Ира держала у стены два образца обоев и никак не могла решить, какой из них хуже смотрится рядом с отклеившимся углом за телевизором. Этот угол она третий год подклеивала прозрачным скотчем, скотч давно пожелтел, и теперь поверх коричневых вензелей, которые выбирала еще прежняя хозяйка квартиры, тянулась желтая липкая полоса. Зеленоватый образец с тонкой полоской стоил почти вдвое дороже, бежевый был попроще, но рядом с вензелями оба выглядели как картинки из чужой жизни.
Ваня вошел, не разуваясь прошел до середины прихожей и крикнул оттуда, что в субботу они едут к Кате принимать кухню.
– Какую кухню? – Ира опустила руки с образцами. – Мы утром договорились, что в субботу едем в строительный. Ты сам сказал, что посмотришь клей и грунтовку.
– Кухню привозят в субботу с утра, сборщики будут к двенадцати, у Катьки муж на сменах, она одна там с ума сойдет. – Ваня бросил ключи на тумбу, они съехали по гладкой крышке и упали за обувницу, но он даже не нагнулся. – Строительный твой никуда не денется.
– Вань, мастер придет в воскресенье. Я ему тридцать тысяч перевела за выравнивание, он сказал, чтобы к его приходу материалы стояли в коридоре. Ты это помнишь вообще?
Он посмотрел на образцы, потом на нее и поморщился так, будто она притащила домой очередную дорогую глупость и теперь требует ею восхищаться.
– Отмени мастера, если денег не хватает. У Кати ситуация серьезнее, к ней в конце месяца свекровь мужа приезжает, а у нее плита на табуретках стоит и столешницы нет. Я пообещал. – Он стянул куртку и повесил ее мимо крючка, куртка сползла на пол. – И вообще, Ир, я не понимаю, почему как только речь заходит о моей семье, ты сразу начинаешь вот это вот все.
– Что вот это все? Я тебе про воскресенье говорю!
– Вот это самое, тон этот твой. – Он ткнул пальцем в ее сторону. – Катя мне сестра, а тебя от каждой ее просьбы прямо перекашивает.
Ира швырнула зеленый образец, рулончик ударил его в грудь, отскочил и раскрутился по полу почти до самой двери.
– Это меня перекашивает?! – закричала она. – Восемь месяцев я прошу тебя съездить со мной в магазин, восемь месяцев! А к Кате ты сорвался по первому звонку!
Ваня наступил прямо на раскрученный образец, оставив на зеленой полоске серый след подошвы, ушел в спальню и закрыл дверь так, что с полки в прихожей упала щетка для обуви. Ира стояла посреди комнаты с бежевым рулончиком в руке и слушала, как за стеной он громко, с нарочитой бодростью говорит по телефону, что все в силе и к двенадцати он будет как штык.
На следующий вечер Ира вытирала стол и задела локтем планшет мужа, экран загорелся, и сверху выплыло уведомление банка. Перевод на имя Екатерины Андреевны В., сто восемьдесят тысяч рублей, со счета, который они год назад назвали словом Ремонт и поставили на него смешную иконку с молотком.
Ира знала этот счет наизусть, потому что каждый месяц в день зарплаты сама переводила туда по двадцать пять тысяч. Ради этого она вторую зиму ходила в сером пальто, у которого пуговицу пришлось перешить чуть ниже, потому что старая петля разлезлась, а в октябре, примерив в торговом центре новое, повесила его обратно на вешалку и сказала продавщице, что еще подумает.
Ваня вышел из ванной с полотенцем на шее, и Ира молча развернула к нему планшет экраном.
– Ты перевел Кате наши деньги?
Он вытер лицо, прищурился на уведомление и ответил тем тоном, каким сообщают, что зашел по дороге за хлебом.
– Не только наши, а мои тоже, между прочим. Я работаю, я имею право решать, кому помогать. У Кати муж машину выплачивает, им сейчас вообще не до кухни, а она мне сестра, Ира, единственная сестра.
– Ты мне обещал, что из этих денег мы делаем квартиру! Ты сидел вот тут, на этом самом стуле, и считал со мной, сколько рулонов нужно на зал!
– Ну посчитал, и что, посчитаем еще раз. – Он пожал плечами и потянулся за зарядкой. – Ты прекрасно справишься со своей зарплатой, если перестанешь покупать всякую ерунду.
– Какую ерунду, Ваня?
– Кремы твои, свечки эти вонючие, коврик в ванную за две тысячи.
Ира рванула дверцу холодильника так, что в ней звякнули бутылки, и ткнула пальцем в полки, где лежали сыр, курица, его любимая колбаса в нарезке и творог, который ел только он.
– Это кто купил?! Свет кто платит, интернет кто платит, кредитку твою в прошлом месяце кто закрыл, когда тебе до зарплаты не хватило?!
Он что-то ответил про то, что не надо орать на весь подъезд, но Ира уже не слушала. Она вышла в прихожую, подхватила коробку со смесителем, которая третий день стояла у двери с надписью маркером для Кати, распахнула входную дверь и вышвырнула коробку на площадку. Картон ударился о перила и лопнул, а хромированный смеситель с лязгом поскакал вниз по ступенькам до самого пролета между этажами.
– Ты больная?! – Ваня выскочил за ней в одних носках. – Это девять тысяч! Ира, ты понимаешь, что это девять тысяч?!
– Девять тысяч он считает! – Голос у нее сорвался почти на визг, и она даже не попыталась его выровнять. – А сто восемьдесят ты не считал, да?! Сто восемьдесят ты просто так взял и отдал!
Ваня собирал по ступенькам гайки и гибкие шланги, не поднимая головы, а соседка снизу приоткрыла дверь на цепочку и так и стояла, пока он не поднялся наверх, прижимая смеситель к животу. Ночью он демонстративно лег на диван в зале, прямо под отклеенным углом с желтым скотчем.
Доставку кухни перенесли на воскресенье, и в субботу к обеду приехала Людмила Петровна с контейнером домашних котлет, завернутым в два пакета, чтобы не протекло в сумке. С порога она спросила, почему у сына такой помятый вид, и Ваня обнял ее с таким облегчением, будто наконец дождался подкрепления. Пока Ира разогревала котлеты, она слышала, как в прихожей он вполголоса рассказывает матери что-то про смеситель и про лестницу.
За столом он сам завел разговор про Катю: какую взяли столешницу под камень, какую вытяжку, как он лично сбил цену у сборщиков на четыре тысячи, потому что знает, как с ними разговаривать. Людмила Петровна слушала, подперев щеку ладонью, и кивала с тем довольным лицом, с каким, наверное, когда-то слушала про его пятерки. Потом она обвела взглядом зал, задержалась на желтой полосе за телевизором и на шкафу, у которого одна дверца держалась на единственной петле и была подперта снизу сложенной картонкой.
– А вы-то когда за себя возьметесь? – спросила она, повернувшись к Ире. – Шесть лет живете, а обои еще при той бабке клеили, я как захожу, мне прямо неловко. Гостей позвать стыдно, честное слово.
Ира положила вилку на край тарелки и посмотрела не на свекровь, а на мужа.
– Ремонт твоей сестре оплачиваешь ты, а у нас обои с прошлого века? – сказала она. – Мама спрашивает, вот ты маме и ответь.
Ваня хмыкнул и потянулся за хлебом, а Ира повернулась к свекрови и объяснила сама, что они год копили на ремонт, а на прошлой неделе Ваня перевел наши накопления Кате. Слово наши она выговорила медленно и отдельно, чтобы его нельзя было пропустить мимо ушей.
Людмила Петровна поставила стакан с компотом и посмотрела на сына, но удивление на ее лице продержалось недолго. Ваня махнул рукой: Ира, как всегда, раздувает, жить тут вполне можно, обои как обои, а Кате действительно надо, у нее там голые стены и проводка торчит.
– Ира, ну ты же должна понимать, какой мужчина тебе достался, – сказала свекровь, поправляя на коленях бумажную салфетку. – Ваня всегда был щедрым, никогда родных не бросал. Он тебя и замуж взял, когда у тебя за душой почти ничего не было.
Ира взяла кусок хлеба и так и держала его в пальцах, не донося до рта, потому что за шесть лет ни разу не слышала этого вслух и сейчас не могла сообразить, что с этим делать.
– Ты ведь из простой семьи, Ирочка, сама рассказывала, как вы с мамой жили после развода, – продолжала Людмила Петровна мягко, почти ласково. – А Ваня мог найти девушку с квартирой, со связями, с приданым нормальным, но выбрал тебя, полюбил и привел в приличную семью.
Ваня не остановил мать, хотя видел, как у жены дернулся подбородок. Он откинулся на спинку стула, сцепил руки на животе и сказал, что иногда Ире очень полезно вспоминать, с чего начиналась их жизнь, прежде чем устраивать скандалы из-за каждой потраченной суммы.
– Ты вообще понимаешь, сколько я для тебя сделал? – спросил он. – Я не обязан отчитываться за каждую копейку, которую отдаю близким, и разрешения у тебя спрашивать на помощь сестре я точно не собираюсь.
Ира встала так резко, что стул опрокинулся назад, а ее тарелка поехала по клеенке и слетела на пол. Тарелка раскололась на три куска, котлета откатилась прямо под шкаф с подпертой дверцей, и Людмила Петровна вскрикнула и поджала ноги.
– Из нищеты он меня выбрал?! – закричала Ира. – Вы хоть знаете, на какие деньги эта квартира куплена?! Вы у него спросите, откуда первый взнос взялся!
– Ира, сядь, – сказал Ваня совсем другим голосом, тихим и быстрым.
– Не сяду! – Она стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. – Бабушкину комнату в Коломне я продала, Людмила Петровна, бабушкину, двенадцать метров, все, что у меня было! Ваня тогда работу менял и клялся, что потом все мне вернет до рубля! Кредит мы платили вдвоем, а последние два года коммуналку, продукты и все остальное тяну я!
Ваня выпрямился на стуле и быстро глянул на мать, потом снова на Иру, и щеки у него пошли красными пятнами. Эту историю он, судя по лицу свекрови, рассказывал родне совсем иначе и много лет, и теперь она разваливалась прямо за обеденным столом, на глазах у человека, перед которым он больше всего любил выглядеть молодцом.
– Хватит считать каждую копейку! – Он грохнул кулаком по столу, стакан с компотом опрокинулся, и красная лужа поползла по клеенке к краю. – Я мужчина, я сам решаю, как обеспечивать семью, а ты должна спасибо говорить, что рядом с тобой такой муж! Хочешь новые обои, иди заработай и купи их сама, только в мои дела с сестрой не лезь!
Людмила Петровна вытерла компот салфеткой, одобрительно кивнула и сказала, что хорошая жена мужа поддерживает, а не позорит его при матери из-за каких-то семейных расходов. Она уже набрала воздуха продолжить, но Ира подняла с пола опрокинутый стул, села и спросила неожиданно ровно:
– А вы знаете, откуда у Кати деньги на кухню? И почему он мне про перевод ни слова не сказал, а я узнала случайно, по уведомлению на планшете?
– А что тут такого?! – Ваня развел руками так широко, что задел локтем хлебницу. – Я помог сестре из своих накоплений, и никто не имеет права устраивать мне допрос! Или ты решила, что после свадьбы мне можно любить только тебя одну?!
Ира достала телефон, открыла банковское приложение и положила его на клеенку перед свекровью, отодвинув осколок тарелки. На экране шли ровным столбиком переводы с ее личной карты на счет с молотком, по двадцать пять тысяч каждый месяц, а ниже, в отдельной вкладке, лежала выписка трехлетней давности о первоначальном взносе с ее фамилией и суммой, которую не нужно было пересчитывать.
Людмила Петровна достала из сумки очки, надела их и стала листать, медленно водя пальцем по экрану. Ваня потянулся к телефону, но мать, не поднимая глаз, отодвинула его руку ладонью, как отодвигают со стола чужую тарелку.
– Ваня, ты же мне говорил, что эту квартиру купил сам, без нее, – сказала она тихо. – Ты говорил, что она пришла к тебе практически ни с чем, а ты все взял на себя и дал ей нормальную жизнь.
Ира ждала, что сейчас свекровь найдет, за что ее упрекнуть, и даже приготовилась, но Людмила Петровна сняла очки, сложила их и повернулась к сыну всем телом.
– Ты сейчас сидишь и рассказываешь жене, что она тебе обязана за хорошую жизнь, хотя половину этой жизни она оплатила сама?
***
Ваня засмеялся, коротко и неуверенно, и потер ладонью шею, как будто ему вдруг стал тесен воротник домашней футболки.
– Мам, ну ты чего, ты не так поняла. Первый взнос, это одно, это давно было, а основную нагрузку всегда я тянул, ты же знаешь, сколько я пашу.
Ира молча забрала телефон, открыла историю платежей за последние полгода и снова положила его перед свекровью, только теперь развернула экран так, чтобы Ване тоже было видно. Коммуналка, продукты из гипермаркета по субботам, страховка на квартиру, кредитные платежи за два последних месяца, интернет, даже его абонемент в спортзал, который он забыл продлить и попросил ее оплатить со своей карты, потому что у него как раз списали за машину.
Людмила Петровна листала медленно, останавливалась на крупных суммах и шевелила губами, пересчитывая. Зарплату сына она знала с точностью до тысячи, потому что он сам любил ей хвастаться каждой прибавкой, и знала про машину, про ежемесячные переводы Кате на то и на се, про дачу, на которую Ваня то привозил ей рассаду, то оплачивал электрика.
– А ты мне говорил, что Ира постоянно с тебя тянет на косметику, на тряпки, на свои прихоти, – сказала она, не поднимая глаз от экрана. – Говорил, что из-за нее у тебя до зарплаты никогда ничего не остается, я еще тебе пять тысяч в марте совала, помнишь, на лекарства, а ты отказывался для вида.
– Мама, хватит! – Ваня вскочил, и стул под ним скрипнул по ламинату. – Она специально все это вытащила, чтобы выставить меня козлом! Ей нужно, чтобы я по каждой тысяче перед ней отчитывался, она меня контролировать хочет, вот и все!
– Я хочу, чтобы ты не врал своей матери про меня, – сказала Ира.
– Я врал?! А кто тебе на даче забор ставил, мам? Кто тебе холодильник покупал? Кто ремонт в бане оплачивал, когда крыша потекла? – Он размахивал руками, наклонялся то к матери, то к жене, и голос у него поднимался все выше. – Я маме помогал от чистого сердца, а теперь мне предлагают оправдываться за каждую тысячу, как пацану какому-то!
Он сдернул с подоконника папку, где Ира хранила образцы, вытряхнул их на стол прямо в лужу компота и смахнул рукой на пол. Бежевый рулончик закатился под диван, зеленый, со следом его подошвы, упал на осколки тарелки.
– Если ей со мной так тяжело, никто ее тут не держит! – выкрикнул он, глядя на мать, а не на Иру.
Ира присела на корточки, собрала осколки тарелки в ладонь, сложила их в пакет из-под котлет и завязала его узлом. Потом достала из-под шкафа котлету, бросила ее туда же и выпрямилась, держа пакет за ручки, и за все это время не сказала мужу ни одного слова.
Людмила Петровна протянула руку к сыну, не вставая со стула.
– Покажи мне перевод Кате.
– С какой стати? – Ваня отступил на шаг. – Я взрослый мужик, мама, я не обязан перед вами всеми отчитываться!
Свекровь посмотрела на него долгим взглядом, достала из сумки свой телефон в потертом кожаном чехле с магнитной застежкой и набрала номер дочери. Палец у нее попал не туда, она сбросила, набрала снова и включила громкую связь, положив телефон на клеенку рядом с Ириным.
Катя ответила почти сразу, где-то у нее на фоне гудела дрель и ругался мужской голос.
– Мамуль, привет, я на минутку, тут сборщики уже приехали, представляешь, раньше на день! Ваньке скажи, пусть завтра пораньше подъедет, они ящики не те привезли.
– Катя, сколько тебе Ваня дал на кухню?
– В смысле сколько? – Катя засмеялась. – Ну он гарнитур оплатил полностью и сказал, что остаток по ремонту тоже закроет, плитку там, свет. Мам, у Сереги сейчас машина, ты же знаешь, мы бы сами в жизни не потянули, а Ваня сам предложил, сам позвонил, я даже не просила.
Ваня шагнул к столу, но мать накрыла свой телефон ладонью.
– А ты знаешь, что он эти деньги взял из накоплений на ремонт их квартиры? – спросила Людмила Петровна. – И что большую часть этих накоплений Ира откладывала, со своей зарплаты?
Дрель на том конце замолчала, и стало слышно, как кто-то спрашивает, куда ставить мойку. Катя ответила не сразу и уже другим голосом, без смеха.
– Мам, он мне сказал, что сам откладывал, с премий. И что Ира не против, у них ремонт почти закончен, только обои в спальне остались. Он так и сказал, я еще спросила, точно ли Ира не против.
– Хватит! – Ваня дернул телефон из-под ладони матери, но она удержала его, и он остался стоять, наклонившись над столом, с вытянутой рукой. – Мама, положи трубку! Катя тут вообще ни при чем, это Ира все устроила, ей лишь бы меня с родными перессорить из-за одного перевода!
– Катюш, я тебе вечером перезвоню, – сказала Людмила Петровна ровно и нажала на красную кнопку только после того, как дочь ответила.
Она спрятала телефон в сумку, застегнула молнию и посидела так, положив обе руки на сумку. Потом посмотрела на Иру, которая так и стояла у двери в кухню с пакетом осколков.
– Ира, ты меня прости за то, что я тут наговорила про нищету и про приличную семью, – сказала она, и голос у нее сел. – Я это от него слышала столько раз, что сама в это поверила.
– Хорошо, – ответила Ира и пошла на кухню выбрасывать пакет, потому что не знала, что еще на это можно сказать.
Людмила Петровна засобиралась через десять минут, контейнер из-под котлет она забыла на столе, и Ира не стала ее окликать. Ваня вызвался проводить мать до такси и вернулся только минут через двадцать, без куртки, с ключами в руке, и на этот раз повесил их на крючок.
Он сел на диван под отклеенным углом, сложил руки между коленями и некоторое время смотрел на мокрый зеленый образец, который так и лежал на полу.
– Слушай, давай без вот этого всего, – сказал он наконец. – Я готов вернуть деньги на счет, когда смогу. Но если ты теперь будешь каждый раз при людях вспоминать, кто сколько вложил, мы с тобой нормально жить не будем. Мне жена нужна, которая мужу доверяет, а не бухгалтер с выписками.
– А мне ты доверял, когда переводил сто восемьдесят тысяч? – Ира стояла у стола с тряпкой и вытирала компот. – Ты меня спросил хоть раз?
– Мужчина в семье должен иметь последнее слово, Ир. Это нормально. А жена должна понимать, когда спор пора заканчивать и заниматься своими делами.
– Своими делами, – повторила она и бросила тряпку в таз. – Хорошо, давай конкретно. Ты возвращаешь деньги на общий счет, мы отдельно решаем, сколько уходит на квартиру, а если хочешь помогать Кате из общих денег, ты сначала говоришь мне.
Ваня усмехнулся и откинулся на спинку дивана.
– Может, ты мне еще карманные выдавать будешь? Пятьсот рублей в неделю на сигареты, отчет по чекам в пятницу?
– Я буду платить за свое, а ты за свое, – сказала Ира. – Половину общего пополам, остальное каждый сам. Я больше не собираюсь оплачивать полжизни, пока ты рассказываешь маме, что меня из нищеты вытащил.
Он хотел что-то ответить, открыл даже рот, но махнул рукой, ушел в спальню и включил там телевизор погромче.
В понедельник Ира позвонила мастеру прямо из рабочего туалета, потому что в кабинете было слышно каждое слово, и перенесла выравнивание на две недели. Мастер поворчал, что у него весь ноябрь расписан, но тридцать тысяч оставил за ней и записал ее на двенадцатое. В обед она открыла себе отдельный счет, перевела туда зарплату и вечером сказала Ване за ужином, какие расходы оплачивает дальше она, а какие теперь его.
– Мелкая месть, – сказал Ваня, не отрываясь от тарелки. – Я так и знал, что ты до этого опустишься.
Следующие четыре дня он покупал продукты только себе. Он приносил пакет, раскладывал на своей полке в холодильнике колбасу, сырки, банку маринованных огурцов и на каждом йогурте писал маркером свое имя крупными печатными буквами. Ира открывала холодильник, смотрела на подписанные йогурты и брала свой творог, а в четверг вечером положила на его полку распечатанный бланк бюджета с тремя графами: обязательные платежи, общее, личное.
– Это что? – Ваня держал листок двумя пальцами, как квитанцию за штраф.
– Это бюджет, заполни свою графу, когда будет время.
Он скомкал листок и бросил в мусорное ведро, но на следующее утро Ира увидела, что листок разглажен и лежит на его тумбочке под зарядкой.
Через неделю пришла квитанция за коммуналку, и Ира положила ее на стол возле его ноутбука вместе с бумажкой, где карандашом было написано, сколько с него. Потом пришло напоминание о платеже по ипотеке, потом закончился стиральный порошок, потом в машине загорелась лампочка давления в шине, и Ваня в пятницу вечером долго сидел на кухне с калькулятором в телефоне, бормотал цифры себе под нос и раз за разом пересчитывал, потому что после бензина и перевода Кате на плитку у него оставалось одиннадцать тысяч до двадцатого числа.
– Ты правда готова так жить дальше? – спросил он, когда Ира зашла налить воды. – Если я не верну эти деньги на счет, ты так и будешь?
– Я готова говорить, как мы живем дальше, – ответила она. – Но платить за то, чтобы меня при твоей матери называли бесприданницей, я больше не буду.
Он долго смотрел в телефон, потом спросил, нельзя ли все-таки начать ремонт в следующем месяце. Ира достала из папки образцы, положила на стол бежевый и рядом зеленый, на котором до сих пор был виден серый след его подошвы.
– Сначала мы договоримся о деньгах, – сказала она. – Твое следующее обещание я на стену не наклею.
В воскресенье днем позвонила Людмила Петровна. Она долго говорила про погоду и про дачу, а потом сказала, что ездила к Ване на работу, ждала его на проходной и разговаривала с ним в машине почти час.
– Я всю жизнь думала, раз он всем помогает, значит, хороший вырос, – сказала свекровь, и в трубке было слышно, как она что-то переставляет на столе. – А он, выходит, хорошим был за твои деньги, Ира. Легко быть хорошим, когда платит кто-то другой.
– Спасибо, что позвонили, Людмила Петровна.
– Ты на меня зла не держи.
– Я пока не знаю, что держу, – честно сказала Ира, и свекровь помолчала, а потом попрощалась и положила трубку первой.
Вечером Ира разложила образцы на столе в зале и включила ноутбук. Ваня сначала ходил мимо с тарелкой, потом поставил ее на подлокотник дивана, сел рядом на табуретку и спросил, сколько им на самом деле нужно, чтобы закончить ремонт без новых долгов.
Ира назвала сумму и развернула к нему таблицу, которую собирала по вечерам всю неделю: обои на зал и спальню, клей, грунтовка, работа мастера, новые петли для шкафа, плинтус, который оказался почти на треть дороже, чем она думала. Ваня долго смотрел на последнюю строчку, двигал курсором вверх и вниз, потом достал телефон, что-то набрал и положил его экраном вверх между ними. На экране висело уведомление о переводе сорока тысяч на счет с молотком, тех самых, которые он обещал вернуть еще в ту субботу.
Ира посмотрела на уведомление, вписала в таблицу сорок тысяч в графу вернул, а в соседней клетке набрала сто сорок и выделила ее желтым.
– Осталось сто сорок, Вань, – сказала она и отодвинула в сторону зеленый образец со следом подошвы, а бежевый положила перед ним.
