Олеся как раз договаривалась с шиномонтажом на субботу, когда Антон вошел на кухню в куртке и не стал ее снимать. Она прижала телефон плечом, записала на обороте квитанции за свет время, десять сорок, и показала мужу два пальца: подожди, сейчас закончу.
– Да, черный Хендай, номер я вам продиктовала, – говорила она в трубку. – Резина у нас своя, зимняя, муж привезет с утра.
– Отмени, – сказал Антон.
Она отмахнулась от него и дослушала администратора до конца, потому что всегда дослушивала до конца. Потом положила телефон на стол и спросила, что значит отмени, если в прошлом году он тянул с шипами до конца ноября, неделю ездил на летней по гололеду и ругался на весь подъезд.
Антон сел на табуретку у двери, прямо в куртке, и положил ключи от машины себе на колено. Олеся потом много раз вспоминала эти ключи, он держал их так, будто собирался встать через минуту.
– Лесь, я ухожу, – сказал он. – Я встретил своего человека. Ее зовут Марина, она работает в нашем филиале на Строителей. Я не хочу врать и бегать по углам, поэтому говорю как есть!
Олеся засмеялась, коротко и глупо, и сама испугалась этого смеха.
– Ты что несешь? Какая еще Марина? Ты вчера вечером просил меня записать тебя к урологу!
– Я помню, – он кивнул. – Запиши, если не трудно, я потом сам схожу.
После этой фразы ее подбросило со стула. Квитанция с записанным временем оказалась у нее в руке сама собой, и Олеся швырнула ее в мужа, а бумажка медленно спланировала ему на ботинок.
– Двадцать лет, Антон! Двадцать лет! И ты мне это говоришь в куртке?! Ты даже раздеться не захотел?!
– Не кричи, соседи потом Максиму расскажут, – сказал он, хотя Максим второй год жил в общежитии на другом конце города. – Я все обдумал, Лесь, я долго это обдумывал. Я ухожу не от тебя, а к себе, понимаешь? Мне впервые за много лет легко.
Он сказал это тихо и почти с удивлением, как говорят про спину, которая наконец перестала болеть. Олеся смотрела ему в лицо и искала там хоть что-нибудь виноватое, а находила только усталое удовольствие человека, который закинул тяжелую сумку на верхнюю полку в поезде и теперь может сесть.
– Легко тебе, – повторила она. – Тебе, значит, легко. А мне как будет, ты подумал?!
– Ты сильная, ты справишься лучше меня.
Она сдернула со спинки стула его рубашки, только что снятые с сушилки для глажки, и бросила их на пол, а потом еще и встала на верхнюю, голубую, в которой он ходил на совещания. Антон посмотрел на рубашку, потом на жену и поднялся с табуретки.
– Вещи заберу в выходные, сегодня возьму только самое нужное.
– Машину тоже забираешь?! – закричала Олеся ему в спину, когда он уже шел в спальню за спортивной сумкой. – Мы ее вместе брали, я за нее кредит платила, пока ты свое повышение ждал!
– Она на мне оформлена, Лесь, – ответил он из спальни, укладывая носки. – Давай без этого, ладно?
Через двадцать минут дверь за ним закрылась аккуратно, без хлопка. Олеся подняла с пола голубую рубашку, увидела на спине серый след своего тапка и зачем-то пошла ее гладить.
Кира приехала на следующий день в восемь утра, в пуховике, накинутом прямо поверх пижамных штанов. Она ворвалась в прихожую, не разуваясь, и сунула матери под нос телефон.
– Ты это видела?! Мама, ты видела, что он написал?!
В семейном чате, который назывался «Ужин в воскресенье» и где обычно решали, кто купит хлеб, Антон в половине первого ночи оставил сообщение. Олеся прочитала его стоя, в халате: дети, у нас с мамой большие перемены, я теперь живу отдельно, подробности потом, всех люблю. В конце стоял смайлик с сердечком.
– Подробности потом! – Кира выдернула телефон у нее из рук. – Сердечко он поставил! Он что, в санаторий уехал?! Мне двадцать два года, мам, я с ним в субботу в кино ходила, мы один попкорн на двоих ели, и он мне ни слова не сказал, ни одного слова!
– Кира, разуйся, ты весь коридор затопчешь.
– Да плевать мне на твой коридор!
На тумбочке зазвонил телефон Олеси, и на экране появилось лицо Максима, сонное, с красной вмятиной от подушки на щеке. Он звонил по видео, и за его спиной сосед по комнате в одних трусах ходил с зубной щеткой во рту.
– Мам, ты как там? – спросил Максим.
– Нормально, сынок, все нормально.
– Не ври, – сказала Кира и встала у матери за плечом, чтобы брат ее видел. – Ты видел, что наш папаша учудил?
– Видел. – Максим помолчал и потер нос рукавом футболки. – Я ему в час ночи позвонил, а он сказал, что сейчас неудобно, и сбросил. Неудобно ему, мам, понимаешь? У него там баба, да?
– Максим, не говори так про отца.
Кира развернулась к ней так резко, что зашуршал пуховик.
– Ты его еще и защищаешь?! Он тебя бросил сообщением в чате, а ты его защищаешь?!
– Он мне сам сказал, вчера, на кухне, – зачем-то возразила Олеся. – Не сообщением.
– Ну конечно, это же все меняет! Вот спасибо ему огромное!
Кира набрала отца, включила громкую связь и держала телефон на вытянутой руке, как микрофон на митинге. Гудки шли долго, потом оборвались, а через минуту пришло сообщение: я за рулем, наберу позже. Кира швырнула телефон на диван и разревелась некрасиво, с открытым ртом, как ревела в пять лет, когда ей не купили велосипед с корзинкой.
Максим на экране долго молчал, потом сказал, что приедет в пятницу после пар, и спросил, есть ли у мамы деньги. Олеся ответила, что есть, хотя понятия не имела, что теперь будет с коммуналкой, за половину которой каждый месяц платил Антон. Когда сын отключился, она ушла на кухню, поставила вариться гречку и только у плиты заметила, что насыпала крупы на четверых.
Марина встретила Антона с полотенцем на голове и бокалом вина в руке, и первые две недели у них было похоже на отпуск. Она жила в однушке на седьмом этаже, где в ванной стояло тринадцать баночек с кремами и не нашлось ни одной полки для мужской бритвы. Антон пристроил свой станок на стиральную машину и смеялся, что начинает жизнь с нуля, как студент.
На третьей неделе он вечером открыл холодильник, долго стоял перед ним и наконец спросил:
– Марин, а кефира нет?
– Нет, я кефир не пью.
– А я пью, каждый вечер. Ты разве не заметила?
Марина оторвалась от телефона и посмотрела на него с веселым недоумением.
– Тош, так сходи купи, магазин прямо внизу.
Он сходил, но вернулся с кефиром и недовольным лицом, потому что внизу продавали только однопроцентный. Через пару дней он спросил, не помнит ли она, когда на даче поверка счетчиков, а еще через день попросил записать его к стоматологу, потому что вылетела пломба, а телефон клиники остался у Олеси.
– Я не знаю твоего стоматолога, – сказала Марина. – Найди в интернете и запишись сам, там же онлайн-запись.
– Да я даже не помню, как эта клиника называется, – раздраженно ответил Антон. – Леська всегда сама…
Он осекся, но было уже поздно. Марина положила телефон на диван экраном вниз.
– Как ты меня сейчас назвал?
– Я не тебя назвал, я сказал, что она всегда записывала.
– Отлично, – Марина встала. – Может, мне еще твои трусы по дням недели раскладывать, как она раскладывала?
– Ну зачем ты так?! – Антон тоже вскочил и махнул рукой в сторону кухни. – Я просто спросил! Я что, не имею права спросить у своей женщины про кефир и зубы?!
– Ты спрашиваешь про кефир, про зубы, про счетчики, про какие-то шины, которые лежат у твоей бывшей на балконе! – Марина уже кричала, и полотенце съехало ей на ухо. – Я за тебя замуж еще не вышла, Антон, а уже чувствую себя завхозом!
Ночью Антон вышел на лестничную клетку и стрельнул сигарету у соседа с восьмого этажа, хотя бросил курить девять лет назад. Утром на дверце холодильника висел желтый стикер с его почерком: купить фильтр для воды, кефир 3,2. Марина сорвала стикер и бросила в мусорное ведро, даже не дочитав вторую строчку.
Первую субботу без Антона Олеся проснулась в семь утра от будильника, который много лет ставила, чтобы успеть собрать ему еду на рыбалку. Будильник она так и не отключила, и он звонил потом еще три субботы подряд, каждый раз на одной и той же мелодии с колокольчиками.
В аптеке у дома она по привычке назвала его таблетки от давления, приложила карту и уже держала коробку в руках, когда сообразила, кому ее покупает. Фармацевт, совсем молоденькая девочка в розовом свитере, виновато сказала, что лекарства обратно не принимают.
– Тогда оставьте себе, – сказала Олеся и положила коробку на прилавок. – Отдайте кому-нибудь, кто будет их пить.
Дважды за ту неделю она набирала его номер и сбрасывала до первого гудка. Один раз из-за квитанции за домофон, где он все еще значился плательщиком, а второй раз вечером, когда в прихожей перегорела лампочка и она полчаса не могла найти запасные. Лампочки обнаружились в коробке из-под его зимних ботинок, и Олеся вкрутила новую сама, стоя на табуретке и ругаясь на патрон, который всегда заедал.
Марину она нашла в соцсетях за четыре минуты. Фамилии она не знала, зато у филиала на Строителей была страница, а на странице висела фотография с корпоратива, где рыжая женщина в зеленом платье с крупными серьгами смеялась громче всех. Олеся листала ее страницу почти до часу ночи и на одной фотографии увидела Антона со спины, на чужой кухне, в сером свитере с оленями, который сама подарила ему на прошлый Новый год.
– Свитер-то мой отдай, козел! – закричала она на весь пустой дом и швырнула ноутбук на диван.
Утром она достала турку, которую Антон не разрешал трогать, потому что от убежавшего кофе потом не отмоешь плиту, и сварила себе кофе с корицей. Кофе убежал, плиту она вытирать не стала. В обед Олеся записалась в бассейн рядом с работой, в который собиралась уже лет пять, и первый раз пришла туда без шапочки, купила ее прямо на ресепшене за шестьсот рублей и хохотала в раздевалке, потому что шапочка оказалась детской, с рыбками.
Через три месяца, в середине февраля, Олеся стояла в примерочной торгового центра в синем платье, которое было ей чуть велико в талии. Продавщица за шторкой предлагала принести размер поменьше, когда зазвонил телефон, и на экране высветилось «Антон», потому что переименовать контакт у нее так и не дошли руки.
– Лесь, привет, – сказал он бодро, будто звонил из соседней комнаты. – Слушай, ты не забыла, у меня четырнадцатого КАСКО заканчивается? Ты продлишь, как обычно? А то мне агент что-то пишет, я вообще не понимаю, что ему надо.
Олеся стояла босиком на ковролине и смотрела в зеркало на женщину в синем платье, которая держала телефон у уха и молчала.
– Лесь, ты меня слышишь? Там все в твоем личном кабинете, пароль тот же, с днем рождения Киры. Деньги я тебе переведу, ты только сумму напиши.
– Антон, – сказала она и больше ничего придумать не смогла.
– Что Антон? Тебе там на десять минут работы, ты же каждый год это делаешь. – В трубке было слышно, как у него работает телевизор и какой-то женский голос что-то недовольно спрашивает. – И это еще, у меня талон в шиномонтаж куда-то пропал, ты не помнишь, куда ты меня тогда записывала?
Олеся засмеялась так громко, что сама ухватилась за стенку примерочной, а смех все не кончался и выдавливал слезы. Продавщица отдернула шторку и испуганно спросила, все ли у нее в порядке.
– Все хорошо, – ответила Олеся, вытирая глаза ладонью. – Это муж звонит, бывший. Спрашивает, продлю ли я ему страховку на машину.
Продавщица посмотрела на нее, потом на телефон и тихо задернула шторку обратно.
– Лесь, ты чего ржешь? – обиженно спросил Антон. – Я серьезно спрашиваю. Тебе трудно, что ли?
***
– Трудно, – сказала Олеся и сама удивилась, как спокойно у нее это вышло. – Антон, ты ушел от меня в ноябре. Ты сидел у нас на кухне в куртке, а потом забрал машину и сказал, что она оформлена на тебя. Раз она твоя, то и страховка твоя.
– Ну начинается, – Антон шумно выдохнул в трубку. – Я думал, мы с тобой нормальные взрослые люди и можем без этих бабских счетов. Я же тебя не замуж обратно зову, я прошу кнопку в кабинете нажать!
– Попроси Марину, пусть она нажмет.
– Марина в этом ничего не понимает, ей это неинтересно.
– А мне, значит, двадцать лет было интересно?! – Олеся сама не заметила, как перешла на крик, и продавщица за шторкой снова зашуршала вешалками. – Мне было интересно помнить, когда у тебя техосмотр, когда у твоей матери давление, когда тебе к урологу?! Я этим занималась, потому что была твоей женой, Антон! Женой! А ты от этой должности меня сам освободил!
– Да что ты из этого трагедию делаешь, – раздраженно сказал он. – Тебе десять минут, а мне полдня разбираться. Ты всегда этим занималась, у тебя все пароли, все телефоны. Тебе что, жалко?
– Жалко, – ответила Олеся и нажала отбой.
Она постояла еще немного, глядя на телефон, потом сняла синее платье, надела свои джинсы и вышла из примерочной. Продавщица спросила, будет ли она брать платье или принести поменьше. Олеся сказала, что возьмет это, ушьет в талии, и на кассе заплатила за него с той самой карты, на которую раньше никогда ничего себе не покупала дороже трех тысяч.
Галина Петровна приехала в субботу без звонка, с большой клетчатой сумкой и в шапке, которую не сняла даже в прихожей. Она вручила Олесе банку квашеной капусты, сразу прошла на кухню, села на тот самый табурет у двери и оглядела стены, будто проверяла, не съехали ли они после ухода сына.
– Похудела ты, Олеська, – сказала она. – Ешь хоть что-нибудь или только кофе свой хлещешь?
– Ем, Галина Петровна. Вы чай будете?
– Буду. С лимоном, если есть.
Олеся резала лимон, а свекровь рассказывала про соседку по даче, про цены на гречку и про новую поликлинику, где врачи все молодые и ничего не знают. Минут через десять она замолчала, расстегнула наконец пальто и сказала уже другим голосом:
– Он мне каждый вечер звонит, представляешь? Каждый вечер, в девять, как по будильнику. Раньше раз в неделю не дозовешься, а теперь звонит и жалуется. То она ему котлеты покупные дала, то рубашки в химчистку отнесла и там пуговицу оторвали, то таблетки свои он забыл, а она не напомнила.
– А должна была напомнить? – спросила Олеся.
– Да откуда ей знать, какие у него таблетки! – Галина Петровна хлопнула ладонью по столу. – Ты-то знала. Ты все знала. Я ему так и сказала вчера: Тоша, у Олеси котлеты были с картошкой внутри, а у этой твоей рыжей из коробки. Он обиделся, трубку бросил.
Олеся засмеялась и тут же прикрыла рот рукой, потому что свекровь смотрела на нее совершенно серьезно.
– Ты не смейся, – сказала Галина Петровна. – Я тебе сейчас одну вещь отдам, он просил передать.
Она полезла в клетчатую сумку и достала прозрачную папку на кнопке. В папке лежала медицинская карта Антона, выписка из кардиологии и бумажка из поликлиники с направлением на анализы, сверху был приклеен стикер его почерком: Лесь, глянь, что тут надо сдавать, я не разберусь.
Олеся взяла папку двумя пальцами, подержала и положила обратно перед свекровью.
– Не возьму.
– Олеся, ну он же пропадет! У него давление, ему пятьдесят скоро!
– Ему сорок восемь, и у него есть Марина! – Олеся вскочила, и чашка с лимоном звякнула о блюдце. – Галина Петровна, вы что, серьезно приехали мне его карту привезти?! Он ушел к другой женщине, а анализы пусть ему бывшая жена расписывает?!
Галина Петровна долго смотрела на папку, потом медленно стянула шапку и пригладила волосы.
– Я его таким вырастила, – сказала она тихо. – Я ему до двадцати лет носки покупала. Потом ты покупала. Вот он и думает, что носки сами в шкафу заводятся.
Она убрала папку в сумку, допила чай и у двери, уже в пальто, вдруг обняла Олесю, неловко, одной рукой, потому что второй держала сумку.
– Капусту в холодильник поставь, она там уже дошла, – сказала свекровь и ушла, не дожидаясь лифта.
В воскресенье дети приехали на обед, и Кира с порога выложила на стол телефон.
– Мам, полюбуйся, – сказала она. – Это мне отец в среду прислал.
На экране была длинная лента фотографий: квитанции, справка о доходах, договор на ипотеку, которую они закрыли шесть лет назад, какие-то чеки из стоматологии. Под последней фотографией стояла подпись: Кирюш, разберись, пожалуйста, мне вычет надо оформить, ты же у нас экономист.
– Я на третьем курсе экономист была, – сказала Кира, отбирая у Максима кусок хлеба. – Я сейчас в отделе кадров сижу, мам! Я ему пишу, папа, это налоговая, иди в МФЦ. А он мне голосовое на четыре минуты, что в МФЦ очереди и что раньше этим мама занималась.
– И что ты сделала? – спросила Олеся.
Кира отвела глаза и полезла ложкой в салатницу.
– Половину сделала, – буркнула она. – Он же мой отец, мам. Он звонит и таким голосом говорит, как будто его все бросили.
– Его никто не бросал, – сказал Максим с набитым ртом. – Он сам всех бросил, просто теперь об этом пожалел.
– Ты-то чего умничаешь?!
– А того, что он мне за этот месяц пять раз звонил! – Максим отложил вилку. – Пять раз, Кира! Он раньше не знал, на каком я курсе учусь, а тут звонит и спрашивает, как оплатить штраф через Госуслуги. Потом спросил, как перенести фотки со старого телефона на новый. Потом спросил, где у нас дома лежит гарантийный талон от его дрели. А как у меня сессия, он спросил? Спросил?!
– Не ори на сестру, – сказала Олеся.
– Я не на сестру ору, я вообще ору! – Максим махнул рукой, задел стакан, и компот поехал по клеенке к краю стола. – Мне девятнадцать лет, мам, я ему всю жизнь говорил: пап, пошли на футбол, пап, посмотри, какую я модель собрал. А он говорил, что устал и чтобы я к маме шел. Теперь он не устал. Теперь ему дрель нужна!
Кира молча подложила под край стола полотенце, чтобы компот не капал на пол, и вдруг заплакала, тихо, уткнувшись в плечо брата. Максим посидел, потом неловко погладил ее по голове, как гладят чужую собаку.
– Дрель в кладовке, в синем чемоданчике, – сказала Олеся. – Талон там же, под крышкой. Если еще раз спросит, скажи ему сам. Только не ездите к нему ничего искать, ладно?
– Ладно, – сказал Максим. – Мам, а можно я тогда дрель себе в общагу возьму? Нам полку повесить надо.
Олеся засмеялась, Кира засмеялась сквозь слезы, и они впервые за три месяца доели обед до конца, а не разошлись по комнатам с полными тарелками.
Антон приехал в четверг вечером, через две недели после звонка про КАСКО. Он позвонил в дверь, хотя ключи у него остались, и стоял на площадке с коробкой торта в руке. Торт был «Наполеон», который любил он сам, а Олеся двадцать лет ела из вежливости.
– Я за летней резиной, – сказал он. – В гараж отвезу, чтобы у тебя на балконе место не занимала. Можно войти?
Она пропустила его в коридор. Антон разулся, аккуратно поставил ботинки носками к стене, как всегда ставил, и прошел на кухню. Торт он положил на стол и стал оглядываться, будто проверял, что изменилось.
– Турку достала, – заметил он. – Плиту же потом не отмоешь.
– Отмою как-нибудь. Резина на балконе, Антон.
– Да подожди ты с резиной. – Он сел на табуретку у двери, уже без куртки, в сером свитере с оленями. – Лесь, давай нормально поговорим. Мы же не враги. Двадцать лет прожили, дети общие. Я тут подумал, что мы вполне можем помогать друг другу. Ну ты мне с бумагами, я тебе, допустим, с машиной, если надо куда-то съездить. Галка вон говорит, ты ее совсем выставила с этой папкой.
– Галка, – повторила Олеся. – Ты теперь мать Галкой называешь?
– Да неважно, как я ее называю!
– Нет, важно. – Олеся отодвинула от себя торт так, что коробка проехала по столу до края. – Ты знаешь, когда мне вырезали желчный, четыре года назад? Ты помнишь, кто меня из больницы забирал?
Антон нахмурился и потер затылок.
– Ну я и забирал.
– Такси меня забирало! Такси, Антон! Ты был на рыбалке с Толиком, ты сказал, что путевку уже оплатили и что я сильная, доберусь сама! Я с дренажем в боку ехала на заднем сиденье и просила водителя не гнать на лежачих полицейских!
– Лесь, ну это когда было…
– А когда твоей матери на юбилей пятьсот человек надо было обзвонить, это я звонила! Когда Кира в девятом классе с тем придурком связалась, это я в школу ходила, а ты сказал, что разбирайтесь сами, это бабские дела! Когда у тебя КАСКО, когда у тебя техосмотр, когда у тебя давление, это я, все я! – Она уже кричала, стоя посреди кухни, и махала руками, будто разгоняла дым. – А мой день рождения ты три года назад вообще забыл! Тебе Максим вечером напомнил, и ты мне цветы с заправки принес! С заправки, Антон!
– Почему ты тогда молчала?! – Антон тоже вскочил. – Почему ты двадцать лет молчала, а сейчас мне все это вываливаешь?!
– Я не молчала! Я говорила! Ты телевизор громче делал!
Он открыл было рот, чтобы ответить, и ничего не сказал. Постоял, глядя на нее, потом посмотрел на свои руки, на рукав свитера с оленями и медленно сел обратно на табурет.
– Я же деньги приносил, – сказал он наконец. – Я на этой работе как проклятый двадцать лет.
– Приносил, – согласилась Олеся. – И я приносила. Только ты потом лежал на диване, а я потом еще и тебя носила.
Она вышла на балкон, вытащила оттуда первое колесо и покатила его по коридору к двери. Антон сначала смотрел, потом молча встал и взял второе. Они вынесли все четыре колеса на площадку, и он долго возился с лифтом, придерживая резину коленом. Когда двери лифта уже закрывались, Олеся вернулась на кухню, взяла со стола «Наполеон» и выставила коробку на площадку прямо к его ногам.
– Торт забери, – сказала она. – Я его никогда не любила.
КАСКО Антон оформил сам, в последний день, в офисе страховой у метро, где просидел в очереди полтора часа. Об этом Олеся узнала от Киры, которой он звонил прямо из очереди и возмущался, что там всего одно окно, что агент разговаривает с ним как с маленьким и что Марина могла бы хоть раз съездить вместо него.
– А потом он сказал, что ты очень сильно изменилась, – добавила Кира, отрезая себе хлеб. – Сказал, что ты стала жесткая, как будто это не ты, и что он такого от тебя не ожидал.
– Двадцать лет ожидал другого, – сказал Максим. – Привык человек.
Это было в воскресенье, они опять обедали втроем. Олеся пожарила котлеты с картошкой внутри, и Максим съел четыре штуки, а пятую завернул в салфетку себе в общежитие. Кира рассказывала, что вторую половину документов вернула отцу и написала ему список, куда с ними идти. Он ответил ей обиженным смайликом, а через день прислал ссылку на какой-то фильм и спросил, не сходит ли она с ним в кино.
– Сходишь? – спросила Олеся.
– Схожу, – сказала Кира. – Только пусть попкорн себе сам берет.
Посреди обеда на подоконнике завибрировал телефон Олеси. Пришло сообщение от Антона, а под ним фотография страхового полиса, снятая криво, с пальцем в углу. Он написал: сам оформил, вышло на восемь тысяч дороже, между прочим. Ты могла бы и подсказать, где там скидка была.
Олеся прочитала, напечатала было ответ, стерла его и положила телефон экраном вниз между хлебницей и банкой капусты от Галины Петровны.
– Папа? – спросил Максим.
– Страховку оформил, – сказала Олеся и положила Кире самую поджаристую котлету со сковородки.
