Мужнин ватник нашёлся в самом дальнем углу кладовки, под коробкой с ёлочными игрушками. Галина Фёдоровна вытащила его, встряхнула, и из кармана выпал огрызок химического карандаша и сложенный вчетверо листок. На листке Колиным почерком было написано: «Картошка — 14 вёдер. Морковь — 3. Свёкла — 2. Хватит до мая».
Это был список за позапрошлый год. Последний его урожай.
Она постояла, держа листок в руке, потом убрала его обратно в карман и надела ватник прямо поверх кофты. Ватник был велик, рукава болтались, но пах он так, как пах Коля после работы на участке: землёй, костром и немного табаком, который он бросил двадцать лет назад, а запах так и остался.
— Мам, ты собралась? — крикнул в трубку Игорь. — Мы через полчаса у подъезда!
— Собралась, сынок.
Игорь позвонил в среду. Голос был бодрый, непривычно ласковый.
— Мам, приезжай на выходные на дачу. Просто отдохнёшь. Мы баню затопим, шашлык пожарим. Света маринад какой-то новый нашла, с киви. Денис, может, тоже подъедет. Посидим всей семьёй, как раньше.
Как раньше — это было при Коле. Тогда на дачу ездили каждые выходные: Коля, Галина Фёдоровна, Игорь со Светой, маленький Денис в панамке. Коля жарил шашлык на мангале, который сварил сам из старой бочки, Игорь носил воду, Света резала салат, Денис гонялся за соседской кошкой. После Колиных похорон Игорь на даче был три раза. Один раз забрать мангал, второй раз забрать дрель, третий раз — на годовщину, на полчаса.
Галина Фёдоровна ездила одна. На автобусе, с пересадкой, с тележкой. Сажала, полола, поливала, собирала. Ей было шестьдесят восемь, спина ныла, колени скрипели, но бросить дачу она не могла. Это было как бросить Колю второй раз.
Поэтому, когда Игорь сказал «как раньше», у неё перехватило горло.
— Приеду, сынок. Конечно, приеду.
* * *
Ехали на Игоревой машине, большой, серебристой, взятой в кредит два года назад. Света сидела впереди, Галина Фёдоровна сзади, с сумкой на коленях. В сумке лежали чугунная сковорода для блинов, банка мёда от знакомого пасечника, две пачки соли для бани и папка с документами. Папку она брала с собой всегда, куда бы ни ехала. Привычка с тех пор, как после Колиной смерти полгода оформляла наследство и навсегда запомнила, что без бумажки ты никто.
— Мам, ну зачем ты сковороду-то тащишь? — засмеялся Игорь, глядя в зеркало заднего вида. — Там же своя есть.
— Своя заржавела. А на этой папа блины пёк. Хочу вам напечь утром.
— Ой, блины, — сказала Света как-то неуверенно и отвернулась к окну.
Дача стояла на краю садового товарищества, у самого леса. Дом Коля строил шесть лет: сначала одну комнату с печкой, потом пристроил вторую, потом застеклил веранду. Стёкла на веранду он покупал по одному, из каждой зарплаты, и каждое вставлял сам, промазывая замазкой. Получилось двенадцать окон, в каждом немного разное стекло: одно с пузырьком, другое с лёгкой волной. Галина Фёдоровна знала их все наизусть.
Участок встретил их тишиной и опавшими листьями. Картошка была выкопана ещё в сентябре, грядки укрыты на зиму. Галина Фёдоровна обошла всё хозяйским взглядом: баня, сарай, теплица, бочка для дождевой воды, рябина у забора.
— Красота, — сказал Игорь, потягиваясь. — Мам, тебе не тяжело тут одной?
— Тяжело, сынок. А куда деваться.
— Ну вот. — Он почему-то посмотрел на Свету. — Вот я и говорю.
Галина Фёдоровна не поняла, что он говорит, но переспрашивать не стала.
Вечер получился хороший. Даже слишком хороший. Игорь растопил баню, сам натаскал воды, наколол дров. Света нарезала салат и замариновала мясо в своём маринаде с киви. Денис не приехал, сказал, что сессия. Шашлык получился мягкий, сочный, Галина Фёдоровна съела три куска и похвалила невестку.
— Мам, — сказал Игорь, подливая ей чаю, — а ты не думала, что тебе тут тяжело? Вот правда. Спина у тебя как?
— Болит. Как у всех в моём возрасте.
— А колени?
— И колени болят.
— А зимой ты как сюда добираешься? Автобус-то зимой ходит?
— Зимой я сюда не езжу. Что мне зимой тут делать.
— А дом как же? Трубы, крыша? Вдруг снегом придавит?
— Колин дом крепкий. Ничего ему не будет.
Игорь кивал, слушал, подливал. Света молчала и смотрела в тарелку. Галина Фёдоровна подумала, что сын, наверное, повзрослел и начал о ней беспокоиться. Ей стало тепло и немного стыдно, что раньше она на него обижалась.
— Ты бы, мам, подумала, — сказал Игорь, когда уже убирали со стола. — Может, хватит тебе тут горбатиться. Отдохнуть пора.
— Отдохну, сынок. Вот на том свете и отдохну.
— Ну что ты такое говоришь.
— Шучу, шучу.
Спать её положили в маленькой комнате, где стояла Колина железная кровать с шишечками. Игорь со Светой устроились в большой, на раскладном диване. Галина Фёдоровна долго лежала, слушая, как потрескивает остывающая печка и как где-то за лесом гудит поезд.
Уснула она быстро. Проснулась от жажды.
* * *
На часах было без десяти два. Во рту пересохло после шашлыка, видимо, Светин маринад был солёный. Галина Фёдоровна нащупала тапочки, накинула Колин ватник поверх ночной рубашки и тихонько вышла в коридор, чтобы не скрипнуть половицей.
Ведро с питьевой водой стояло на кухне у двери на веранду. Она взяла ковшик, зачерпнула. И услышала голоса.
Дверь на веранду была приоткрыта. Оттуда тянуло холодом и сигаретным дымом. Игорь курил. Он бросил, когда Денис родился, и Галина Фёдоровна думала, что навсегда.
— Завтра в одиннадцать Шамиль привезёт людей, — говорил Игорь вполголоса. — Скажем, что это мои коллеги. Что баню хотят посмотреть, сами строиться собираются. Пусть мать увидит, что люди живые, приличные, что им тут нравится.
— А потом? — Это была Света.
— А потом я её вечером дожму. Ты же видела, она сама сказала, что тяжело. Спина, колени. Я ей скажу: мам, продай, Денису на первый взнос. Она за Дениса что угодно сделает. Он у неё единственный внук.
— Игорь, ты задаток уже взял.
— Ну взял.
— Двести тысяч. Наличными. А если она откажет?
— Не откажет.
— А если откажет? Ты ведь эти деньги уже потратил.
— Отдал за машину, — буркнул Игорь. — Три платежа просрочено было, банк бы забрал. Что мне, пешком ходить?
— Это неправильно, — тихо сказала Света. — Это её дом. Отец твой его строил. Каждое стекло тут сам вставлял, я помню.
— Отец умер, Свет. А жить надо живым. Мать еле ходит. Ей эта дача только во вред. Надорвётся тут однажды, и что? Мне её с грядки на носилках выносить?
— Ты бы хоть с ней честно поговорил. Без спектакля этого с коллегами.
— Честно она скажет «нет». Я её знаю. Она за каждую доску тут держится, как за папину руку. Её надо подвести, чтобы она сама решила. Чтобы ей показалось, что это её решение.
— А Денис знает?
— Дениса не впутывай. Денису я потом скажу, что бабушка сама подарила.
Повисла тишина. Потом щёлкнула зажигалка. Игорь закурил ещё одну.
Галина Фёдоровна стояла с ковшиком в руке. Вода в ковшике чуть-чуть дрожала, ловя свет от фонаря с соседнего участка. Она смотрела на эту дрожащую воду и думала почему-то не о сыне, а о том, что ватник на ней Колин, и что Коля сейчас тоже это слышит.
Она поставила ковшик на место, не отпив. Вернулась в свою комнату тем же путём, обходя скрипучую половицу у шкафа. Легла на железную кровать с шишечками. Укрылась ватником поверх одеяла.
До утра она так и не уснула. Лежала, смотрела в потолок, где по доскам ползла тень от рябины за окном, и вспоминала. Как Игорь в пять лет упал с этой самой веранды и рассёк бровь, и Коля нёс его на руках три километра до станции, потому что машины тогда ещё не было. Как Игорь в пятнадцать лет помогал отцу стеклить веранду и порезал руку и гордо ходил с перевязкой. Как Игорь в двадцать пять привёз сюда знакомить Свету и сказал: «Мам, пап, это моя будущая жена».
Как Игорь в сорок два сказал: «Отец умер. А жить надо живым».
В шесть утра она встала, оделась и затопила печь. Достала Колину чугунную сковороду. Завела тесто на блины.
Руки у неё не дрожали. Она сама этому удивилась.
* * *
Первой проснулась Света. Вышла на кухню в Игоревой толстовке, с помятым лицом, увидела свекровь у плиты и стопку блинов на тарелке.
— Ой, Галина Фёдоровна, вы уже встали? А я думала, вы поспите подольше.
— Не спится на новом месте, — сказала Галина Фёдоровна, хотя место было самое что ни на есть старое. — Садись, ешь, пока горячие. С мёдом.
Света села. Взяла блин, свернула трубочкой, макнула в мёд. Откусила и замерла.
— Как у Николая Петровича, — сказала она тихо. — Точь-в-точь.
— Сковорода та же. И рецепт его. Он на кефире делал, а не на молоке, и соду гасил уксусом. Я после него ни разу не пекла. Вот, сегодня решила.
Из большой комнаты донёсся храп. Игорь спал крепко, как в детстве, раскинув руки.
Галина Фёдоровна налила невестке чаю и села напротив. Положила руки на стол, на клеёнку с подсолнухами, которую Коля купил на рынке в последний свой год.
— Света. Кто такой Шамиль?
Света поперхнулась блином. Закашлялась, схватила чашку, обожглась. Галина Фёдоровна спокойно ждала.
— Вы… вы откуда?..
— Я ночью за водой выходила. В два часа. Вы на веранде курили.
Света опустила чашку. Лицо у неё стало серым, под цвет предрассветного окна.
— Галина Фёдоровна, я ему говорила. Я ему с самого начала говорила, что так нельзя.
— Я слышала, что ты говорила. Поэтому и спрашиваю тебя, а не его. Кто такой Шамиль?
— Риелтор. Знакомый Игоря, они в автосервисе познакомились. Он нашёл покупателей. Молодая семья, с ребёнком, из города. Им для жизни нужно, не на лето, а насовсем, у них в съёмной квартире сыро, ребёнок всё время болеет. Они дачу эту в объявлении увидели…
— В каком объявлении?
Света замялась, потом достала телефон, полистала, повернула экраном к свекрови. На экране было объявление: «Продаётся дом в СНТ, 2 комнаты, веранда, баня, участок 8 соток, у леса. Торг». И фотографии. Её дом. Её веранда с двенадцатью окнами. Её рябина. Её баня. Даже её грядки, укрытые на зиму плёнкой.
— Это когда снимали? — спросила Галина Фёдоровна.
— В сентябре. Игорь приезжал, когда вас не было. У него же свои ключи. Он Шамиля привозил.
— А задаток?
Света опять полистала телефон и показала фотографию бумаги. «Соглашение о задатке». Внизу подпись: «Продавец — Ковалёв И. Н.».
— Он же не продавец, — сказала Галина Фёдоровна. — Он даже не совладелец. После Коли я одна в наследство вступала. Игорь отказ писал в мою пользу, у нотариуса. Сам писал. Сказал: «Мам, мне ничего не надо, пусть всё будет твоим».
— Я знаю, — Света закрыла лицо руками. — Галина Фёдоровна, я знаю. Я ему говорила, что это незаконно. Что люди деньги отдали, а он им продать ничего не может. А он сказал, что это всего лишь формальность, что вы всё равно подпишете, вы же мама.
— А деньги куда?
— На машину. У нас три платежа было просрочено. Банк письма слал, что изымут. И ещё за Денискину учёбу долг, он на платном, за полгода не плачено было. Игорь на работе… его в июне сократили, Галина Фёдоровна. Он вам не говорил. Он сейчас на подработках, таксует по вечерам.
Галина Фёдоровна долго молчала.
— Почему ты мне раньше не сказала?
— Он запретил. Сказал, вы расстроитесь, давление подскочит. Он правда за вас переживает. По-своему.
— По-своему, — повторила Галина Фёдоровна. — По-своему он меня решил на старости лет без папиного дома оставить.
Света заплакала, тихо, без всхлипов, просто слёзы капали на подсолнухи.
— Простите меня.
— Тебе-то за что? Ты хоть правду говорила. На веранде. Я слышала.
* * *
Пока Света убирала со стола, Галина Фёдоровна вышла на участок. Утро было серое, сырое, с туманом над лесом. Она прошла по дорожке из старых кирпичей, которую Коля выложил, когда ей стало трудно ходить по грязи. Остановилась у бани. Потрогала дверную ручку, вырезанную из берёзового корня: Коля нашёл этот корень в лесу и сказал, что он похож на лосиную голову. На лосиную голову он не был похож совсем, но Галина Фёдоровна никогда не спорила.
Обошла теплицу. Заглянула в сарай, где на полках стояли Колины банки с гвоздями, рассортированными по размеру, и висели его инструменты, каждый на своём гвоздике, обведённый мелом по контуру, чтобы сразу видно было, чего не хватает. Не хватало дрели и мангала. Их Игорь забрал.
Постояла у рябины. Рябину они посадили вдвоём, в первый год, когда дома ещё не было, а была только палатка и костёр. Коля тогда сказал: «Рябина у дома — к счастью. От злого глаза бережёт».
— Не уберегла, — сказала Галина Фёдоровна рябине. — Злой-то глаз свой оказался.
Рябина не ответила, только качнула мокрой веткой.
* * *
Около десяти Игорь встал, выпил кофе, съел пять блинов и сказал, что смотается в магазин за углём для мангала, к обеду ещё шашлык будет. Галина Фёдоровна кивнула. Как только его машина скрылась за поворотом, она достала телефон и набрала внука.
— Дениска? Не разбудила?
— Ба, привет! Нет, я уже встал, к зачёту готовлюсь. Как там на даче? Папа говорил, вы баню топили.
— Топили. Дениска, скажи мне честно. Ты папе говорил, что тебе квартира нужна? На первый взнос?
На том конце повисла пауза.
— Ба, какая квартира? Я в общаге живу, мне нормально. Мне бы диплом получить. Какой первый взнос? У меня стипендия три тысячи.
— А папа не говорил, что хочет дачу продать? Для тебя?
— Нет. — Голос у Дениса стал другим, взрослым. — Ба, ты о чём? Что там происходит?
Галина Фёдоровна вздохнула.
— Ничего, внучок. Учись. Я тебе потом расскажу.
— Ба, — сказал Денис. — Если папа что-то затеял, не соглашайся. Я серьёзно. Мне от деда ничего не надо, кроме того, что уже есть. Я там на велике кататься учился. Я там с дедом скворечник делал. Ба, слышишь? Не продавай.
— Не продам, Дениска.
* * *
В одиннадцать к воротам подъехала белая машина. Из неё вышли трое: невысокий полноватый мужчина в кожаной куртке, с папкой под мышкой, и молодая пара. Парень лет тридцати, в очках, и девушка, совсем девочка на вид, в вязаной шапке. На руках у девушки сидел малыш в комбинезоне, румяный, круглый, похожий на пряник.
Галина Фёдоровна вышла к калитке сама, в Колином ватнике, с папкой документов в руке.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы, наверное, к Игорю.
— Здравствуйте! — Мужчина в кожаной куртке широко улыбнулся. — Шамиль. А вы, наверное, мама Игоря? Очень приятно. А мы вот с ребятами, посмотреть. Игорь говорил, вы в курсе.
— Нет, — сказала Галина Фёдоровна. — Я не в курсе. Но вы проходите. Раз приехали.
Она открыла калитку. Молодые прошли на участок и сразу начали оглядываться, как оглядываются люди, которые уже представляют здесь свою жизнь. Девушка посмотрела на рябину, на веранду с двенадцатью окнами, и глаза у неё стали мокрые.
— Антон, смотри, — шепнула она мужу. — Это же как в детстве у бабушки.
Галина Фёдоровна почувствовала, как у неё сжимается сердце. Не за себя. За эту девочку с ребёнком.
— Вас как зовут? — спросила она.
— Марина. А это Ванечка. Ему год и два.
— А я Галина Фёдоровна. Пойдёмте на веранду, там теплее. Я вам чаю налью. И кое-что расскажу.
Шамиль кашлянул.
— Галина Фёдоровна, может, дождёмся Игоря? Он вам, наверное, лучше объяснит…
— Игорь мне уже ночью всё объяснил, — сказала Галина Фёдоровна. — Только не мне. Но я слышала.
На веранде она усадила гостей за стол, налила чаю в чашки с отбитыми ручками, придвинула тарелку с остывшими блинами. Ванечка тут же схватил блин обеими руками и засопел от удовольствия. Галина Фёдоровна открыла свою папку и выложила на стол два листа.
— Вот, посмотрите. Это выписка из ЕГРН. Её можно через Госуслуги заказать, а я заказала в прошлом месяце, когда налог на землю платила. Видите, что тут написано? Правообладатель — Ковалёва Галина Фёдоровна. Это я. Единственная. Никаких долей, никаких других хозяев. А это свидетельство о праве на наследство. После мужа.
Антон взял выписку, поправил очки, прочитал. Потом посмотрел на Шамиля.
— А как же… Игорь Николаевич нам говорил, что он собственник. Что дом его, от отца. Он соглашение о задатке подписывал как продавец.
— Игорь Николаевич от наследства отказался, — сказала Галина Фёдоровна. — У нотариуса, официально, шесть лет назад. Продавать ему нечего. А я продавать не собиралась и не собираюсь.
Марина побледнела и прижала Ванечку к себе.
— А наши двести тысяч? — спросила она тонким голосом. — Мы их два года копили. Мы маме моей не сказали даже, что отдали. Мы же наличными отдали…
— Вам их вернут, — сказала Галина Фёдоровна. — Все до копейки.
Шамиль заёрзал на стуле.
— Галина Фёдоровна, давайте не будем горячиться. Всё можно решить. Может, вы сейчас ещё подумаете, а потом…
— Шамиль, — сказала она, повернувшись к нему всем корпусом. — Вы как риелтор у Игоря документы проверяли? Выписку смотрели?
— Ну… Игорь сказал, что всё в порядке, документы у матери, он принесёт к сделке…
— Значит, не смотрели. Значит, вы людей привезли покупать дом у человека, который им не владеет, и деньги у них взяли, ничего не проверив. Я в законах не очень понимаю, но даже я знаю: тот, кто не хозяин, задаток брать не может. Это не задаток, это просто чужие деньги. И их надо вернуть. А если не вернут добром — через суд, да ещё с процентами за то, что пользовались. Правильно я говорю, Антон?
Антон медленно кивнул.
— У меня брат юрист. Я ему сегодня же позвоню.
— Позвоните. А я вам ещё телефон Игоря дам, и свой. Чтобы вы не думали, что вас тут все обманывают.
Марина вдруг заплакала. Ванечка, глядя на маму, тоже скривился и отложил блин.
— Простите, — сказала Марина сквозь слёзы. — Нам так этот дом понравился. Мы так обрадовались. Мы уже думали, где Ванечке комнату сделаем.
Галина Фёдоровна протянула руку и погладила её по шапке, как погладила бы дочь, если бы у неё была дочь.
— Деточка, вы себе хороший дом найдёте. Честный. Только в следующий раз, прежде чем деньги отдавать, выписку смотрите сами. Своими глазами. Кто бы что ни говорил.
* * *
Игорь вернулся через двадцать минут с мешком угля и пакетом из магазина. Увидел у калитки белую машину и улыбнулся. Потом увидел на веранде мать с папкой документов, плачущую девушку, Антона с телефоном у уха и Шамиля, который стоял у бани и курил, не глядя ни на кого.
Улыбка медленно исчезла.
— Мам, — сказал он, поставив мешок на землю. — Это мои коллеги. Я тебе говорил…
— Не говорил, Игорь. Ты Свете говорил. Ночью. На веранде.
Он замер. Посмотрел на Свету, которая стояла в дверях дома, обхватив себя руками. Света не отвела глаз.
— Я воды пошла попить, — продолжила Галина Фёдоровна. — В два часа ночи. В папином ватнике. И слышала, как ты сказал, что папа умер, а жить надо живым.
Игорь открыл рот, но ничего не сказал.
— Ты задаток вернёшь, — сказала Галина Фёдоровна. — Этим людям. Двести тысяч. Как хочешь. Хоть машину продавай, которую на эти деньги спасал. Срок тебе месяц. Антон, вас устроит месяц?
— Устроит, — сказал Антон. — Если с распиской. И если не вернёт, мы в суд.
— Мама, ты что творишь?! — вдруг закричал Игорь. — Ты меня перед чужими людьми позоришь!
— Ты себя сам опозорил, сынок, — тихо ответила она. — Я только свет включила.
— Тебе эта дача не нужна! Ты тут еле ползаешь! Я же для тебя хотел, чтоб ты не надрывалась!
— Для меня? Тогда почему ты меня не спросил?
— Потому что ты бы отказала!
— А ты проверял?
Игорь замолчал. Стоял посреди участка, большой, сорокадвухлетний, с мешком угля у ног, и вдруг стал похож на того мальчика, который упал с веранды и рассёк бровь.
— Меня сократили, мам, — сказал он глухо. — В июне. Я не знал, как тебе сказать.
— Света мне сказала. Сегодня утром.
— Я хотел как лучше.
— Я знаю, сынок. Все хотят как лучше. Только лучше — это когда честно. Если бы ты пришёл ко мне и сказал: «Мам, меня сократили, у меня долги, машину заберут, помоги», — я бы помогла. Не дачей, так пенсией, накоплениями. У меня на книжке лежит немного, на похороны откладывала. Отдала бы тебе, не раздумывая. А ты пришёл не ко мне. Ты пришёл к папиному дому. Со спектаклем, с коллегами, с риелтором. Как к чужой.
Игорь опустил голову.
Антон с Мариной уехали первыми. Перед уходом Антон пожал Галине Фёдоровне руку, крепко, двумя руками. Марина обняла. Ванечка помахал ладошкой, перепачканной мёдом, и сказал своё единственное слово: «Дай!» Шамиль уехал с ними, не попрощавшись.
* * *
Когда машины уехали, на участке стало так тихо, что слышно было, как с рябины падают последние листья. Света ушла в дом, загремела посудой. Игорь сел на лавку у бани, где обычно сидел Коля после парилки, и уставился в землю.
Галина Фёдоровна постояла, потом подошла и села рядом. Лавка скрипнула.
— Мам, — сказал Игорь, не поднимая головы. — Почему ты ночью не вышла? Почему сразу не сказала: я всё слышала? Зачем было до утра ждать, при людях?
— А ты бы что ночью сказал?
Он подумал.
— Не знаю. Что-нибудь бы придумал.
— Вот поэтому. Ночью ты бы придумал. А утром эти ребята приехали бы всё равно, и Марина с Ванечкой опять бы поверили, что у них будет дом. А потом ещё месяц ждали бы, пока ты меня дожимаешь. Я не хотела, чтобы они ждали. Они не виноваты.
Игорь потёр лицо ладонями.
— Я думал, ты меня ненавидишь сейчас.
— Ненавижу? — Галина Фёдоровна покачала головой. — Нет, сынок. Мне обидно. Это другое.
Она полезла в карман ватника и достала сложенный вчетверо листок. Развернула, протянула сыну.
— На, почитай.
Игорь взял. Долго смотрел на неровные строчки, написанные химическим карандашом. «Картошка — 14 вёдер. Морковь — 3. Свёкла — 2. Хватит до мая».
— Это папа?
— Папа. Позапрошлой осенью. Последний урожай. Он тогда ещё сказал: «Галя, на следующий год посадим поменьше, Игорь всё равно не ест, а нам двоим много». А следующего года у него не было.
Игорь сидел с листком в руках и молчал. Потом Галина Фёдоровна увидела, что у него трясутся плечи. Её сорокадвухлетний сын, который не плакал ни на похоронах, ни на поминках, ни на годовщине, сидел на отцовской лавке и плакал, сжимая в кулаке список картошки.
Она обняла его. Он уткнулся ей в плечо, в колючий ватник, как маленький.
— Пахнет папой, — глухо сказал он.
— Пахнет, — согласилась она. — Землёй и табаком. Он же бросил, а запах остался.
— Я не хотел, мам. Я правда не хотел, чтобы так. Я просто не знал, что делать. Меня сократили, и я две недели каждое утро уходил из дома, как будто на работу. Свете не говорил. Сидел в машине у торгового центра до вечера. А потом банк начал звонить.
— Почему ко мне не пришёл?
— Стыдно было. Папа бы никогда так не облажался.
Галина Фёдоровна помолчала, потом сказала:
— Папа в девяносто шестом свои наградные часы продал. Дедовы. Мне сказал, что потерял. Я десять лет искала эти часы по всей квартире. А потом нашла квитанцию из скупки в его старом пиджаке.
Игорь поднял голову, посмотрел на неё мокрыми глазами.
— Правда?
— Правда. Он тоже не умел просить. Вы с ним одинаковые. Только он часы продал свои. А ты хотел продать мои.
Игорь опустил голову снова, но уже не плакал. Просто сидел. А Галина Фёдоровна сидела рядом и держала его за руку, пока Света не позвала обедать.
* * *
Домой Галина Фёдоровна поехала на автобусе. Игорь предлагал отвезти, Света тоже уговаривала. Она отказалась.
— Мне подумать надо, — сказала она. — В автобусе хорошо думается.
Ехала она два часа с пересадкой, в Колином ватнике, с чугунной сковородой в сумке. Смотрела в окно на мокрые поля, на облетевшие берёзы, на деревни, где из труб шёл дым. Думала.
Напротив неё сидела старушка с внуком-подростком. Внук всю дорогу смотрел в телефон, а бабушка держала на коленях пакет с банками и время от времени поправляла ему капюшон. Он морщился, отодвигался, но капюшон не снимал. На своей остановке подросток взял у бабушки пакет, молча, не отрываясь от экрана, и подал ей руку на ступеньках. Галина Фёдоровна смотрела им вслед и думала, что любовь у всех выглядит по-разному. У кого-то она в капюшоне. У кого-то в пакете с банками. А у кого-то её, оказывается, и вовсе не разглядишь за страхом и долгами. Но это не значит, что её нет.
Она думала, что Игорь не злой. Что он испугался. Что мужчины в сорок лет, когда их сокращают, боятся сильнее, чем женщины, и делают глупости, потому что не умеют просить. Коля тоже не умел.
Она думала, что в чём-то Игорь прав. Ей и правда тяжело. Спина болит, колени скрипят, автобус ходит редко. Может, когда-нибудь она и сама захочет продать. Но это будет её решение. Не подведённое, не подстроенное. Её.
А ещё она думала про Дениса. Как он сказал по телефону: «Ба, не продавай. Я там с дедом скворечник делал».
* * *
Игорь вернул деньги через три недели. Продал машину, ту самую, серебристую, за которую был просрочен кредит. Закрыл долг банку, а из остатка отдал Антону двести тысяч, под расписку, при свидетелях. Антон потом позвонил Галине Фёдоровне сам, рассказал, что всё получили, и пригласил на новоселье. Они купили маленький домик в соседнем товариществе, у старичка, который переезжал к дочери в другой город. С честными документами. Выписку смотрели сами.
Игорь устроился на склад, в ночные смены. Ездил теперь на маршрутке. Матери не звонил почти месяц. Потом позвонил, долго молчал в трубку, потом сказал:
— Мам. Прости.
— Прощаю, сынок.
— Нет, правда. Я тогда на веранде… Я про папу зря так сказал. Я так не думаю.
— Я знаю. Ты так испугался.
В конце ноября к ней приехал Денис. Привёз торт «Птичье молоко», который бабушка любила с молодости, и новую лампочку для коридора, потому что старая перегорела ещё летом, а дотянуться до неё Галина Фёдоровна не могла.
Вкрутил лампочку, сел пить чай.
— Ба, папа мне всё рассказал.
— Сам?
— Сам. Приехал ко мне в общагу, вызвал на улицу. Мы с ним час ходили вокруг корпуса. Он рассказал про Шамиля, про задаток, про то, что на меня всё валил. Я, честно, сначала разозлился. Сказал ему, что он нас обоих подставил, и тебя, и меня. А он не спорил. Сказал: «Ты прав».
— Он изменился, — сказала Галина Фёдоровна.
— Похудел. Ночами на складе работает, днём спит. Мама говорит, он теперь каждый вечер ей рассказывает, сколько потратил и на что. Даже на сигареты. Он, кстати, опять бросил.
— Это хорошо.
Денис покрутил в руках чашку.
— Ба, а ты бы правда продала? Если бы он честно попросил?
Галина Фёдоровна задумалась. Посмотрела в окно, где у соседей напротив горело одно окно.
— Не знаю, внучок. Может, и продала бы. Ради тебя, ради него. Но я бы сама решила. Сама бы подписала, сама бы деньги отдала. Понимаешь разницу?
— Понимаю.
— Когда за тебя решают, даже если из лучших побуждений, ты перестаёшь быть человеком. Становишься мебелью. Которую переставляют, куда удобнее. Я не хочу быть мебелью, Дениска. Даже старой.
Денис улыбнулся.
— Ты не мебель, ба. Ты как дед. Он тоже никому не давал за себя решать.
В декабре Галина Фёдоровна сходила к нотариусу. Написала завещание: дача — внуку, Денису Игоревичу Ковалёву. Квартира — сыну. Денису она рассказала, Игорю нет. Решила, что сын узнает, когда придёт время, и что ему будет полезно не знать заранее.
А в апреле, когда сошёл снег, Игорь приехал на дачу сам. Без звонка, без предупреждения. Галина Фёдоровна как раз разбирала парник и увидела его у калитки: в старой куртке, с ящиком инструментов и длинным свёртком под мышкой.
— Мам, привет. Я тут… В веранде одно стекло треснуло, я ещё осенью заметил. Третье слева. Я новое купил. Вставлю?
Галина Фёдоровна выпрямилась, вытерла руки о ватник.
— Вставь, сынок. Только замазку свежую возьми, папина вся высохла.
— Я взял.
Он вставлял стекло полдня. Аккуратно, медленно, промазывая каждый край. Галина Фёдоровна сидела на ступеньках веранды и смотрела. В какой-то момент ей показалось, что это Коля стоит у окна, в такой же куртке, с таким же сосредоточенным лицом, и она даже прикрыла глаза рукой от солнца, чтобы лучше разглядеть.
Потом Игорь закончил, отошёл на шаг, полюбовался.
— Ровно?
— Ровно.
— Мам, а блины будут? На папиной сковороде?
Она встала со ступенек.
— Будут. Тесто только поставлю. На кефире, как папа делал.
* * *
А вы как считаете: правильно ли Галина Фёдоровна поступила, что сама вышла к покупателям и рассказала всё при чужих людях? Или надо было сначала поговорить с сыном наедине и дать ему шанс исправить всё самому, не позорясь? Напишите в комментариях, на чьей вы стороне. Мне очень интересно, как бы поступили вы на месте матери.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории. Впереди ещё много жизненного.
