарства привозила. И ещё на мой день рождения. Торт был с розочками, сладкий, как отрава. Я его Зинаиде отдала.
Ксения покраснела, но улыбнулась.
— Я не знала, что вам нельзя сладкое.
— А теперь знаешь.
Нелли сидела и чувствовала, как по спине ползёт холодок, хотя печь грела в полную силу.
— Мама, — сказала она. — Вы же… Зинаида Ильинична говорила, вы путаете. Что вы меня ищете по ночам.
Фаина Петровна посмотрела на неё. Серые глаза с тёмным ободком были совершенно ясные.
— Путаю, Неля. Путаю. Вчера путала, позавчера путала. Я и сегодня утром не знала, какой день. А как вы вошли, так и знаю. Голова у меня теперь как телевизор старый. То ловит, то не ловит. Сейчас ловит.
Она помолчала, пожевала губами.
— А ночью я тебя искала, правда. Только не потому, что забыла. А потому что помнила. Помнила, что вас двоих надо за один стол посадить, пока я помню, как кого зовут. А то уйду, и вы до старости будете друг от дружки глаза прятать. В магазине, в школе у детей. Я так с Глебовой тёткой жила. Тридцать лет не разговаривали из-за ерунды, из-за мужика одного, а на похоронах её стою и думаю: дура я, дура.
Нелли не могла вздохнуть. Что-то стояло под горлом, не давало.
— Вы это нарочно? — спросила Ксения. — Всё это. Что вы меня не видели?
— Нарочно. — Фаина Петровна кивнула. — Мне надо было, чтоб Неля посмотрела, как тебе. Каково это, когда тебя не видят. Она пять лет так у меня жила. Я дура была, молодая, ревновала. А ты, Неля, смотрела сегодня, как я её не вижу, и радовалась. Скажешь, нет?
Нелли смотрела на свои руки. На белую полоску на безымянном пальце, которую она, наверное, только придумала.
— Радовалась, — сказала она тихо.
— Вот. А потом что?
— А потом мне стало стыдно.
— Вот и хорошо, голубушка. Стыд, он полезный. От него человек растёт. Как тесто от дрожжей.
Фаина Петровна взяла со стола тетрадку. Нелли и не заметила, когда та её достала. Толстая, общая, в клеёнчатой обложке, синей, с отклеившимся углом. Нелли знала эту тетрадку. Там были все рецепты свекрови, записанные химическим карандашом, размашисто, с ошибками. Пироги, соленья, наливки, примета на погоду.
— Это тебе, Ксюша, — сказала Фаина Петровна и подвинула тетрадку через стол. — Тут всё. И капуста, и огурцы. Капусту не мни, понятно? Крупно руби, чтоб хрустело.
Ксения взяла тетрадку обеими руками. Губы у неё дрожали.
— Почему мне? Почему не Нелли?
— А Неле не надо. Неля и так всё знает. — Свекровь повернулась к Нелли и положила свою руку поверх её руки. Сухая, лёгкая ладонь. — А тебе, Неля, кольцо. Его не отдавай. Оно не Глебово. Оно от нас. Ты мне не перечь. Детям потом отдашь, Соньке. Пусть носит.
Нелли закрыла глаза.
Когда она их открыла, Ксения сидела, прижав тетрадку к груди, и смотрела на неё. Не враждебно. Не виновато. Как смотрят на человека, с которым только что вместе вытащили кого-то из воды.
— Нелли, — сказала Ксения. — Я не знала. Про пять лет. Про «эту». Я думала, это только со мной так.
— Со всеми так, — сказала Нелли. — Сначала.
Фаина Петровна кашлянула.
— Ну всё. Идите. Голова уже не ловит. Зина! Зинаида! Где моя каша?
Из комнаты высунулась Зинаида Ильинична с круглыми глазами.
— Каша? Фаина Петровна, вы ж кашу не любите.
— Мало ли что не люблю. Неси.
В машине было темно и тепло. Глеб включил печку на полную, и стёкла начали оттаивать снизу, полукругом. Соня уснула ещё на выезде из Ракитина, свернувшись на заднем сиденье, положив голову Ксении на колени. Тимофей смотрел в окно, без наушников.
Нелли опять сидела впереди. Ксения сама так решила, даже не спросив.
Глеб молчал до самой трассы. Потом сказал, не отрывая глаз от дороги:
— Что она вам там говорила?
— Не твоё дело, — сказала Нелли.
— Это моя мать.
— Вот именно, — сказала Ксения сзади. — Твоя мать. А разговор был наш.
Глеб посмотрел в зеркало заднего вида. Потом на Нелли. Потом снова на дорогу. Потёр шею, но ничего не сказал. И это было, наверное, самое правильное, что он сделал за последние три года.
Тимофей вдруг повернулся.
— Ма. А бабушка Фая правда всё помнит?
— Иногда помнит.
— А сегодня?
— Сегодня помнила.
— Круто, — сказал Тимофей и снова отвернулся к окну. Потом добавил, ни к кому не обращаясь: — Пирог норм был. Не пересоленный.
Нелли засмеялась. Тихо, в рукав.
Ксения сзади листала тетрадку при свете телефона. Нелли слышала, как шуршат страницы. Иногда Ксения останавливалась и что-то шептала себе под нос, пересчитывая граммы.
— Нелли, — позвала она шёпотом, чтобы не разбудить Соню. — А тут написано «муки на глаз». Это сколько?
— Пока тесто от рук не отлипнет.
— А если липнет?
— Тогда ещё муки. Не бойтесь, тесто чувствуется. Руками.
— Я попробую.
— Попробуйте.
Они ехали дальше. За окном тянулась тёмная трасса, фуры, фонари, заправки, похожие на космические станции. Нелли сунула руку в карман и нащупала коробочку. Вишнёвый бархат, потёртые уголки.
Она не стала её открывать. Просто держала.
У подъезда Глеб вытащил из багажника Сонин пакет, Тимофей подхватил спящую сестру на руки, неловко, длинно, как жердь подхватывает куль. Ксения открыла ему дверь подъезда. Нелли стояла у машины.
— Ну, — сказал Глеб. — Пока.
— Пока.
— Нель. Ты прости меня. Если можешь.
Она посмотрела на него. На короткую армейскую стрижку, седину у висков, синюю незнакомую куртку. На руку, которая тянулась к шее и замерла на полпути.
— Езжай, Глеб. Ксению заморозишь.
Он кивнул и сел в машину. Ксения задержалась у подъезда, передала Тимофею Сонину шапку, жёлтую, с помпоном. Потом подошла к Нелли.
Постояли. Мороз пощипывал за уши. Пахло выхлопом и чьим-то ужином из открытой форточки на втором этаже, жареной картошкой с луком.
— Спасибо, — сказала Ксения.
— За что?
— Не знаю. За капусту.
Нелли хотела что-то ответить, но не нашла слов. Просто кивнула. Ксения кивнула в ответ и пошла к машине, прижимая к груди синюю клеёнчатую тетрадку.
Машина уехала. Нелли постояла ещё немного, глядя, как красные огни сворачивают за угол, у аптеки, и исчезают.
Следующее воскресенье выдалось солнечным. Мороз отпустил, с крыш капало, и в форточку тянуло весной, хотя был только конец февраля.
Нелли стояла у плиты в бирюзовом халате. Пятно от кофе на рукаве она так и не отстирала. Сырники шипели на сковородке, и на этот раз она следила, переворачивала вовремя, и ни один не подгорел.
Дети были у отца. Вчера вечером Соня позвонила и долго, захлёбываясь, рассказывала, что они с Ксюшей пекли пирог с капустой, и что тесто прилипло к рукам, и что Ксюша чуть не заплакала, а потом всё-таки получилось, только кривой. И что папа съел полпирога и сказал, что пересолено. А Ксюша засмеялась и сказала: «Как всегда».
Нелли тогда положила трубку и долго стояла у окна.
Телефон пискнул на подоконнике. Сообщение. Номер незнакомый, не записанный.
«Нелли, здравствуйте. Извините, что беспокою в выходной. Это Ксения. Соня говорит, у вас сырники вкуснее, чем у меня. Вы не подскажете, сколько муки на полкило творога? Только честно. Не на глаз».
Нелли перечитала сообщение. Потом посмотрела на сковородку, где лежали шесть ровных золотистых сырников. Потом на свою руку.
На безымянном пальце было кольцо. Широкое, тяжёлое, с маленькой вмятинкой сбоку. Начищенное зубным порошком до блеска.
Она сняла сырники на тарелку, вытерла руки о полотенце и начала набирать ответ.
«Ксения, здравствуйте. Три столовые ложки. Но если липнет…»
Она остановилась. Подумала. Стёрла последние три слова.
И написала: «Приезжайте. Покажу».
Палец завис над кнопкой. За окном капало с крыши, звонко и часто, будто кто-то торопился сказать что-то важное, пока не замёрзло снова.
