Валера ещё стоял в прихожей в одном ботинке, а я уже знала, что вся его получка опять осталась у мамы. На полку над обувницей легли её квитанции, сложенные вчетверо, а белого конверта у него в руках не было. Я смотрела на это из кухни и разглаживала ладонью скатерть, от края к краю, хотя на ней не было ни одной складки.
На плите стоял гороховый суп, который я сварила ещё днём, после ателье. Две тарелки уже были на столе. Хлеб я нарезала заранее и накрыла полотенцем, чтобы не засох. Сегодня я ждала его по-особенному, не как в обычные пятницы.
– Мамины, – сказал он, не поднимая глаз. – За свет и за газ.
Обычно он входил с шуткой. Про то, что в лифте у кого-то опять застряла бабушка с котом, про пробку на мосту, про то, что пахнет на весь подъезд и он сразу понял, что гороховый. А тут молчал. Даже куртку не снял, так и стоял в ней, будто собирался обратно.
– Вижу, – ответила я.
Скатерть я гладила по привычке. Я закройщица, и сорок без малого лет мои руки делают так перед каждым раскроем, когда кладут ткань под мел. Дома они делают так же, когда я злюсь. Валера это знал. Поэтому и не смотрел.
Так у Валеры повелось ещё с девяносто восьмого, задолго до меня. Тогда у него лопнул банк вместе со всем, что он копил на машину, а мамина жестяная коробка из-под чая на серванте уцелела. С тех пор он верил только ей. Мать выдавала ему на бензин и на обеды, а остальное откладывала. За нашим свадебным столом она подняла рюмку и объявила, что копит нам на старость, и я тогда кивнула. Мне даже понравилось, что кто-то в этой семье думает про старость.
Жили мы на мою зарплату. Двадцать лет, с самой свадьбы. И за свекровин свет и газ тоже платила я. Элеонора Аркадьевна каждый раз передавала с сыном свои бумажки: «Пусть Нина оплатит, мне некогда стоять в сберкассе». Сначала я и правда стояла в сберкассе у дома, с её квитанциями и со своими. Потом завела в телефоне платёж и назвала его «Мама Валеры, свет и газ». Чтобы старухе не отключили. По-семейному.
Квартира у меня своя. Родители подарили её мне ещё до Валеры, а сами живут в своём доме под Коломной, держат кур и зовут нас летом на клубнику. Валера переехал ко мне, а прописан так и остался у мамы на «Соколе». Я никогда не придавала этому значения. Какая разница, где штамп, если человек каждый вечер приходит домой?
Почему я терпела? Меня часто потом про это спрашивали, и я отвечала честно: я не считала мужнины деньги. Отец ещё в Люберцах, когда я была маленькая, говорил: своё не выпрашивают. Я выросла с этим, с этим пошла в училище, с этим отработала на швейной фабрике, а потом в ателье у дома. Свои деньги у меня были. Чужие я не трогала.
Один раз, давно, я всё-таки спросила, зачем возить всё туда.
– У мамы целее, – сказал Валера и пожал плечами. – Банку я больше не верю. Хватит, один раз поверил.
И я отстала. Даже когда видела, что свекровь каждую осень ездит в санаторий, а по средам к ней приходит женщина мыть полы. На пенсию корректора. Я думала: пусть, значит, у неё свои отложены, она всю жизнь в издательстве, наверное, скопила. По праздникам она выпроваживала нас, едва мы допивали чай: «В мои годы гостей до ночи не держат». Мы и не задерживались.
А с этого месяца хозяйка нашего ателье перевела всех на полдня. Собрала нас утром у раскройного стола, долго мялась и наконец сказала, что аренду подняли, а заказов стало меньше: люди перестали подшивать брюки, им проще купить новые. Девочки помоложе тут же стали искать другое место. Мне искать было поздно, да и не хотелось: я там каждую клиентку знаю по фигуре. Моя половина зарплаты на двоих взрослых не растягивалась никак, сколько я её ни кроила.
За квартиру, за продукты, за его рубашки, которые на нём горели, за свекровин свет. К середине месяца я впервые в жизни пересчитывала мелочь в кошельке перед кассой и откладывала обратно в холодильник масло. В понедельник я ему сказала:
– Валер, привези в пятницу домой. Хоть половину.
Он тогда очень удивился. Отложил вилку, посмотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке. Я ведь никогда ни о чём таком не просила.
– Совсем туго? – спросил он.
– Совсем, Валер.
– Нин, ну конечно. Привезу.
И вот пятница. Квитанции на полке. Конверта нет.
– Не смог я, Нин, – сказал он, стягивая второй ботинок. – Она конверт сразу из рук взяла. Я ей говорю, Нина просила, у Нины полставки. А она своё.
– А ты ей сказал, что мне обещал? – спросила я.
– Сказал. – Он поморщился. – Нин, я сказал. Она говорит: обещал, так и скажи, что мама не разрешила. Она, мол, взрослая женщина, поймёт.
– Взрослая женщина, – повторила я.
– Ну, это мама так сказала, не я.
Он стоял передо мной большой, на голову выше любого в нашем подъезде, и вертел в пальцах рожок для обуви. В складках пальцев и вокруг ногтей у него тёмные тонкие линии лифтовой смазки, которые не отмываются никаким мылом. Сколько лет я уже стираю эти рукава. На работе Валеру уважали. Он вытаскивал людей из застрявших кабин, шутил с ними через двери шахты, и старушки потом несли в диспетчерскую конфеты для «того высокого, весёлого». Смелый со всеми, кроме мамы.
Тут у него в кармане куртки зазвонил телефон. На экране было «Мама».
Валера, не думая, включил громкую связь. Это у него с работы: там он говорит по рации и руки у него вечно заняты. Дома руки были свободны, а привычка осталась.
Голос у Элеоноры Аркадьевны отчётливый, каждое слово отдельно, будто она до сих пор вычитывает гранки.
– Валерий, ты доехал? – спросила она. – Квитанции отдал? Пусть оплатит, до десятого. И на её просьбы не гляди. Она нам не ровня. Привыкла крутиться, вот пусть и крутится.
Кухня у меня прямо из прихожей, стол у самой двери, и мне всё было слышно.
– Мам, ну ладно, – сказал Валера. – Ну всё, мам. Я дома уже.
Он отключился и сунул телефон обратно в карман куртки, тёмно-синей, рабочей, на молнии.
Такое про себя я слышала и раньше. По-разному, за праздничными столами, между салатом и тортом. Швея из Люберец, что с неё взять. Я привыкла и даже научилась не краснеть. Но «Мам, ну ладно» я услышала впервые вот так, при себе, после понедельника. Он ведь мне обещал. И этого обещания хватило ровно до маминой двери.
Что было бы, если бы я сейчас закричала? Ничего бы не было. Он сказал бы «Нин, ну ты чего», ушёл бы в ванную, а через две недели всё повторилось бы.
– Нин, ну ты же слышала, какая она, – сказал Валера. – Ну что я мог?
Мог, подумала я. Получка приходит ему на карту, он сам снимает её в банкомате у работы. Мог снять половину и оставить в кармане. Мог хотя бы позвонить мне с «Сокола», чтобы я не ставила на стол вторую тарелку и не резала хлеб с таким старанием. Ничего этого он не сделал.
Я перестала гладить скатерть. Вытерла руки о кофту, хотя они были сухие. Молча прошла мимо него в коридор, подставила табуретку и открыла антресоль над дверью в ванную.
***
Синяя спортивная сумка с красной молнией лежала там за коробкой с ёлочными игрушками. Я вытянула её, и на меня посыпалась пыль. Валера стоял внизу и смотрел, не понимая.
С этой сумкой он пришёл ко мне в ту субботу, когда мы расписались. Собирала её свекровь: рубашки, отглаженные до хруста, а сверху записка, чем его кормить по утрам. В первую же неделю молния лопнула. Я отнесла сумку к нам в цех на фабрику, а синей молнии нужной длины там не нашлось, была только красная, тракторная. Я вшила красную. Валера тогда смеялся, что теперь его сумку ни с чьей не спутаешь.
Я слезла с табуретки, отнесла сумку в спальню и раскрыла её на кровати.
– Ты что, в санаторий меня собираешь? – спросил Валера с порога. Он ещё улыбался.
Я не ответила. Открыла шкаф и стала снимать с плечиков его рубашки. По одной. Каждую складывала рукавами внутрь, воротником вверх, так, чтобы не помялась в дороге. Так складывают готовый заказ, когда клиент забирает его через неделю. Я делала это тысячу раз. Руки сами знали, где загнуть.
– Нин, – сказал он. – Ну хватит. Ну что ты.
Свитер, серый, который я вязала ему позапрошлой зимой. Он тогда ходил в нём на вызовы, хотя я просила беречь, и на локте осталась затяжка от какой-то железки в шахте. Я её потом убрала крючком, так что никто бы не нашёл. Рабочие брюки. Носки, я брала их парами из ящика и укладывала по краю сумки, чтобы заполнить пустые углы. Бритву из ванной. Зарядку от телефона с тумбочки.
– Из-за маминых слов? – Голос у него поднялся. – Ты из-за этого? Шестидесятилетний мужик, а ты меня как школьника, с вещичками!
Я молчала. Когда я злюсь, я становлюсь тише, а не громче. Это у меня с детства. Отец в нашем доме не терпел крика, и мы с матерью научились ругаться так, что из соседней комнаты не слышно. Сейчас мне и шептать не хотелось. Я боялась другого: что если открою рот, то расплачусь и не доделаю. А доделать мне было очень нужно.
– Ну скажи хоть что-нибудь, – попросил Валера.
Я и на это промолчала.
– Давай я маме позвоню, – сказал он вдруг. – Прямо сейчас. Скажу ей, она поймёт, отдаст половину. В понедельник заеду и заберу.
Я покачала головой и положила в сумку его тапки, завернув их в пакет. Опять в понедельник. Я уже знала, чем кончаются его обещания.
Он прошёл в комнату и сел на край кровати, рядом с сумкой. Кровать под ним прогнулась, и рубашки съехали в одну сторону. Я поправила их, не глядя на него.
– Я, между прочим, тоже не железный, – сказал он. – Я с утра по шахтам. У меня сегодня кабина с людьми между этажами встала, час их доставал. А ты меня встречаешь вот так.
Он протянул руку к сумке и вытащил свитер обратно. Я молча взяла свитер у него из рук, сложила заново и положила на место. Он вытащил ещё раз. Я опять сложила. На третий раз он бросил и только смотрел.
– Ты что, правда? – сказал он. – Из-за одного раза?
Я чуть не засмеялась. Один раз за всю жизнь я его о чём-то попросила, и этого одного раза он не выдержал.
Я положила сверху его домашние штаны. Подумала и вынула их обратно. Штаны были мои, то есть куплены мной, на мои деньги, как всё в этом доме. Но я положила их снова. Не в штанах было дело.
Валера смотрел на мои руки. Потом на сумку. Потом опять на руки. Я видела, что он ждёт: сейчас я остановлюсь, сяду рядом, и мы начнём разговаривать, как разговаривали всегда, то есть он будет объяснять, а я кивать.
– Нин, я же хотел, – сказал он совсем другим голосом. Тихим, растерянным. – Я правда хотел привезти. Я ей сказал. Она взяла конверт и пошла к серванту, а я стою, как дурак, в прихожей.

Я застегнула внутренний карман сумки, где лежала бритва.
– А куда я, по-твоему? – спросил он. – На ночь глядя, под дождь?
Я посмотрела на него, потом в сторону прихожей, где на полке лежали квитанции. Он проследил мой взгляд и замолчал.
Мне вдруг стало его жалко, и от этой жалости я разозлилась ещё сильнее. Всю жизнь с ним я его жалела. Жалела, что у него банк лопнул, что отец ушёл, что мама строгая. А меня кто пожалел?
Я разгладила ладонью верхнюю рубашку, голубую, в которой он ходил на юбилеи. Потом вышла в прихожую, взяла с полки над обувницей мамины квитанции и вернулась. Положила их сверху, на голубую рубашку. На верхней квитанции её отчётливым почерком, карандашом, было написано: «оплатить до десятого».
Валера увидел их и больше ничего не спрашивал.
Он понял, что они значат. Это было видно по лицу: оно стало совсем мальчишеским, хотя мальчишке этому давно пора на пенсию. Он протянул руку, будто хотел их забрать, и не забрал.
– Нин, ну это уж совсем, – сказал он. – Это же мамины.
Вот именно, подумала я. Мамины.
Я подсунула их под ремешок внутри, чтобы не выпали в дороге, и застегнула красную молнию. Она пошла легко, я ведь сама её когда-то вшивала. Сумка получилась тугая, тяжёлая. Я сняла её с кровати и поставила на пол, у его ног.
– Жить тебе теперь там, куда уходят деньги, – сказала я.
Сказала тихо и ровно. Так у меня выходит, когда всё решено.
Он смотрел на меня снизу вверх. Первый раз в жизни снизу вверх, потому что сидел на кровати, а я стояла.
– Нина. Ты серьёзно?
Я протянула ладонь.
– Ключи.
Он долго не двигался. Потом полез в карман куртки, вынул связку с брелоком в виде маленькой лифтовой кабинки, подарок ребят из диспетчерской. Подержал её. Встал, взял сумку и вышел в прихожую. Я пошла следом.
Ключи он положил на полку над обувницей.
– Мама только рада будет, – сказал он, обуваясь. – Слышишь? Рада будет.
Он застегнул куртку до самого горла, хотя в прихожей было тепло. Взялся за ручку двери и обернулся.
– Я позвоню, – сказал он.
– Не надо, – сказала я.
Кроме «не надо», «ключи» и тех слов про деньги, я с самой антресоли не сказала ему ни слова.
Он пригнулся в дверях, хотя притолока у меня высокая, и вышел на площадку с синей сумкой в руке. В его большой руке она казалась маленькой, детской. Дверь закрылась. Где-то внизу загудел лифт, потом стих.
В квартире стало так тихо, что с кухни было слышно тиканье часов.
***
Первые полчаса я ходила по квартире и не знала, куда деть руки. Убрала со стола его тарелку, которую поставила к ужину. Сняла с плиты нетронутый суп. Постояла у окна. Внизу у подъезда было пусто, его машина уже уехала, и по лужам от фонаря бежала рябь: с вечера шёл холодный дождь.
Потом вышла в прихожую. Ключи с маленькой кабинкой лежали на полке, белые квитанции уехали, на их месте осталась только пыль. Я взяла тряпку и вытерла полку. Зачем, сама не знаю. Наверное, чтобы хоть что-то делать.
Я открыла в телефоне банк и пролистала историю платежей. «Мама Валеры, свет и газ», «Мама Валеры, свет и газ», и так до самого низа, сколько хватало пальца листать. Каждый месяц, ни одного пропуска. Даже в тот месяц, когда ателье стояло на ремонте и я брала деньги взаймы у хозяйки, свекровин свет был оплачен день в день. Я закрыла приложение. Смотреть на это было стыдно.
Потом я сделала то, что делаю всегда, когда мне плохо. Села шить.
В большой комнате у окна у меня стоит швейная машинка, старая, фабричная: когда фабрику закрывали, я её выкупила. На ней со вчерашнего дня лежали брюки клиентки, их надо было подшить к началу недели. Я вдела нитку, подложила под лапку край штанины и нажала педаль. Машинка застучала ровно, на всю пустую квартиру. Руки работали, голова думала своё.
А если он не вернётся?
Я подшила одну штанину, сняла, примерила глазом длину и взяла вторую. Он ведь может не вернуться. Мама его примет, накормит, постелит на диване, и он останется там, где ему всё решают. А я останусь здесь, в пятьдесят семь лет, одна, с половиной ставки и машинкой у окна. Что я скажу родителям под Коломной? Что выгнала мужа из-за квитанций за свет?
Я остановила машинку и посмотрела на свои руки. Самое неприятное было даже не это. Самое неприятное было то, что я сама двадцать лет это оплачивала. Никто меня не заставлял. Свекровь передавала бумажки, а я брала и платила, и ещё гордилась, что я не мелочная, что я не считаю. Я сама завела этот платёж в телефоне. Сама дала ему такое домашнее название. И каждый месяц сама нажимала кнопку.
Кто же в этом виноват, кроме меня?
И всё-таки, подумала я, вдевая нитку заново, потому что она выскочила из иглы, всё-таки так было нельзя. Я просила один раз. Он пообещал. Мама сказала «не гляди на её просьбы», и он не поглядел. Значит, мои просьбы в этой семье стоят меньше маминых бумажек. Если я сейчас позвоню и скажу «возвращайся», так будет всегда, до самого конца.
Я не позвонила.
Я дошила вторую штанину, отпарила стрелки и сложила брюки на стул. Хорошая работа, ровная, клиентка будет довольна. Я глянула на часы в телефоне: четверть одиннадцатого. С его ухода не прошло и полутора часов.
И тут зазвонил мой телефон.
На экране было «Элеонора Аркадьевна». Этот номер Валера записал мне когда-то давно, на всякий случай, и за все годы он не загорался ни разу. Ей хватало сына, через которого можно передать бумажки и распоряжения.
Я взяла трубку и ничего не сказала.
В трубке стучали каблуки по паркету. Элеонора Аркадьевна и дома ходит в туфлях, тапки считает распущенностью: в издательстве, говорит, так не ходили сорок лет, и она не начнёт. Я так и видела её: волосы баклажанного цвета уложены валиком надо лбом, ходит от серванта к окну и обратно.
– Нина, это что за фокусы? – сказала она без всякого «здравствуй». – Сын стоит у меня в прихожей с сумкой. Говорит, ты его выгнала.
– Отправила, – сказала я.
– Забирай. – Каблуки остановились. – Мне ему стелить негде, в маленькой комнате мои книги до потолка. И стирать на мужика я не нанималась. Я своё отстирала.
Тут она запнулась. Раньше я ни разу не слышала, чтобы Элеонора Аркадьевна подбирала слова.
– Я старая, Нина, – сказала она уже другим голосом, глуше. – Мне в доме никто не нужен. Пятьдесят лет одна живу, привыкла.
И тут же, без перехода, прежним, отчётливым:
– А получку пусть возит и дальше. Это одно другому не мешает.
Я сидела у машинки, не выпуская трубку. Значит, вот как. Сын ей не нужен. Нужен конверт.
– Вы же ему на старость копили, – сказала я тихо. – Вот пусть на них и живёт. Снимет комнату, ему хватит.
– Какие ещё накопления? – Каблуки снова застучали, быстрее. – Ты в своём уме, Нина? Я на что, по-твоему, живу? На пенсию? Санаторий каждый год, женщина по средам полы моет, лекарства, продукты. На это пенсии хватает, по-твоему?
Где-то в глубине, рядом с ней, негромко заговорил Валера.
– Мам. Ты ж говорила, на старость нам.
– Помолчи, Валерий, – отрезала она, по слогам. – Не с тобой разговариваю.
Я вспомнила ту рюмку за свадебным столом, её поднятый подбородок, её «вам на старость». И поняла всё сразу и целиком. Никаких денег нам на старость она не копила. Она сама на них жила, все эти годы, пока я платила за её свет, а в нашем доме этих денег не было.
– Деньги у вас, Элеонора Аркадьевна, – сказала я. – Значит, и Валера у вас.
И нажала отбой.
Телефон я положила на машинку экраном вниз. Радости не было. Было пусто и стыдно, и злость была, только не на свекровь, а на себя. Сколько раз я видела эти санатории, этих женщин по средам, эти туфли на каблуке и ни разу не спросила, откуда. Не хотела показаться жадной, той самой швеёй из Люберец, которая считает чужие деньги.
Перезванивать она не стала. Он тоже.
Я поставила чайник и, пока он закипал, сняла брюки клиентки со стула, повесила на плечики и приколола к поясу бумажку с фамилией. В понедельник заберёт. Хоть у кого-то в понедельник всё будет по-честному.
Чай я налила, но пить не стала. Сидела на кухне и думала, что он сейчас там делает. Стоит у неё в прихожей с сумкой? Сидит на табуретке у серванта? Неужели она и правда выставит его ночью, под дождь, родного сына? А куда он поедет? К друзьям с работы? В машине переночует? Я гнала эти мысли, а они возвращались, одна за другой, и каждая была хуже прежней.
***
Спать я не ложилась. Сидела в прихожей на обувнице, в той же кофте, в которой встречала его вечером, и слушала дом. За стеной у соседей бубнил телевизор. Дождь стучал по карнизу. Несколько раз внизу начинал гудеть лифт, и я каждый раз поднимала голову. Но он всё останавливался где-то ниже.
А потом лифт поднялся до нашего седьмого и встал.
Через минуту в дверь позвонили.
Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял Валера. Плечи его куртки потемнели от дождя. В одной руке у него была синяя сумка с красной молнией, в другой белый почтовый конверт.
Я открыла, но в дом не позвала. Встала в проёме.
Он не пытался войти. Стоял на площадке, большой, мокрый, и с волос у него капало на воротник.
– Я слышал, – сказал он. – Всё слышал. Я рядом стоял, когда она с тобой говорила.
Он протянул мне конверт. Я не взяла. Тогда он шагнул через порог, совсем чуть-чуть, одной ногой, и сам положил конверт на полку над обувницей, рядом с ключами. Туда, где вечером лежали её квитанции.
– Он на серванте лежал, у коробки из-под чая, – сказал Валера. – Она даже убрать не успела. Я его взял и пошёл. Она мне вслед что-то кричала, я не стал слушать.
– Сам взял? – спросила я.
– Сам. – Он посмотрел на свои руки, на тёмные линии смазки в складках пальцев. – Я приехал, позвонил. Она открыла и дальше прихожей меня не пустила, так и стоял там с сумкой. Говорит: что, выгнала? Я говорю: выгнала. А она сразу за телефон и тебе звонить. Я думал, она за меня заступаться будет. А она тебе: забирай.
Он помолчал, вытер ладонью мокрый лоб.
– Нин, я ехал и всю дорогу думал. Я ведь с девяносто восьмого ей верил. Думал, она копит, а мы с тобой потом, на пенсии, хоть на море съездим. А она мне сегодня раскладушку даже не достала. Сказала, у неё книги.
Он переступил с ноги на ногу. Мокрый ботинок оставил на коврике тёмный след.
– Я, наверное, дурак, Нин, – сказал он тихо. – Седьмой десяток пошёл, а всё дурак. Ты меня пустишь?
Я не успела ответить. У него в кармане зазвонил телефон.
Валера вынул его и посмотрел на экран. «Мама». Он поднял глаза на меня и включил громкую связь. Нарочно, я это видела. Не по привычке, не потому что руки заняты. Чтобы я слышала каждое слово.
– Валерий, ты взял конверт? – Голос у свекрови был отчётливый, но торопливый, она даже съедала окончания. – Ты что себе позволяешь? Это она тебя накрутила, я знаю! Она нам не ровня!
Валера помолчал.
– Нет, мам, – сказал он. – Получку я больше не повезу. Квитанции свои теперь оплачивай сама.
В трубке стало тихо. Не стучали даже каблуки.
– И ещё, мам, – сказал Валера. – Это мы ей не ровня.
Я смотрела на него и не узнавала. Тот самый Валера, который всю жизнь говорил маме «ну ладно», стоял у меня на пороге мокрый и говорил ей «нет». Говорил он спокойно, по-рабочему. Наверное, так он говорит с людьми в застрявшей кабине, когда надо, чтобы они не паниковали.
Он отключился, подержал телефон в руке и выключил совсем. Мы постояли молча, он на пороге, я в проёме.
Я протянула руку и разгладила ладонью мокрое плечо его куртки. От воротника к рукаву, как ткань перед мелом. Только теперь я не злилась. Я решала.
– Заходи, – сказала я. – Сумку не разбирай. Пусть постоит у двери до следующей получки.
– А ключи? – спросил он.
– А ключи пока у меня.
Конверт лежал на полке, белый, чуть влажный по краю от его пальцев. Я его не тронула.
– Завтра сядем вдвоём и разложим, – сказала я. – Что за квартиру, что на продукты, что тебе на зимние ботинки.
Он кивнул. Спорить не стал. Вошёл, пригнувшись, поставил синюю сумку у двери, к обувнице, и стал расшнуровывать мокрые ботинки.
– Суп остался? – спросил он, не поднимая головы.
– Остался. Гороховый.
– Я с утра ничего не ел. Мама даже чаю не налила.
Я ничего не сказала про маму. Пошла на кухню и поставила суп греться.
Потом вернулась в прихожую, расстегнула на сумке красную молнию, вынула из-под ремешка свекровины квитанции, сложенные вчетверо, и сунула ему в карман куртки.
– В понедельник отвезёшь маме, – сказала я. – Пусть сама.
– А если не будет платить? – спросил Валера. – Отключат ей.
– Будет, – сказала я. – Пенсия у неё есть. И читать она умеет лучше нас с тобой, каждую строчку.
Он хмыкнул и ничего не ответил. Только похлопал по карману, где теперь лежали квитанции, будто проверял, не потерял ли.
Потом я открыла в телефоне банк, нашла платёж, который когда-то сама назвала «Мама Валеры, свет и газ», и удалила его.


















