Сумка стояла в прихожей у самой двери. Большая, синяя, с ней Артём раньше ездил с мужиками из парка на рыбалку. Я поставила рядом тубус с образцами и расстегнула сапог. Только тогда я заметила, что сумка стоит сама и не заваливается набок. Она была полная. Из бокового кармана торчал хвост зарядного провода.
— Люд, — позвал Артём из кухни. — Зайди.
Он сидел за столом в куртке. Чай в его кружке подёрнулся плёнкой: сидел давно, ждал, пока я вернусь с замеров. На холодильнике под магнитом висел мой листок с размерами окон кофейни. Девять окон, у трёх арка, у одного батарея выступает за откос на двенадцать сантиметров. Артём смотрел на этот листок, а не на меня.
— Ты куда-то собрался?
— К маме. — Он покрутил кружку за ручку. — Мне нужно личное пространство, Люда. Я поживу у мамы. Месяц. Отдохну, подумаю.
— О чём?
— Сама знаешь о чём.
Я знала. В прошлое воскресенье он опять стоял в дверях маленькой комнаты и говорил, что мастерская съела квартиру. Он встаёт в четыре сорок, в шесть уже выводит машину из парка, к двум возвращается и не может уснуть, потому что за стенкой стучит машинка, шипит отпариватель и пахнет горячей тканью. У всех мужиков есть свой угол, а у него край дивана и телевизор, который нельзя сделать громче, пока я «строчу». Я ответила, что после обеда стараюсь не шить, а отпаривать могу вечером. Он сказал, что дело не в часах и что можно снять место в ателье. Я сказала, что место в ателье стоит треть моего месяца. Тогда он сказал: «Ну так бери меньше заказов, всё равно копейки» — и ушёл смотреть телевизор без звука.
— Давай поговорим сейчас, — сказала я. — Сядем и поговорим.
— Вот. — Он поднялся. — Поэтому мне и надо уехать. Ты сразу «давай поговорим». Я не хочу сейчас говорить. Я хочу тишины. Хоть месяц.
Он сполоснул кружку и поставил её вверх дном на сушилку, аккуратно, как всегда. Потом пошёл в прихожую. Я вышла за ним. Мне казалось, что надо что-то сказать, но в голову приходило только то самое «давай поговорим».
— Ключи у меня есть, — сказал он уже в дверях. — Если что понадобится, заеду. Не звони каждый день, ладно?
Сумку он поднял легко. Значит, собирал не наспех: всё уложено плотно, ничего не болтается. Потом я заглянула в шкаф. Не было рабочих рубашек, двух свитеров, бритвы, таблеток от изжоги и зарядки от планшета. Он собрался днём, пока я мерила окна в кофейне. Ждал он меня не для того, чтобы мы что-то решили вместе. Всё было решено до моего прихода.
Тогда я так это не назвала. Я подумала о другом. Последние два месяца, с тех пор как его перевели на ранние смены, он ходил серый, засыпал в кресле с телефоном в руке и раздражался из-за звука, которого ещё не было, когда я только ставила катушку. Человек правда устал. Я и сама сбежала бы, если бы в пять утра выводила из парка двенадцатиметровый автобус, а днём не могла выспаться.
Ещё я вспомнила, как три года назад он уже уходил к матери. На четыре дня, когда машинка стояла в большой комнате и нитки, по его словам, попадались даже в тарелке. Тогда я продала бабушкин шифоньер, освободила маленькую комнату и перенесла туда всё: машинку, оверлок, рулоны, гладильную доску. Он вернулся, оглядел большую комнату и сказал: «Ну вот, другое дело». После этого мы три года жили спокойно. Я решила, что и сейчас надо не ругаться, а что-то придумать.
Первую неделю я работала. Кофейня была самым большим моим заказом за год: девять окон, лён с утяжелителем, под арками гибкий карниз. Хозяйка, Дарья, открывалась после ремонта в первых числах ноября. Она согласилась на мою цену с одним условием: никаких переносов. Раскройный стол я когда-то собрала из двух столешниц на козлах, и он занимал почти всю маленькую комнату. Трёхметровое полотно приходилось раскладывать в два приёма и перекидывать край на гладильную доску. В такие дни я обычно шила до часу, потом выключала машинку и уходила с отпаривателем в дальний угол, чтобы не мешать Артёму спать после смены.
На третий день я поймала себя на том, что в час дня смотрю на часы и тянусь к выключателю. Дома никого не было. Я посидела с пальцем на кнопке и шила дальше.
В тот же день я написала ему: «Как ты? Спишь нормально?» Он ответил через четыре часа: «Нормально». Больше я писать не стала. Он просил не звонить каждый день, и я решила, что человеку, которому нужна тишина, сообщения тоже шумят.
Десятого числа он обычно переводил мне свою половину за квартиру. Я дождалась вечера, а одиннадцатого написала: «Тём, коммуналка пришла, семь двести». Ответ пришёл сразу, будто был заготовлен: «Люд, я ж сейчас там не живу. Логично же. Маме продукты покупаю».
Я перечитала это «там». Не «дома», а «там». Оплатила всё сама из денег, отложенных на фурнитуру для кофейни. У Аллы Викторовны пенсия, ему правда приходится покупать продукты на двоих, а через месяц всё выровняется. Так я себе сказала, и мне этого хватило.
На второй неделе похолодало. В среду пришло сообщение: «Завтра днём заскочу за курткой. Ты не нужна, у меня ключ». Меня и не было бы дома. В четверг Дарья ждала меня в кофейне: рабочие повесили карнизы, и надо было перемерить готовую высоту, пока я не подшила низ. Потолок там гулял на два сантиметра от окна к окну, и я полдня простояла на стремянке с рулеткой.
Домой я вернулась в шестом часу. Куртки на вешалке не было, электробритвы на полке в ванной тоже. В маленькой комнате рулон льна лежал не на столе, где я его оставила, а на полу у стены, аккуратно, вдоль плинтуса. Моя запасная строительная рулетка, которую я держу в ящике, лежала на подоконнике. К раме был прилеплен листок из его маленького блокнота, того, что всегда в нагрудном кармане. Печатными буквами, как он пишет в путевых листах:
«140×70. У окна. Розетка слева — удлинитель».
Я долго стояла с этим листком перед глазами. Сто сорок на семьдесят — это стол. У окна, потому что у окна светлее. Весной я жаловалась, что у стены машинке темно и вечером я веду строчку почти на ощупь. Говорила, что хорошо бы поставить к окну отдельный столик под машинку, а раскройный развернуть. Артём тогда сказал: «Ну купи». Я не купила: дорого, и вроде бы некуда.
Теперь, глядя на его буквы, я подумала, что он помнит. Что он лежит там у матери на диване и думает не только о себе. Про листок я ему писать не стала. Не хотелось спугнуть.
Если бы в тот вечер меня спросили, что я знаю, я бы честно ответила: муж устал, он забрал куртку, и он измерил место у окна под стол. Остальное я додумала сама. Додумала так, как мне было удобнее.
В понедельник я поехала смотреть место. В ателье на Садовой сдавали угол, объявление висело там всё лето, и я каждый раз проходила мимо, когда отвозила заказы. Хозяйка показала мне стол у окна, розетку и полку под рулоны. Раскройный стол в соседнем помещении был общий, «по графику, вы ж понимаете, у меня у самой девочки кроят». Двенадцать тысяч в месяц, электричество отдельно.
Я записала всё в блокнот и посчитала в автобусе. В хороший месяц это треть, в плохой половина. Возить рулоны в автобусе нельзя, значит, такси. Ателье закрывается в восемь, а я шью как раз вечерами, когда клиенты после работы присылают замеры и фотографии окон. Значит, к восьми каждый день сворачиваться и прятать недошитое в шкаф.
Хозяйке я сказала, что отвечу в конце месяца. Мне казалось, что это и есть разговор, которого не хотел Артём: прийти к нему не со словами, а с готовым вариантом. Пусть дорогим, пусть неудобным, но вариантом. Он вернётся, и днём у него будет тишина. А что будет с маленькой комнатой, я ещё не решила. Думать об этом почему-то не получалось. Мысль доходила до двери комнаты и останавливалась.
Алла Викторовна позвонила в четверг вечером. С тех пор как Артём уехал, она ни разу мне не звонила, и я сразу подумала, что что-то случилось.
— Людочка, — сказала она вместо «здравствуй», — ну сколько можно, а?
Голос у неё был не встревоженный, а усталый, с той обидой, которую она обычно берегла для сантехника из управляющей компании.
— Что-то с Артёмом?
— С Артёмом всё прекрасно. Со мной не прекрасно. Он мне весь распорядок сбил. В четыре у него будильник, в два он приходит и ложится на мой диван, в семь просыпается, и телевизор до часу ночи. Я сплю в кухне на раскладушке, Люда. В моём возрасте. Собиралась к подруге на дачу закрывать сезон и не поехала. Как я его брошу, он же себе яйца не сварит.
— Я не знала, что у вас так тесно.
— А как у меня, по-твоему? Однокомнатная, сама знаешь. — Она перевела дыхание. — Ну отдай ты ему эту комнату. Господи, неужели свои шторы в большой не разложишь? Он мне сказал: как только Люда маленькую освободит, сразу домой. Я ему говорю: так позвони, скажи по-человечески. А он: «Нет, мам, в тот раз она за четыре дня сама всё поняла, и сейчас поймёт. Месяц ей дам, пусть подумает». А мне что, месяц на раскладушке?
Я стояла у окна в маленькой комнате. Жёлтый листок так и висел на раме. Я его не снимала, чтобы помнить, где «слева».
— Он и стол уже присмотрел, — продолжала Алла Викторовна. — Показывал мне в телефоне. Компьютерный, с полкой. Сто сорок, что ли. Говорит, у окна встанет как родной. Люда, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Ну так сделай. Ты женщина, ты умнее. Мужику нужен угол. Ничего страшного, если ты свои тряпки немножко подвинешь.
Я сказала, что подумаю. Она ответила: «Вот и умница», — как говорят ребёнку, который согласился доесть суп. И положила трубку.
Я сняла листок с рамы. Клей был слабый, листок отошёл сразу. Сто сорок на семьдесят. У окна. Удлинитель слева, потому что справа розетки нет: справа батарея, и мой рулон льна лежал как раз там, где он измерял. Он мерил не для меня. Он мерил, сколько моего надо убрать, чтобы встал его стол.
«В тот раз она за четыре дня сама всё поняла».
Три года я помнила это как своё решение. Я сама продала шифоньер, сама перетаскивала рулоны, сама радовалась, что у меня наконец есть комната. Оказывается, у этих четырёх дней был счёт, и вёл его не только мой. Тогда хватило четырёх. Сейчас он отвёл месяц, потому что просил больше.
Я села за раскройный стол. Передо мной лежало раскроенное полотно для третьей арки, утяжелитель был уже приколот булавками через каждые десять сантиметров. Я взяла блокнот, где было записано про угол на Садовой, и долго смотрела на свои цифры. Двенадцать тысяч, такси, восемь вечера. Я весь понедельник придумывала, как отдать ему комнату и при этом не перестать работать. Ему это было не нужно. Ему нужно было, чтобы я поняла сама.
Вечером я написала ему одно сообщение. Перед этим долго выбирала слова, а отправила самые простые:
«Артём, ты вернёшься, когда я освобожу маленькую комнату?»
Ответ пришёл через двадцать минут.
«Мама уже нажаловалась? Люд, я устал жить в цеху. Мне нужен свой угол в своём доме. Ничего такого я не требую. Подумай».
«В своём доме». Квартиру мне оставила бабушка, я жила в ней ещё до Артёма. Прописан он был у матери. Когда-то я предлагала прописать его здесь, он отмахнулся: зачем, мама одна, пусть у неё будет спокойнее, всё равно семья. Я никогда не считала эту квартиру только своей. Он, выходит, тоже не считал её моей.
Я не ответила. Хотелось ответить так, чтобы было не стыдно потом, а такого ответа у меня пока не было.
Следующие дни я доделывала арки. Работа была кропотливая: на гибком карнизе ткань ложится по дуге, и, если хоть немного ошибиться с посадкой, складки поползут в одну сторону. Я шила днём, в час не выключала машинку, а вечером отпаривала прямо в маленькой комнате, не таскаясь с отпаривателем в дальний угол. Спала я восемь часов. Утром меня никто не будил в четыре сорок, и я долго не могла привыкнуть к тому, что просыпаюсь от света, а не от будильника за стенкой.
Я не говорю, что мне было хорошо. По вечерам квартира становилась чужой. В большой комнате было слишком тихо, по привычке я ставила на стол две тарелки и одну убирала обратно. Один раз ночью я проснулась и долго лежала, слушая, как в подъезде хлопает дверь лифта, и не понимала, кого жду. Но днём, за работой, мне не надо было ни под кого подстраиваться. Я заметила это и испугалась того, что заметила.
В среду, когда я пришивала последний подгиб, пришло сообщение. Я дошила строчку до конца, оборвала нитку и только потом взяла телефон.
«В субботу с десяти до двух привезут стол. Прими, пусть пока в коридоре постоит, в воскресенье приеду и соберу. Комнату к воскресенью разбери, ладно? Рулоны можно пока на балкон».
Я прочитала его два раза. Подумала про балкон: застеклённый, но не утеплённый, и лён в ноябре наберёт там сырости за неделю. Про это он, конечно, не думал. Он думал, что я поняла.
Я ведь ничего ему не ответила. Не написала ни «да», ни «подумаю». Он прочитал моё молчание так, как ему было нужно, и заказал стол. Если бы я ответила «нет», стол, наверное, всё равно приехал бы в субботу, только сообщение было бы другим.
Я положила телефон экраном вниз и взялась за следующую штору.
В пятницу мы вешали шторы в кофейне. Дарья с утра пригнала двух своих ребят, и они держали ткань, пока я цепляла крючки. Кафе пахло свежей краской и кофе: бариста уже настраивала машину и сливала первые пробные порции в раковину. Я переходила от окна к окну со стремянкой. На последней арке я спустилась, отошла к барной стойке и посмотрела на все девять окон сразу. Низ шёл ровно, по одной линии, хотя потолок гулял. Я этого и добивалась, стоя на стремянке с рулеткой две недели назад.
— Ну вы даёте, — сказала Дарья. — Я думала, под арками будет криво.
Она перевела остаток прямо при мне, телефон звякнул в кармане фартука. Сорок шесть тысяч, моя работа за месяц. Не копейки. Всё это время, пока Артём жил «там», я одна оплачивала квартиру, покупала еду и откладывала на фурнитуру. Денег хватило. Не с запасом, но хватило.
Из кофейни я поехала не домой, а в копировальный центр у метро. Ещё в среду вечером я нашла на сайте загса, как подают на развод, если нет детей. Если согласны оба, заявление подают вместе в загс. Если один против, надо идти в суд. Я распечатала бланк, а за кухонным столом заполнила свою часть и расписалась. Ручка один раз проскочила по бумаге без чернил, пришлось обвести. Потом я взяла чистый лист и написала: «Заполни свою часть. Если не согласен, подам в суд».
Больше я ничего не писала. Всё остальное он знал сам.
В субботу в половине двенадцатого приехал курьер. Он вкатил коробку на тележке. Плоская, длинная, с надписью «верх» и стрелками.
— Куда ставим?
— Здесь, в прихожей.
Курьер посмотрел на меня, на коробку, на узкую прихожую и прислонил её к стене у вешалки. Я расписалась в его телефоне пальцем. Коробка весила, судя по наклейке, тридцать два килограмма.
После обеда я собирала вещи Артёма. Готовых коробок у меня не было, зато были мешки, в которых мне привозят рулоны: длинные, прозрачные, из плотного полиэтилена. Я складывала туда рубашки, свитера, зимние ботинки в отдельном пакете, футляр с удочками, его полотенца, кружку с эмблемой автопарка. Системный блок я обмотала плёнкой и стянула скотчем. Это была работа, а работать я умею. Я складывала рубашку так, чтобы не помять, как сложила бы чужую на примерке.
На третьей рубашке я остановилась. Это была старая форменная, с короткими рукавами. Воротник по сгибу протёрся почти насквозь. Два года назад я перешила его, развернула изнанкой наружу, и Артём тогда не заметил разницы. Носил и не заметил. Я подержала эту рубашку дольше, чем нужно, и положила в мешок, как все остальные.
К вечеру в прихожей стояли коробка со столом, системный блок и четыре прозрачных мешка. Сквозь полиэтилен было видно, что внутри: клетка рубашек, серый свитер, носки ботинок. Файл с заявлением и запиской я положила сверху на коробку со столом. Синей сумки здесь не было. Она осталась у Аллы Викторовны вместе со всем, что он собрал в тот день.
Ночью я спала плохо. Под утро мне приснилось, что я кроила штору и не могла найти край ткани. Я проснулась в шесть и встала шить.
В воскресенье он приехал около семи вечера. Я была в маленькой комнате и слышала всё через приоткрытую дверь. Ключ повернулся в замке, сумка опустилась на пол. Потом его голос, довольный, хозяйский: «О, привезли». И тишина.
Тишина держалась долго. Я успела вынуть из машинки шпульку и положить её на стол.
Когда я вышла, Артём стоял в прихожей с синей сумкой у ног и коробкой торта в руке. «Наполеон» из магазина у его матери, я узнала коробку. В другой руке он держал файл.
— Это что?
— Заявление о расторжении брака. Моя часть заполнена. Если согласен, заполнишь свою, и подадим в загс вместе. Если нет, я подам в суд.
Он засмеялся. Коротко и неуверенно, будто ждал, что я засмеюсь следом.
— Ты чего устроила? Мама сказала, ты согласна.
— Я сказала маме, что подумаю. Я подумала.
— Из-за комнаты? — Он поставил торт на полку для обуви. — Ты серьёзно? Одиннадцать лет, и из-за комнаты?
— Не из-за комнаты. Ты месяц жил у мамы, чтобы я её освободила. И стол купил раньше, чем я ответила.
— Ты не ответила, вот я и понял, что ты согласна. Нормальные люди, если не согласны, так и говорят.
— Ты просил не звонить.
Он открыл рот и закрыл его. Посмотрел на мешки, на свои ботинки за полиэтиленом, на системный блок в плёнке.
— Люд, — сказал он другим голосом, тише. — Я устал. Я не железный. Я просто хотел, чтобы у меня в моём доме был свой угол.
— У тебя он есть, — сказала я. — Ты сам сказал, что поживёшь у мамы.
— На месяц.
— Месяц прошёл.
Он смотрел на меня так, как смотрят на прибор, который вдруг выдал не ту цифру, и решают, постучать по нему или выбросить. Я думала, что он сейчас начнёт кричать или пойдёт в комнату, ляжет на диван и скажет, что никуда не уйдёт. Я даже заранее решила, что в этом случае буду делать: ночевать в маленькой комнате, а утром, когда он уедет на смену, звонить мастеру. Но он сделал то, что делал всегда.
— Знаешь что, — сказал он и поднял синюю сумку, которую так и не расстегнул. — Ты сейчас на нервах. Сама себя накрутила. Я переночую у мамы. Остынешь, позвонишь.
Он открыл дверь. На пороге остановился, вернулся, взял с обувной полки торт и ушёл. Файл с заявлением остался лежать на коробке. Ключи он унёс с собой.
Я постояла в прихожей, пока лифт не уехал вниз, и пошла убирать шпульку.
В понедельник утром я позвонила по объявлению, приклеенному у подъезда. Мастер приехал к одиннадцати и заменил личинку замка за двадцать минут. Две тысячи девятьсот, я заплатила из денег Дарьи. Три новых ключа на кольце были ещё в заводской смазке, я вытерла их тряпкой для машинки.
Потом я написала Артёму:
«Замок поменяла. Вещи и стол можешь забрать в среду после семи, я буду дома».
Ответ пришёл вечером, когда он, видимо, проснулся после смены: «Ты в своём уме?» Больше он ничего не писал.
Во вторник позвонила Алла Викторовна.
— Люда, ты что творишь? — Здороваться она опять не стала. — Он мне говорит, ты его выгнала. С вещами. С замком. Это как называется?
— Он сам сказал, что поживёт у вас.
— Месяц! Он сказал месяц! А теперь он что, у меня насовсем? А стол? Он говорит, стол заберёт. Куда я его дену? У меня однушка, Люда, ты же знаешь! У меня в коридоре двоим не разойтись!
— Это его стол, Алла Викторовна.
— Я тебя просила по-человечески…
— Вы просили отдать ему комнату.
Она замолчала. Я слышала, как у неё в кухне бормочет радио. Потом она сказала: «Ну и сиди одна со своими тряпками», — и отключилась. Я убрала телефон и долго сидела, держа в руках недошитую штору для следующего заказа. Мне было её жаль. Это было неприятное, честное чувство, и я не стала его прогонять.
В среду Артём приехал в начале восьмого. Внизу, у подъезда, стояла грузовая машина с открытым кузовом, водитель курил и смотрел в телефон. Артём позвонил в домофон, хотя мог бы, наверное, ещё раз попробовать старый ключ. А может, и попробовал, я не знаю.
Он поднялся один. Поздоровался кивком, взял два мешка и понёс к лифту. Потом ещё два. Потом системный блок. Водитель поднялся помочь со столом. Вдвоём они развернули коробку в узкой прихожей, ободрав угол обоев, и вынесли её на площадку. Я стояла в дверях маленькой комнаты, держала руки в карманах фартука и ничего не говорила. Мне было нечего говорить такого, чего я не сказала в воскресенье.
Когда в прихожей остался только файл, водитель ушёл вниз, а Артём вернулся.
— Люд, — сказал он. — Давай без цирка. Ну погорячились. Ладно, не надо мне комнату. Стол в большой поставлю, у телевизора. Нормально будет.
Месяц назад я бы обрадовалась этим словам. Я бы подумала, что он сделал шаг навстречу, и сделала бы шаг сама. Я бы, наверное, отказалась от угла на Садовой и ещё долго считала бы, что мы договорились.
— Нет, Тёма, — сказала я.
Больше я ничего не объясняла. Он ждал, сунув руки в карманы куртки, потом понял, что объяснений не будет. Лицо у него стало таким, какое бывает, когда в автобусе спорят про сдачу: ровным и закрытым.
Он взял файл с полки, куда я его переложила с коробки, вынул бланк и прочитал. Потом достал из нагрудного кармана ручку, ту, что всегда носит для путевых листов, приложил бланк к стене и стал заполнять свою часть. Писал печатными буквами, как на листке, который я сняла с рамы. Расписался и подержал бумагу, пока не высохли чернила.
— На, — сказал он. — Чтоб ты не думала, что я за тобой бегать буду. В пятницу у меня выходной. В девять у загса.
— Хорошо.
Он положил на обувную полку свой старый ключ. Ни к чему в этой квартире ключ теперь не подходил, и он это знал, но всё равно положил. Потом вышел и закрыл за собой дверь, не хлопнув.
В пятницу мы подали заявление. Это заняло меньше времени, чем я думала. Мы сидели на стульях у окошка, не касаясь друг друга локтями. Женщина в окошке проверила паспорта и спросила, есть ли у нас общие несовершеннолетние дети. Мы ответили «нет» одновременно, и она подняла глаза. Каждый оплатил свою пошлину. Дату назначили через месяц.
На крыльце Артём закурил. Сколько я его знала, он не курил ни разу.
— Мама говорит, стол в коридоре мешает, — сказал он, глядя на дорогу. — Придётся на балкон.
— У неё балкон не застеклён.
— Знаю.
Он затушил сигарету о край урны и пошёл к остановке. Я пошла в другую сторону, в магазин тканей на углу. Мне нужна была подкладка для нового заказа: двое пенсионеров с пятого этажа соседнего дома хотели плотные шторы в спальню, чтобы летом не будило солнце.
Из магазина я позвонила хозяйке ателье на Садовой и сказала, что угол мне не понадобится. Она ответила: «Ну, если что, звоните, он долго будет свободен». Я поблагодарила и записала её номер в телефон как «Садовая, угол». На всякий случай.
Дома я сняла с козел одну столешницу и развернула раскройный стол вдоль стены. Освободился кусок у окна, тот самый, слева от батареи. Удлинитель туда не понадобился: провод от машинки дотягивался до розетки, если поставить её на край стола. Я передвинула машинку, сдвинула лампу и села.
Свет из окна падал прямо на игольную пластину, и в половине третьего было видно каждую нитку. Я заправила подкладку под лапку и дала первую строчку. Машинка застучала громко, на всю квартиру.
