— Ты только ничего руками не трогай, — сказал Виктор, когда мы вошли в магазин посуды. — У тебя опять краска под ногтями.
Я спрятала ладони в карманы пальто.
Краска действительно осталась. Тонкая синяя полоска возле большого пальца, которую я утром не заметила. Накануне до двух ночи возилась со старым стулом: снимала лак, зачищала спинку, подбирала оттенок.
Стул стоял на нашей кухне уже лет пятнадцать. Виктор собирался его выбросить, а мне нравилось, как удобно ложится под ладонь округлая спинка.
— Отмою, — тихо сказала я.
— Ты лучше найди себе нормальное занятие. Взрослая женщина, а всё в какие-то деревяшки играешь.
Продавщица возле витрины сделала вид, что ничего не слышала.
Я отвернулась к тарелкам.
В тот день мне исполнилось сорок два года. Мы выбирали мне подарок.
Теперь я понимаю, что дело было не в стуле и даже не в краске.
Виктору давно стало неловко за меня.
Я работала бухгалтером в небольшой поликлинике, носила удобную обувь, не умела поддерживать разговоры о дорогих ресторанах. Если кто-нибудь хвалил наш кухонный стол, я могла увлечённо объяснять, как снимала с него старую полировку.
Виктор в такие минуты перебивал:
— Лена у нас реставратор-самоучка. Дай ей волю — всю помойку домой принесёт.
Гости смеялись. Я тоже улыбалась, хотя после таких вечеров по нескольку недель не подходила к своим инструментам.
Потом он стал ездить на какие-то деловые ужины. Купил несколько новых рубашек. Попросил не звонить ему после семи: «Встречи затягиваются, неудобно».
Однажды я положила в стирку его брюки, проверила карманы и вытащила сложенный пополам листок.
Список продуктов.
Авокадо, креветки, сыр с плесенью, белое вино.
Внизу чужим круглым почерком было приписано: «И мои любимые груши. Не забудь, пожалуйста».
Я сидела с этим листком на краю ванны, пока не пришёл Виктор.
Он посмотрел на меня, на бумажку и устало вздохнул.
Даже не испугался.
— Давно надо было поговорить.
Разговор занял минут двадцать.
Её звали Марина. Они познакомились полгода назад. С ней ему легко. Она понимает, чего он хочет от жизни. А мы с ним, оказывается, давно стали чужими людьми.
— Просто ты этого не замечала, — сказал он.
Я почему-то спросила:
— А груши какие?
— Что?
— Какие она любит?
Он поморщился.
— Лена, не начинай.
Больше я ничего не спросила.
Сын тогда учился в другом городе. Узнав о разводе, хотел приехать, но я не разрешила.
— У тебя сессия, Паш. Я справлюсь.
Справлялась я странно.
Могла спокойно отработать весь день, купить хлеб, оплатить коммунальные услуги. А вечером обнаружить в шкафу его старый шарф и сесть на пол прямо в прихожей.
Было стыдно, что так больно.
Особенно после того, как Виктор приехал за оставшимися вещами и сказал:
— Ты квартиру хоть не захламляй окончательно. А то кто к тебе сюда придёт?
Я стояла у двери, прижимая к животу коробку с его документами.
— В каком смысле?
— В прямом. Ты же не собираешься одна оставаться? Хотя, конечно… — Он оглядел меня. — С твоим характером будет непросто.
Потом взял коробку и добавил:
— Ты ещё локти кусать будешь. Но я второй раз сюда не войду.
Я закрыла дверь и впервые за всё время не заплакала.
В коридоре пахло его туалетной водой. На полу возле вешалки остался след от мокрой подошвы.
Я принесла тряпку и долго его оттирала.
Первый заказ мне дала соседка с пятого этажа.
— Лен, ты ведь мебель чинишь? У меня у мамы комод совсем развалился. Выкинуть не даёт, плачет. Посмотришь?
Я сразу стала объяснять, что я не мастер, что делаю только для себя, что могу испортить.
— Так он уже испорченный, — рассудила соседка. — Куда хуже?
Комод оказался тяжёлым, перекошенным, с тремя разными ручками. В одном ящике застряла старая пуговица, в другом лежала пожелтевшая фотография девочки в школьном платье.
Я работала над ним почти месяц.
По вечерам расстилала на кухне плёнку, включала настольную лампу, осторожно вытаскивала рассохшиеся направляющие. Дважды переделывала верхнюю крышку.
Когда мы вернули комод хозяйке, та провела ладонью по дереву и сказала:
— Вот теперь он снова наш.
Не «как новый». Именно «наш».
Соседка протянула мне конверт.
— Тут немного. Ты только не обижайся.
В конверте лежали восемь тысяч рублей.
Я пересчитала их три раза.
Потом купила себе хорошие струбцины. И пирожное.
Пирожное съела стоя у кухонного окна. Сладкий крем прилипал к губам, и я почему-то смеялась.
Нет, дальше всё не стало получаться само собой.
На втором заказе я неправильно подобрала состав и испортила покрытие столешницы. Пришлось возвращать деньги и покупать материал за свой счёт.
В третий раз заказчик забрал отремонтированные стулья и два месяца обещал перевести остаток.
Я звонила ему из туалета поликлиники, чтобы коллеги не слышали, как у меня дрожит голос.
Мама говорила:
— Может, хватит? У тебя хорошая работа. Зарплата маленькая, зато постоянная.
Я и сама так думала.
Особенно когда по ночам болели пальцы, а утром нужно было сводить ведомости.
Но постепенно у меня появились фотографии работ. Потом — люди, которые приходили по рекомендации.
Однажды заведующая небольшим кафе попросила восстановить двенадцать стульев.
Двенадцать.
Я согласилась, положила трубку и тут же пожалела.
Позвонила Паше.
— Мам, а чего ты боишься?
— Что не справлюсь.
— С одним справляешься?
— С одним да.
— Ну вот. Сделаешь одного. Потом следующего.
Он говорил серьёзно, без улыбки. Как когда-то я объясняла ему в первом классе, что не нужно сразу решать всю страницу примеров.
Для этих стульев я впервые сняла помещение — бывшую кладовую при автомастерской.
Там было холодно, пахло резиной и не закрывалось окно.
Зато вечером можно было оставить на верстаке разобранное кресло и утром найти его ровно там же. Не приходилось убирать инструменты перед каждым ужином.
Хозяин автомастерской, седой молчаливый Николай, однажды заглянул ко мне и минуту смотрел, как я пытаюсь удержать тяжёлую столешницу.
— Уронишь.
— Не уроню.
Он подошёл и подхватил другой край.
— Упрямая.
— Есть немного.
На следующий день возле моей двери стояли два крепких козла для работы.
На них лежала записка: «Эти хотя бы не спорят».
Виктор иногда звонил.
В первый год спрашивал, не осталось ли у меня его зимних ботинок.
Во второй — нельзя ли забрать дрель.
— Она моя, — сказала я.
— В смысле?
— Я её купила. Ещё до развода.
— Да нужна она тебе…
— Нужна.
После этого мы не разговаривали почти три года.
Новости приносили знакомые, хотя я не просила.
Оказывается, они с Мариной переехали. Потом завели собаку. Потом продали машину. Потом кто-то видел его без Марины.
Я не испытывала ни радости, ни сочувствия. Всё это происходило где-то далеко от моей жизни, в которой заказчица никак не могла решить, какими сделать ножки у обеденного стола.
К тому времени я уже ушла из поликлиники.
Перед тем как подписать заявление, просидела в коридоре минут сорок. В сумке лежал калькулятор. Я доставала его, пересчитывала расходы и снова убирала.
Дома на холодильнике ещё полгода висел листок с суммой, ниже которой нельзя было опускаться.
Николай помог мне найти мастерскую посветлее.
Паша сделал страницу с фотографиями моих работ.
А я научилась говорить заказчикам:
— Нет, к пятнице не успею.
— Нет, без предоплаты материал покупать не буду.
— Нет, это не «всего лишь подклеить». Здесь нужно разобрать весь узел.
Сначала после каждого такого разговора я чувствовала себя грубой.
Потом привыкла.
С Виктором мы встретились у магазина строительных товаров.
Я вышла с коробкой фурнитуры и остановилась возле машины, пытаясь найти ключи. На мне была старая куртка, на щеке, как потом выяснилось, белела полоска шпатлёвки.
— Лена?
Я обернулась.
Он стоял в двух шагах с пакетом из аптеки.
Постарел. Впрочем, я тоже. Только почему-то, увидев его, я вспомнила не день развода, а тот магазин посуды и свои ладони, спрятанные в карманах.
— Здравствуй, Витя.
Он оглядел коробку.
— Ремонт?
— Работа.
— Всё ещё занимаешься своими деревяшками?
— Занимаюсь.
Он кивнул с таким видом, будто я подтвердила что-то давно ему известное.
Поговорили о Паше. О погоде. Он рассказал, что теперь живёт в другом районе.
Я ждала, когда можно будет вежливо попрощаться. В мастерской сохла столешница, а через час должны были привезти кресло.
Но Виктор не уходил.
— Ты одна-то как? — спросил он.
— Хорошо.
— Да ладно. Мне можешь не рассказывать.
Я посмотрела на него.
Он улыбнулся той самой улыбкой — чуть снисходительной, будто мы оба знали правду, а я зачем-то упрямилась.
— Ну что, локти кусаешь?
На парковке грохотали тележки. Рядом мужчина уговаривал ребёнка не лезть ногами в лужу.
Я поставила коробку на капот.
— Локти? Сейчас покажу.
Расстегнула манжету и закатала рукав.
На предплечье тянулся неровный бледный шрам.
Виктор перестал улыбаться.
— Это что?
— Стекло. В старом серванте треснуло, когда снимала дверцу. Пять швов наложили.
Он нахмурился.
— Ну вот. Я тебе всегда говорил, что нечего…
— Подожди.
Я повернула руку. У запястья виднелся маленький круглый след.
— А это об паяльник. Лампу для рабочего стола чинила. Вот здесь пальцы видишь? До сих пор до конца не сгибаются с утра, если накануне много шлифую.
Он смотрел растерянно.
Наверное, решил, что я сейчас начну жаловаться.
Я одёрнула рукав.
— Руки у меня теперь вот такие. На креме разоряюсь. Локти, правда, целые.
— Лена, я не об этом.
— Я поняла, о чём ты.
Он отвёл глаза к моей машине.
— Просто спросил. Ты же любила меня.
— Любила.
Это слово далось легко. Без стыда, без желания что-то приуменьшить.
— Вот видишь.
— И что?
Виктор открыл рот, но не ответил.
Я взяла коробку с капота.
— Когда ты ушёл, мне было очень плохо. Не стану говорить, что я только этого и ждала. Я полгода засыпала под телевизор, потому что не могла привыкнуть к тишине. А потом стала привыкать.
Он молчал.
— Знаешь, что я однажды заметила? Оставила на кухне недоделанный стул. Встала утром, увидела его — и не испугалась, что ты сейчас начнёшь ругаться. Сделала кофе. Села рядом. Думала, как лучше закрепить спинку.
Мимо нас проехала машина. Виктор посторонился, хотя она и так проходила далеко.
— Ты всё из-за каких-то стульев…
— Нет, Витя. Не из-за стульев.
Я нажала кнопку на ключе и открыла багажник.
Он больше не помогал мне ни словами, ни движением. Просто стоял, пока я укладывала коробку между пледом и сумкой с инструментами.
Потом всё-таки спросил:
— Так ты одна живёшь?
Я закрыла багажник.
— Я хорошо живу, не переживай.
В мастерской Николай сидел на табурете возле входа и ел яблоко.
— Ты где пропала? Кресло привезли.
— С бывшим встретилась.
Он перестал жевать.
— Всё нормально?
— Да. Поболтали немного.
Николай кивнул и поднялся.
— Я тебе супа принёс. В термосе. А то опять до вечера на одном кофе.
Мы не жили вместе. Он дважды предлагал, я дважды просила пока ничего не менять.
Он не обижался.
У меня был ключ от его квартиры, у него — от моей мастерской. По воскресеньям мы ездили за город, иногда спорили о музыке в машине. Он любил старые песни, а я — чтобы хотя бы полчаса никто не пел.
— На щеке у тебя что? — спросил он.
Я потёрла лицо ладонью.
— Убрала?
— Ещё хуже сделала. Постой.
Он намочил край чистой тряпки и осторожно стёр шпатлёвку.
Потом мы ели суп за маленьким столом у окна. Николай рассказывал, как клиент полчаса искал неисправность в машине, у которой просто закончился бензин.
Я смеялась, уронила крошки на колени и вдруг вспомнила Виктора.
Не его вопрос. Не выражение лица.
Вспомнила, что так и не узнала, какие груши любила Марина.
Когда-то мне казалось, что это очень важно.
— Ты чего задумалась? — спросил Николай.
— Да так.
Я собрала крошки в ладонь и встала.
— Пойдём кресло смотреть. Поможешь перевернуть?
— Помогу. Только рукав застегни, зацепишься.
Я застегнула манжету и пошла за ним в мастерскую.
