Виктория не была идеальной женой — она просто очень старалась. Завтрак — по часам, обеды — с учётом его гастрита, бельё глажено, сорочки развешены по цвету. Свекровь хмурилась: «показушница», мол. Муж улыбался сквозь зевок и спрашивал, не осталось ли шоколада.
Курорт был её мечтой. Не той, сказочной, а земной — поехать вдвоём, сбежать из быта, надышаться морем. Годами она осторожно намекала, копила, искала выгодные туры. И вот, неожиданно, он согласился.
— Берём! — сказал Лёша, уткнувшись в ноутбук. — Только кредит лучше оформи на себя, у меня опять отказ.
Она оформила. Под высокие проценты. На себя. Потому что — вместе. Потому что — любовь. Потому что он устал, а она — должна поддержать.
Они приехали на юг. Всё было как на открытках: солнце, запах соли, плетёные кресла на балконе. Она разложила вещи, достала купальник, попыталась устроить романтический ужин. Он включил спорт по ТВ и заказал пиццу.
На третий день она заметила её — девушку с соседнего номера. Та носила прозрачные парео, смеялась слишком громко и называла Лёшу «Лёшенькой». Виктория не устраивала сцен, но внутри что-то сжималось.
Он стал «задерживаться» в баре. Всё чаще. Без звонка, без объяснений.
— Ты чего не спишь? — спросил он однажды, когда вернулся ближе к утру.
— А ты чего не идёшь к той, с кем щебетал целый вечер?
Он отмахнулся:
— Да брось. Просто поболтали.
— Уже «поболтали»? А не «познакомились»? Или «позанимались чем-то»?
Он замолчал, пошёл в душ. А она — собрала чемодан.
На утро он проснулся в пустом номере. На подушке — записка: «Я не та, с кем можно играть в отпускные романы. Билеты у меня. Наслаждайся курортом».
Вика вернулась домой. Квартиру встретила тишиной и сквозняком. Чайник не работал. Сердце — тоже. Она села на пол у кровати и впервые за долгое время расплакалась.
Телефон зазвонил. Свекровь. Она ответила.
— Ну что, вернулась? — холодно, без приветствия.
— Да.
— Где мой сын?
— Думаю, там, где ему нравится больше.
— Вот и хорошо. Отдыхает — ну и пусть. А ты чего на него обиделась-то, как девочка?
— Он мне изменил.
— Да брось. Флирт — это не измена. Ты что, совсем мужиков не знаешь? Ему расслабиться надо было. Это ж курорт.
— За мой счёт?
— Так ты ж сама оформила. Кто тебя тянул?
— Вы никогда меня не уважали.
— А ты б себя повела поскромнее — может, и не смотрел бы на других.
Она выключила телефон.
Сидела. Молчала. Потом встала — и побежала в аптеку.
Через десять минут она стояла перед тестом на беременность. Две полоски. Яркие, как пощёчина.
Мир дрогнул.
Она написала подруге. Та примчалась, как всегда.
— Что будешь делать?
— Не знаю. Я не смогу ему это простить. И не хочу, чтобы мой ребёнок жил рядом с таким отношением.
Через день Лёша приехал с цветами и виноватым лицом. Подруга проболталась.
— Прости. Я не хотел. Это была ошибка. Ты нужна мне. Вы оба.
Но Вика уже не была той, что собирала чемодан и верила в «вместе». В ней выросла сталь.
— Уходи. Я буду растить его одна. Ты не достоин этой семьи.
Потом звонила свекровь. Плакала в трубку, просила дать сыну шанс. Умоляла не разрушать семью.
— У тебя что, сердце каменное? Ребёнку отец нужен. И бабушка.
— Моему ребёнку нужен мир, где его мама — не тряпка.
Она отключила номер. И не включала снова.
Прошёл год. Она сидела в поликлинике — сын спал у неё на руках. Усталый врач поднял глаза от бумаги.
— У вас очень красивый малыш. Жена у меня такого же растила… Пока не стало аварии.
Он улыбнулся, чуть смущённо.
С того дня они часто встречались. На детской площадке, в аптеке, потом — за чаем.
Она больше не искала любви. Но однажды проснулась — и поняла, что улыбается не только ребёнку.
Теперь она знала точно: в жизни всё может пойти не по плану. Главное — вовремя изменить маршрут.
Весна пришла внезапно — лужами, ветром и первым беззубым смехом сына. Виктория уже не боялась утренних зеркал. Она стала другой. Не жёсткой — устойчивой.
С Лёшей она не общалась. Его мать пыталась «обходными» — через соцсети, соседей, участковую медсестру — передать: он «всё осознал», «работает над собой», «готов начать с нуля».
Но Виктория знала: с нуля начинают тогда, когда старое не отравлено до основания.
С врачом — Ильёй — она поначалу просто разговаривала — о прививках, смесях, коликах и бессонных ночах.
Глеб — упрямый, громкий, с серьёзным взглядом маленького философа — засыпал у неё на руках прямо в очереди.
Потом они говорили уже о потерях. Он рассказал о жене, о сыне. Авария. Полгода комы. Ничего не мог изменить.
— Я не сразу понял, как жить заново, — признался он однажды. — Спасала только работа. А потом — ты пришла с сыном.
Он замолчал, а потом добавил:
— Сына звали Миша. Он был младше Глеба… Такой тихий, задумчивый. Обожал машинки.
— Прости, — прошептала она.
— Не надо. Ты не представляешь, как это… — он провёл ладонью по лицу. — Смотреть, как чужой ребёнок смеётся — и не ощущать зависти. А только благодарность за то, что кто-то ещё смеётся.
Глеб подрос — теперь он устраивал дебаты перед сном и учился говорить «мама» с ударением на втором слоге. Виктория училась быть и мамой, и папой, и себе — подругой. Училась ставить границы, просить помощь, не загонять себя в идеальность.
Однажды утром в дверь постучали. Резко, навязчиво.
На пороге стоял Лёша. Похудевший, с помятым лицом и с тем самым выражением: «Дай мне шанс, я всё понял».
— Можно поговорить? — голос был тихий, почти детский.
— Нет.
— Я тебя ждал. Год. Я начал ходить к психологу, бросил пить, устроился на нормальную работу…
— Поздно.
— Это наш ребёнок, Вика.
— Нет. Это — мой ребёнок. Ты был бы его отцом, если бы хотя бы один раз спросил, как мы. А ты искал, как вернуться.
Он сжал кулаки, на секунду в нём мелькнул старый Лёша — раздражённый, подавляющий. Но потом сник.
— Ты изменилась.
— Да. И это, наверное, лучшее, что ты для меня сделал — помог перестать быть удобной.
На следующий день в поликлинике она встретила Илью снова. Он держал Глеба на руках, пока она заполняла анкету.
— У тебя получается. — Он посмотрел с такой теплотой, что она вздрогнула.
— Что именно?
— Всё. Жить. Не сдаваться. Смотреть вперёд.
Она впервые не отмахнулась. Просто сказала:
— Спасибо. Без тебя бы не справилась.
— А я без тебя — не выбрался бы из той тени.
Они не называли это отношениями. Просто были рядом. Он водил Глеба в парк, чинил кран, приносил хлеб, когда забывала. Однажды они засиделись у неё допоздна — и он остался. Не как гость. Как часть этого дома.
Через несколько месяцев Илья как бы между делом предложил:
— Есть одна путёвка. На море. С детьми. Ничего особенного — просто смена обстановки. Поехали с нами?
Она сначала замерла. Внутри всё сжалось.
— Я… не уверена. Это… у меня уже был один такой отпуск.
— Я не он. Я не обещаю идеального отдыха. Но обещаю — рядом не будет предательства.
Она молчала. Потом сказала:
— Я подумаю.
Ночью она долго лежала без сна. Вспоминала чемодан, билет в одну сторону, ту девицу в парео. Но потом посмотрела на спящего сына и поняла: бояться — не значит жить.
Через неделю они уехали.
Это был не глянцевый курорт, а уютный домик у моря, с утренним запахом кофе и песком в карманах. Глеб строил замки, Илья жарил рыбу на мангале, а Виктория смеялась. Просто — смеялась.
Через месяц после возвращения она поняла, что снова беременна.
На этот раз она не плакала от страха. На этот раз — улыбалась. Потому что знала: теперь рядом тот, кто не сбежит за парео и фальшивым флиртом.
Теперь она могла быть уязвимой — и оставаться в безопасности.
Через полгода Виктория стояла у зеркала и видела в отражении женщину, которая себе нравилась. Не глянцевую, не идеальную — но настоящую.
— Ты счастлива? — спросила Лена, пришедшая в гости.
— Я — живая. А это больше, чем просто счастлива.
На годовщину развода она случайно открыла старую записку — ту, что Лёша оставил в паспорте на отдыхе: «Прости. Я был идиотом. Вернись».
Она улыбнулась. И порвала. Без злости. Без боли. Просто — закончила.
Потому что знала: назад — это не путь!
Только вперёд…
