«Хищница», — процедил мне в лицо его внук на моей же свадьбе с его 78-летним дедом. Вся их семья была уверена, что я — очередная пустышка, охотящаяся за наследством. Я молча сносила унижения, ведь этот брак был единственным шансом спасти отца от тюрьмы. Я думала, что самое страшное ждет меня в спальне, но мой «дряхлый» муж даже не посмотрел на кровать. Он провел меня в тайный бункер под домом, и его старческий голос вдруг стал твердым как сталь: «А теперь за работу, Екатерина».
***
Свадебное платье из тончайшего французского шелка ощущалось на плечах Кати как погребальный саван. Тяжелое, холодное, оно сковывало движения и, казалось, высасывало остатки жизни. Она стояла у огромного панорамного окна в зале торжеств загородной резиденции своего новоиспеченного мужа, Андрея Петровича Коршунова, и смотрела на безупречный английский газон, по которому ветер гонял золотые листья. Сентябрь плакал вместе с ней.
Ей было двадцать шесть. Ему — семьдесят восемь.
За спиной гудел улей гостей. Шампанское лилось рекой, звенел хрусталь, вспыхивали камеры светских хроникеров. Но для Кати этот шум сливался в один монотонный гул, похожий на шум крови в ушах перед обмороком. Она чувствовала на себе десятки взглядов, и каждый из них был наполнен ядом. Особенно взгляды его семьи.
Два сына, ровесники её отца, с холеными, сытыми лицами и одинаково холодными глазами. Их жены, разодетые в бренды с ног до головы, сканировали Катю с откровенным презрением. А внуки… Внуки, её ровесники, не скрывали своей ненависти. Старший, Глеб, проходя мимо с бокалом, процедил так, чтобы она услышала: «Надеюсь, дед хотя бы завещание успел переписать, пока был в своем уме. А то эта хищница оставит нас с носом».
Катя вцепилась пальцами в гладкую ткань, стараясь не выдать дрожь. Хищница. Охотница за деньгами. Продажная девица. Она слышала эти эпитеты весь вечер. И самое страшное — она не могла их опровергнуть. Ведь формально это было правдой. Она продала себя. Свой диплом искусствоведа с отличием, свою репутацию, свою молодость — всё это было положено на алтарь свободы её отца.
Отец… Мысль о нем резанула по сердцу. Он сидел за дальним столиком, осунувшийся, постаревший на десять лет за месяц. Он не смотрел на неё. Ему было стыдно. Месяц назад его бизнес-партнер, человек, которого он считал другом, подставил его, повесив на него все долги и сфабрикованное уголовное дело. Сумма была астрономической. Тюрьма — неминуемой. И тогда, как дьявол из табакерки, появился Коршунов. Старый друг её деда, баснословно богатый коллекционер, о котором ходили легенды. Он предложил сделку: он решает все проблемы отца, а Катя выходит за него замуж. Без права на развод. Без брачного контракта, защищающего её. Просто становится его женой. Его вещью.
Катя сделала судорожный вдох. Она помнила, как отец умолял её не делать этого, как плакала мама. Но альтернатива была еще страшнее. Видеть отца за решеткой она бы не смогла. И она согласилась.
Церемония в ЗАГСе была короткой и унизительной. Андрей Петрович едва стоял на ногах, опираясь на массивную трость из черного дерева. Его рука, которую она взяла, была сухой и холодной, как у мумии. Он говорил так тихо, что его «да» еле расслышали. На её фоне — молодой, полной жизни — он выглядел живой реликвией, артефактом из прошлого века. Вся Москва теперь шепталась о том, что старый маразматик Коршунов окончательно выжил из ума и купил себе молодую сиделку с функциями жены.
Кто-то тронул её за локоть. Она обернулась. Это была внучка Коршунова, Лиза, девушка с кукольным личиком и змеиными глазками.
«Катерина, да? — пропела она сладко. — Дедушка вас зовет. Кажется, устал. Пора баиньки». В её голосе сквозило такое неприкрытое издевательство, что Кате захотелось закричать.
Она кивнула и, держа спину прямой, как струна, пошла через весь зал к столу, где в большом кресле сидел её муж. Он действительно выглядел изможденным. Голова его склонилась на грудь, глаза были полуприкрыты.
«Андрей Петрович?» — тихо позвала она.
Он медленно поднял голову. Мутный, старческий взгляд сфокусировался на ней.
«Пора», — прошептал он.
Под сочувствующими и презрительными взглядами она помогла ему подняться. Он тяжело оперся на её хрупкое плечо, и они медленно, шаг за шагом, пошли к выходу из зала. Каждый шаг отдавался в её сердце глухой болью. Вот и всё. Конец её жизни. Начало её служения. Она вела его в спальню, как на эшафот, готовясь к самой страшной ночи в своей жизни.
Они поднялись на второй этаж в полном молчании. Дом был огромным, похожим на музей. Коридоры были увешаны картинами в тяжелых золоченых рамах. Слуга в ливрее беззвучно открыл перед ними массивную дубовую дверь в хозяйские покои. Катя замерла на пороге. Но Андрей Петрович, вместо того чтобы войти в спальню, вдруг отпустил её руку. Он выпрямился, отбросил трость, которая с глухим стуком упала на паркет, и посмотрел на неё.
И Катя отшатнулась.
На неё смотрел совершенно другой человек. Усталость и немощь исчезли без следа. Из-под набрякших век сверкал острый, пронзительный и абсолютно ясный взгляд. В нем не было ни грамма старческой слабости. Только сталь, ум и какая-то затаенная горечь.
«Испугалась?» — его голос прозвучал твердо и неожиданно молодо. — «Не бойся. Нам не сюда».
Он развернулся и уверенным, твердым шагом пошел в противоположный конец коридора, к стене, которая казалась глухой. Катя, оцепенев от шока, не двинулась с места.
Он обернулся. «Екатерина. Идемте. Наша брачная ночь будет гораздо интереснее, чем вы думаете».
***
Сердце колотилось где-то в горле. Катя, забыв про платье, про гостей, про весь этот кошмарный день, как завороженная пошла за ним. Что это? Розыгрыш? Галлюцинация? Может, он принял какое-то сильнодействующее лекарство?
Андрей Петрович остановился у стены, обшитой темными дубовыми панелями. Он не искал потайных кнопок. Он просто нажал на одну из резных розеток в орнаменте. Что-то щелкнуло, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий, слабо освещенный проход. Из прохода пахнуло прохладой и пылью.
«Спектакль окончен, Екатерина, — сказал он, не оборачиваясь. — Добро пожаловать в мой настоящий мир».
Он вошел в проход, и Катя, после секундного колебания, шагнула за ним. Панель за её спиной так же бесшумно закрылась, отрезая её от знакомого мира. Они оказались в длинном коридоре, стены которого были из голого кирпича. Они спустились по винтовой лестнице, и Коршунов открыл еще одну тяжелую, обитую металлом дверь.
Они вошли. И Катя замерла, пораженная.
Она ожидала увидеть что угодно — сейф, бункер, даже пыточную камеру. Но она увидела огромное, залитое мягким светом помещение, похожее на зал в лучшем музее мира. Стены были увешаны картинами. Но это были не те полотна, что висели в парадных залах. Это были… другие. На мольбертах, под специальными лампами, стояли шедевры, которые Катя знала только по каталогам и монографиям. Ранний Кандинский, которого считали утерянным. Неизвестный этюд Врубеля к «Демону». Портрет кисти Серова, который никогда не выставлялся.
«Это… это невозможно», — прошептала она, подходя к одному из полотен. Её пальцы, пальцы эксперта, зудели от желания прикоснуться, проверить мазок, фактуру, кракелюр. — «Это же… подлинники».
«Да», — просто сказал Андрей Петрович. Он стоял в центре зала, и теперь, при этом специальном освещении, Катя видела его по-настоящему. Высокий, несмотря на сутулость, которую он так мастерски изображал. С властным, резким профилем. Это был не дряхлый старик. Это был хищник, притворившийся умирающим.
«То, что висит там, наверху, — он махнул рукой куда-то в сторону потолка, — по большей части искусные подделки. Очень искусные. Работа лучших копиистов Европы».
Катя перевела на него ошеломленный взгляд. «Подделки? Но зачем?»
Он горько усмехнулся. «Не я их вешал. Моя дорогая семья. Мои любящие сыновья и внуки. Три года назад у меня был серьезный инсульт. Я был почти парализован, почти не говорил. Они решили, что я уже не жилец. И начали потихоньку распродавать мою коллекцию. Мою жизнь. Они нанимали экспертов, делали копии высочайшего уровня и вешали их на место оригиналов. А деньги… деньги уходили в их карманы. Они думали, что старик ничего не замечает».
Он подошел к столу, заваленному каталогами и лупами. «Но я всё замечал. Я лежал и смотрел. Как они водят покупателей. Как обсуждают цены. Как смотрят на меня с плохо скрываемым нетерпением: «Когда же ты сдохнешь?» Я восстанавливался медленно. Гораздо медленнее, чем показывал им. Я учился заново ходить здесь, по ночам. Я делал вид, что едва могу держать ложку, а сам тренировал руку. Они видели перед собой развалину. И это было моим главным оружием».
Катя слушала, и мороз шел по коже. Этот человек разыгрывал спектакль длиной в три года. Спектакль, требующий нечеловеческой воли и терпения.
«Но зачем… зачем вам я?» — наконец спросила она.
Он повернулся к ней, и его взгляд стал еще острее. «Я изучил вашу биографию, Екатерина Андреевна. Вашу диссертацию по технико-технологической экспертизе русской живописи конца XIX — начала XX века. Ваши статьи. Ваши выступления на конференциях. Я говорил с вашим научным руководителем, профессором Лазаревым. Он сказал, что у вас не просто знания. У вас — дар. «Глаз», как говорим мы, коллекционеры. Вы видите то, чего не видят другие. Вы чувствуете подделку кожей».
Он сделал паузу. «Моя семья стала осторожнее. Они наняли очень серьезных консультантов. Некоторые подделки так хороши, что даже я, собиравший это всю жизнь, сомневаюсь. Мне нужен был абсолютный, безупречный эксперт. Человек с кристальной репутацией, не связанный с аукционными домами и теневым рынком. Человек, которого никто не заподозрит. И человек, который будет полностью в моей власти».
До Кати начал доходить весь масштаб его замысла. Брак. Отец в заложниках. Это была не прихоть. Это был способ нанять сотрудника на самых жестких условиях.
«Вы хотите, чтобы я…»
«Я хочу, чтобы вы стали моими глазами и моими руками», — перебил он. — «Вы должны провести полную ревизию коллекции. Отделить все подделки от оригиналов. Документально подтвердить каждую фальшивку. Собрать неопровержимые доказательства против моей семьи. Я хочу не просто вернуть своё. Я хочу их уничтожить. Разорить. Пустить по миру. Чтобы они ответили за каждый проданный мазок кисти, за каждую минуту моего унижения».
Он подошел к ней почти вплотную. От него пахло дорогим табаком и силой.
«Ваша брачная ночь, Екатерина, — это собеседование. И если вы его пройдете, вы станете не моей женой в пошлом смысле этого слова. Вы станете моим партнером. Соучастницей. И если мы победим, вы получите не только свободу для своего отца. Вы получите то, о чем такие, как вы, могут только мечтать. Доступ к этой коллекции. И долю в возвращенном состоянии, которая обеспечит вас на всю оставшуюся жизнь».
Он смотрел на неё, ожидая ответа. Мир Кати перевернулся. Десять минут назад она была несчастной жертвой, идущей на заклание. Теперь она стояла на пороге самой опасной и захватывающей авантюры в своей жизни. Пассивная роль исчезла. Ей предлагали стать ключевым игроком.
«Что я должна делать?» — спросила она, и её собственный голос прозвучал для неё незнакомо. Твердо и решительно.
На губах Коршунова скользнула тень улыбки. «Для начала — пройдите тест».
***
Андрей Петрович подвел её к стене, где в один ряд висели три небольших пейзажа, освещенные отдельной группой светильников. Все три были выполнены в стиле Левитана — тоскливые осенние мотивы, свинцовая вода, голые березы. Любой неопытный глаз сказал бы, что это работы одного мастера.
«Левитан. «Над вечным покоем»», — сказал Коршунов, указывая на три полотна. — «Точнее, два из них — подделки. Одна — оригинал. Это этюд, который он написал перед созданием основного полотна. Он никогда не выставлялся, находился в частной коллекции, которую я выкупил целиком двадцать лет назад. Мой сын Игорь продал его год назад покупателю из Швейцарии. А на стену повесил копию. Но когда я начал свое расследование, я нашел еще одну копию у одного нечистого на руку дилера в Брюсселе. Видимо, швейцарец тоже решил подзаработать и заказал свою. Я выкупил и её. Теперь здесь все три. Одна из них — моя. Две — фальшивки высочайшего класса. Ваша задача — найти подлинник».
Катя глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Это был не просто тест. Это был вызов. Левитан — один из самых подделываемых русских художников. Его техника, его знаменитая «левитановская» дымка, его палитра — всё это копиисты научились имитировать с пугающей точностью.
Она отбросила мысли о своем положении, о муже-кукловоде, о семье-гадюшнике. Сейчас существовали только она и три холста. Она подошла ближе. Сначала — общий осмотр. Композиция, цветовая гамма, ритм. Все три были безупречны. На всех трех было то самое ощущение бездонной русской тоски, которое мог передать только Левитан.
«Мне нужна лупа и боковой свет», — сказала она, не оборачиваясь.
Коршунов молча протянул ей тяжелую цейсовскую лупу и включил на стене подвижный светильник, который дал косой, скользящий по поверхности свет.
Вот теперь началась настоящая работа. Катя начала с левого пейзажа. Она склонилась над холстом, почти касаясь его носом. Свет выявил мельчайшие трещинки — кракелюр. Сеть трещин была равномерной, слишком идеальной. «Искусственное старение», — пронеслось в голове. Копиисты часто используют специальные лаки и температурные перепады, чтобы создать эффект старой картины. Но природа никогда не создает идеальных узоров.
Дальше — мазки. Она вела лупой по поверхности. Копиист был мастером. Он знал, как работал Левитан — широкими, уверенными движениями. Но здесь, в некоторых местах, чувствовалась легкая неуверенность. Словно художник на мгновение задумывался, прежде чем положить краску. Левитан не думал. Он писал на одном дыхании, выплескивая эмоцию.
«Эта — нет», — уверенно сказала Катя, отходя от левой картины. — «Очень хорошая работа, но это имитация. Кракелюр слишком правильный, и в мазках нет левитановской «нервности»».
Коршунов молча кивнул.
Она перешла к правому пейзажу. Этот был другим. Кракелюр выглядел более естественным, хаотичным. Мазки были смелыми, широкими. Но что-то её насторожило. Пигмент. Синий цвет, которым была написана вода. Она прищурилась. Ультрамарин. В конце XIX века художники часто использовали натуральный ультрамарин, который был дорог и имел уникальную глубину. Но здесь… здесь цвет был слишком ярким, слишком «химическим».
«Кобальт», — прошептала она. — «Здесь много кобальта синего. В те годы его уже использовали, но Левитан в этот период предпочитал более сложную смесь на основе ультрамарина для получения такой глубины. Этот цвет… он слишком прямолинеен. Это работа художника, который знает состав красок, но не чувствует их душу. Он скопировал форму, но не суть».
Она выпрямилась. «Эта тоже подделка. Более тонкая, чем первая. Художник пытался имитировать не только стиль, но и технологию. Но прокололся на нюансах».
Оставалась центральная картина. Катя подошла к ней с замиранием сердца. И с первого же взгляда поняла — вот он. Она даже не нуждалась в лупе. От холста исходила та самая магия. Та тихая, щемящая музыка, которая была только в его работах. Но для чистоты эксперимента она заставила себя провести полный анализ.
Она снова взяла лупу. Кракелюр был живым, неправильным, с мелкими сколами по краям. Мазки были стремительными, где-то краска ложилась густо, почти скульптурно, где-то была почти прозрачной, открывая фактуру холста. А потом она увидела это. В правом нижнем углу, в тени прибрежных кустов, она заметила крошечный, почти невидимый отпечаток пальца, вдавленный в еще не высохшую краску. Многие художники-импрессионисты и реалисты конца века, работая на пленэре, часто смазывали краску пальцами, чтобы добиться нужного эффекта. Это была живая, интимная деталь. То, что невозможно подделать.
«Вот он», — сказала она, и её голос дрогнул от волнения. — «Оригинал — в центре. Посмотрите на фактуру. Посмотрите, как «дышит» холст. А вот здесь…» — она показала на отпечаток пальца. — «Это его почерк. Его нерв. Его дыхание. Это мог оставить только он».
Она отошла от картин, чувствуя полное опустошение и одновременно — эйфорию. Словно сдала самый важный экзамен в своей жизни.
Андрей Петрович долго молчал, всматриваясь в центральный пейзаж. Затем он медленно повернулся к ней. В его глазах было что-то новое. Уважение.
«Профессор Лазарев не солгал», — сказал он тихо. — «У вас действительно дар. Я сам потратил два дня, чтобы прийти к тому же выводу. Вы справились за пятнадцать минут».
Он подошел к столу и выдвинул ящик. Достал тонкую папку и протянул ей.
«Это ваше досье. На меня. На мою семью. На покупателей. На аукционные дома, с которыми они работали. Изучите. С завтрашнего дня вы — не просто моя жена, Катерина Коршунова. Вы — главный куратор этой коллекции. Ваша задача — составить полный каталог. С подробным описанием каждой работы и заключением о подлинности. Работаем по ночам, здесь. Днем вы — убитая горем молодая вдова при живом муже. Глупая, наивная, интересующаяся только шоппингом и спа. Никто. Ни одна живая душа. Не должна догадаться о том, кто вы на самом деле».
Он посмотрел на неё в упор. «Вы готовы играть эту роль?»
Катя смотрела на него, на этого опасного, гениального старика, и понимала, что пути назад нет. Она шагнула в его мир, и теперь ей предстояло научиться жить по его правилам.
«Готова», — сказала она.
***
Следующие два месяца жизнь Кати превратилась в театр двух актеров с одним зрителем — ею самой. Днем она играла роль, предписанную Коршуновым. Она была идеальной «охотницей за деньгами», какой её хотели видеть. Она заказывала тонны одежды от кутюр, которую даже не распаковывала. Она часами говорила по телефону с несуществующими подругами, обсуждая последние сплетни. Она посещала самые дорогие салоны красоты и возвращалась с безупречной укладкой и пустыми глазами.
Семья наблюдала за ней с брезгливым любопытством. Они ждали, когда она начнет требовать деньги, драгоценности, переписать на себя недвижимость. Но Катя ничего не просила. Она была тихой, покорной и абсолютно предсказуемой в своей роли содержанки. Это сбивало их с толку.
Особенно её ненавидел старший сын, пятидесятилетний Игорь — солидный мужчина с мягкими руками и хищной улыбкой. Именно он был мозговым центром аферы с картинами. Он пытался заговорить с ней несколько раз, подсылал свою жену Аллу, чтобы «подружиться».
«Катюша, как вы себя чувствуете в нашем доме? Не скучно вам?» — мурлыкала Алла, встречая её в гостиной. — «Андрей Петрович ведь… ну, вы понимаете, не лучший собеседник. Если что, обращайтесь. Может, съездим по магазинам вместе?»
«Спасибо, Алла Игоревна, вы очень добры, — отвечала Катя выучено-сладким голосом. — Но я пока привыкаю. Мне всего достаточно».
Она чувствовала, как они прощупывают её, и играла свою роль с отточенным мастерством. Она знала, что любое проявление интеллекта, любой неосторожный разговор об искусстве станет для неё концом. Она должна была быть пустышкой. И она ею была.
Но когда дом засыпал, начиналась другая жизнь. Ровно в полночь она выскальзывала из своей роскошной спальни и шла в тайное крыло. Там её ждал другой Андрей Петрович. Энергичный, собранный, с горящими глазами. Он превратил подземную галерею в настоящий исследовательский центр. Там стояли микроскопы, аппаратура для рентгенографии и инфракрасной съемки.
Ночи напролет они работали. Катя погружалась в мир живописи с головой. Это была работа её мечты, о которой она не смела и думать. Она изучала шедевры, прикасалась к ним, раскрывала их секреты. Её пальцы порхали над каталогами, глаза безошибочно находили несоответствия в подписях, в составе грунта, в мельчайших деталях, невидимых профанам.
Она составляла подробнейшее досье на каждую картину. Фотографии, заключения, технический анализ. Андрей Петрович сидел рядом, наблюдал, иногда задавал вопросы. Он рассказывал ей истории этих полотен: как он покупал их, как торговался, как спасал от забвения. Между ними рождалось странное партнерство, основанное на общем деле и взаимном уважении. Он больше не был её хозяином, а она — его пленницей. Они были союзниками.
Однажды ночью, изучая великолепный портрет кисти Сомова, Катя наткнулась на несоответствие.
«Андрей Петрович, смотрите», — позвала она. — «Этот портрет княгини Орловой Игорь продал два года назад. Но в каталоге аукциона Сотбис за тот же период я нашла упоминание о продаже «Портрета неизвестной в голубом» кисти Сомова из частной коллекции. Размеры совпадают. Но название другое. И цена… цена в три раза ниже рыночной».
Коршунов склонился над документами. «Они заметают следы. Продают под другими названиями, чтобы сложнее было отследить. А разницу кладут в карман. Значит, покупатель был в сговоре. Игорь не просто продавец. Он создал целую сеть».
В этот момент в галерее раздался тихий звук. Непонятный шорох сверху. Они замерли, глядя друг на друга. Звук повторился. Он доносился со стороны вентиляционной шахты.
Коршунов приложил палец к губам и бесшумно, как тень, подошел к стене. Он выключил основной свет, оставив только одну дежурную лампу. В полумраке он указал Кате на тяжелую ширму в углу. Она поняла его без слов и скользнула за неё, затаив дыхание.
Андрей Петрович снова превратился в немощного старика. Он ссутулился, взял в руки трость, которая всегда стояла у входа, и медленно, шаркающей походкой, пошел к выходу из галереи. Он открыл тяжелую дверь и вышел в коридор, оставив её приоткрытой.
Катя стояла за ширмой, не дыша. Она слышала, как наверху, в доме, скрипнула половица. Кто-то ходил по коридору второго этажа. Её сердце ушло в пятки. Неужели их раскрыли? Минуты тянулись, как часы. Наконец, она услышала удаляющиеся шаги и тихий щелчок закрываемой двери.
Еще через десять минут в галерею вернулся Коршунов. Он был спокоен, как сфинкс.
«Это был Глеб, мой старший внук», — сказал он ровным голосом. — «Видимо, ему не спалось. Он проходил мимо и, должно быть, услышал наши голоса. Я поднялся наверх. Он сделал вид, что шел на кухню за водой. Спросил, почему я не сплю. Я сказал, что мучает бессонница, вот, решил посмотреть на свои картины».
Катя вышла из-за ширмы. Её все еще била дрожь.
«Он поверил?»
«Глеб — самонадеянный дурак, как и его отец. Он видит то, что хочет видеть — дряхлого деда, который бродит по дому, как привидение. Но это сигнал. Они начинают что-то подозревать. Наша тихая жизнь закончилась. Пора переходить к активным действиям».
Он посмотрел на Катю, и в его глазах полыхнул огонь.
«Они сами дали нам в руки оружие. Они готовят новую сделку. Хотят продать «Венецию» Айвазовского. Оригинал висит здесь. А наверху — первоклассная копия. Наша задача — подменить её. И подсунуть им то, что они никак не ожидают».
***
«Подменить копию?» — Катя смотрела на Коршунова, не понимая. — «Но зачем? Она и так фальшивка».
«Затем, что их копия — слишком хороша», — объяснил он. — «Они наняли лучшего копииста из Амстердама. Даже серьезный эксперт не сразу найдет подвох. Покупатель, которого нашел Игорь, — человек осторожный. Он приедет со своей экспертизой. Если они заподозрят неладное, сделка сорвется, и они залягут на дно. Мы не можем этого допустить. Мы должны быть на шаг впереди».
План Коршунова был дерзким и рискованным. Он связался со своим старым знакомым, реставратором из Эрмитажа, человеком кристальной честности, которому доверял как себе. И заказал ему… еще одну копию. Но копию особого рода.
«Эта подделка должна быть «плохой»», — инструктировал он Катю, которая теперь была связующим звеном. — «Она должна выглядеть идеально на первый взгляд, но содержать несколько грубых, но не очевидных ошибок, которые сможет обнаружить только настоящий профессионал при тщательном осмотре. Ошибок в пигменте. В составе грунта. Мы подсунем им эту «мину замедленного действия». Когда эксперт покупателя разоблачит подделку, разразится скандал. Игорь будет опозорен. А мы получим доказательство его мошенничества».
Началась самая опасная часть их операции. Ночью, когда весь дом спал, они должны были совершить подмену. Картина Айвазовского висела в главной гостиной, прямо над камином. Место, которое было на виду у всех.
«Система безопасности», — прошептала Катя, когда они обсуждали детали. — «Там же датчики движения, камеры».
«Систему ставил я», — усмехнулся Коршунов. — «И у неё есть «слепая зона» на три минуты. Ровно в 3 часа ночи. Этого времени должно хватить. Но действовать нужно с ювелирной точностью».
Ночь «Х» была наполнена почти невыносимым напряжением. Катя, одетая во всё черное, чувствовала себя героиней шпионского фильма. Её задача была простой и одновременно невероятно сложной: пока Коршунов будет отключать систему, она должна была снять со стены тяжелую раму, вынуть из неё холст-подделку и вставить на его место их «троянского коня».
Ровно в 2:55 они были на месте, спрятавшись за портьерой в гостиной. Сердце Кати отбивало бешеный ритм. Любой шорох, любой скрип мог их выдать. Она смотрела на часы. Стрелка ползла мучительно медленно. 2:58. 2:59.
Ровно в 3:00 щелкнул замок на пульте в руках Коршунова. Красный огонек камеры под потолком погас. «Пошла!» — прошептал он.
Катя метнулась к камину. Ей пришлось встать на кресло, чтобы дотянуться. Рама была тяжеленной. Пальцы скользили. На секунду ей показалось, что она уронит её. Она прикусила губу до крови, напрягая все силы. Сняла. Аккуратно положила на пол. Коршунов уже был рядом, с их холстом. Работая в четыре руки, они отгибали крепления, вынимали одно полотно, вставляли другое. Пальцы не слушались, руки дрожали.
«Быстрее», — шептал Коршунов.
Две минуты. Они закрепили холст и начали поднимать раму. И в этот момент наверху, на лестнице, раздался скрип. Они замерли, глядя друг на друга с ужасом. Шаги. Кто-то спускался.
«Глеб», — беззвучно прошептал Коршунов.
Времени вешать раму или прятаться самим уже не было. Улика — снятый холст — лежала на самом видном месте. Пока Глеб был еще на лестнице, невидимый в темноте, инстинкт Кати сработал быстрее мысли. Одним резким, бесшумным движением она схватила холст и скользнула им по паркету в глубокую тень за массивное вольтеровское кресло, стоявшее у камина. В ту же секунду, когда картина скрылась из виду, Катя издала пронзительный вскрик, как от внезапной боли, и, схватившись за живот, начала оседать на пол. Коршунов мгновенно понял её гениальный маневр.
Когда Глеб, в шелковом халате, с заспанным лицом, включил свет в гостиной, он увидел странную картину. На полу у камина сидела молодая мачеха, скорчившись от боли. А над ней, беспомощно суетясь, стоял его дед в пижаме. Картина висела на стене, как ни в чем не бывало, а вторая копия была надежно спрятана в тени кресла, абсолютно невидимая для его подозрительного взгляда.
«Что здесь происходит?» — спросил Глеб, хмурясь.
«Кате… Кате плохо», — прошамкал Коршунов, входя в свою роль дряхлого старика. — «Живот прихватило. Я спустился за лекарством, а она за мной… Упала…»
Глеб подошел ближе, с подозрением глядя то на Катю, то на деда. Катя тихо стонала, пряча лицо в ладонях. Она играла лучшую роль в своей жизни.
«Скорую вызвать?» — спросил он без особого сочувствия.
«Нет-нет, не надо, — пролепетала Катя. — Уже проходит. Просто спазм. Наверное, отравилась чем-то за ужином».
Она медленно, с помощью Коршунова, поднялась на ноги.
«Простите, что разбудили, Глеб», — сказала она слабым голосом. — «Я пойду, прилягу».
Она, пошатываясь, побрела к лестнице, опираясь на своего «мужа». Глеб смотрел им вслед с непроницаемым выражением. Он что-то заподозрил. Катя чувствовала его взгляд спиной. Но он ничего не мог доказать. Картина висела на месте. А молодая жена, у которой прихватило живот, — что может быть банальнее?
Когда они добрались до своей спальни и закрыли дверь, Катя сползла по стене. Её била нервная дрожь.
«Он почти поймал нас», — прошептала она.
«Почти — не считается», — ответил Коршунов. Он был абсолютно спокоен. — «Мы выиграли этот раунд. Теперь ждем. Покупатель приезжает через три дня. И шоу начнется».
***
Три дня тянулись, как резиновые. Катя почти не выходила из своей комнаты, ссылаясь на недомогание. На самом деле, она просто боялась встретиться с Глебом. Его подозрительный взгляд преследовал её даже во сне. Игорь и его жена, наоборот, были в приподнятом настроении. Они суетились, отдавали приказания слугам, готовились к приезду важного гостя. Они предвкушали крупный куш и не замечали ничего вокруг.
Покупатель, месье Дюран, прибыл точно в назначенное время. Это был невысокий, элегантный француз лет шестидесяти, с цепким взглядом и тонкими, нервными пальцами. С ним был его эксперт — сурового вида немец по фамилии Штольц, который, казалось, состоял из одних прямых углов.
Вся семья собралась в гостиной. Коршунова усадили в кресло у камина, где он тут же задремал, уронив голову на грудь. Катя сидела чуть поодаль, с томиком стихов в руках, изображая скучающую красавицу. Она была частью декорации.
Игорь Коршунов вел себя как хозяин положения. Он разливал коньяк, сыпал шутками, рассказывал историю картины.
«Этот Айвазовский — жемчужина коллекции отца. Он купил его еще в семидесятых. С тех пор полотно нигде не выставлялось. Эксклюзив, как вы понимаете».
Месье Дюран вежливо кивал, но все его внимание было приковано к картине. Наконец, он сказал: «Великолепно. Но вы же понимаете, я должен быть уверен. Герр Штольц, прошу вас».
Немец, не говоря ни слова, достал из своего саквояжа набор инструментов, которые Катя знала как свои пять пальцев: лупы, портативный ультрафиолетовый фонарик, даже маленький скальпель для взятия микропробы краски. Он подошел к картине.
В гостиной повисла тишина. Было слышно только, как тикают старинные часы. Катя опустила глаза в книгу, но её сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все. Она знала, где искать ошибки. Она сама их придумала. Неправильный оттенок неаполитанской желтой краски в лунном свете. Использование цинковых белил там, где Айвазовский применил бы свинцовые. И самый главный прокол — микроскопические частицы титана в составе синего пигмента, которые начали использовать гораздо позже.
Штольц работал методично, как хирург. Он водил фонариком по холсту, всматривался в мазки через лупу. Игорь стоял рядом, с уверенной улыбкой на лице. Он был абсолютно спокоен. Он заплатил за свою копию целое состояние и был уверен в её безупречности.
Прошло десять минут. Пятнадцать. Штольц выпрямился. Он медленно повернулся к месье Дюрану.
«Герр Дюран, — сказал он на ломаном русском, — боюсь, у меня плохие новости».
Улыбка сползла с лица Игоря. «Что вы имеете в виду?»
«Я имею в виду, что это — подделка», — отрезал немец.
В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как пролетела муха.
«Что?! — взвился Игорь. — Это невозможно! Эта картина висит здесь сорок лет! Вы в своем уме?»
«Я всегда в своем уме, когда дело касается моей работы», — холодно парировал Штольц. — «Композиция безупречна. Техника мазка великолепна. Но химический состав красок…» Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. «…не оставляет никаких сомнений. Здесь использованы пигменты, которых во времена Айвазовского просто не существовало. Это очень качественная, очень дорогая, но, увы, современная копия».
Игорь побагровел. «Это клевета! Вы… вы просто хотите сбить цену!»
Месье Дюран поднял руку, останавливая его. «Герр Штольц никогда не ошибается. Мне очень жаль, господин Коршунов. Я приехал за шедевром, а не за сувениром. Наш разговор окончен».
Он повернулся и пошел к выходу. Штольц молча собирал свои инструменты.
Игорь был в ярости. Он метался по комнате, как зверь в клетке. «Это какая-то ошибка! Подстава! Я… я вызову другого эксперта!»
И тут подал голос «спящий» Андрей Петрович. Он медленно поднял голову и посмотрел на сына своим мутным, старческим взглядом.
«Не надо, сынок», — сказал он тихо, но на удивление внятно. — «Эксперт прав».
Все взгляды обратились к нему.
«Что… что ты несешь, отец?» — прошипел Игорь.
«Правду», — сказал Коршунов. Он медленно поднялся с кресла. И снова, как в ту первую ночь, Катя увидела его преображение. Спина выпрямилась, взгляд стал ясным и жестким. — «Я давно знаю, что ты распродаешь мою коллекцию. Что ты вешаешь на стены эти убогие фальшивки».
Игорь отшатнулся, как от удара. «Отец, ты… ты не в себе. Болезнь…»
«О, я в полном себе, Игорь, — прервал его Коршунов. — Гораздо в большем, чем ты думаешь. И я всё это время не просто смотрел. Я собирал доказательства».
Он повернулся к Кате. «Катерина, будьте добры, принесите, пожалуйста, синюю папку из моего кабинета».
Катя, чувствуя, как на неё смотрят все, поднялась и вышла. Она знала, какую папку нужно принести. Папку с её заключениями. С фотографиями. С результатами экспертиз.
Когда она вернулась, сцена в гостиной напоминала финал трагедии. Игорь был белый как полотно. Его жена рыдала в углу. Глеб стоял с каменным лицом, но в его глазах был страх.
Катя положила папку на стол перед Коршуновым.
Он открыл её. «Вот, Игорь. Полюбуйся. Полный отчет о твоей… деятельности. Каждый проданный тобой шедевр. Каждая твоя подделка. С датами, именами покупателей, суммами. И, конечно же…» — он вытащил из папки маленький диктофон. — «…с записями твоих телефонных переговоров. Ты был так неосторожен, сынок».
Коршунов нажал на кнопку. И гостиную наполнил уверенный голос Игоря, обсуждающего с кем-то детали продажи «Венеции» и сумму «отката».
Ловушка захлопнулась.
***
Последующие несколько часов напоминали дурной сон, переходящий в фарс. Были крики, угрозы, мольбы. Игорь пытался всё отрицать, потом перешел на обвинения, называя Катю аферисткой, которая околдовала старика. Его брат, до этого державшийся в тени, пытался отмежеваться, уверяя, что ничего не знал. Их жены плакали. Внуки молчали, понимая, что их роскошная жизнь только что закончилась.
Андрей Петрович был непробиваем. Он сидел в своем кресле, как судья, и методично, пункт за пунктом, излагал свои условия.
«Я не буду подавать в полицию», — сказал он, и в глазах Игоря мелькнула надежда. — «Позорить свое имя я не намерен. Но с этого дня вы все лишены наследства. Полностью. Ваши счета в банках будут заморожены. Дома, машины, яхты — всё, что было куплено на мои деньги, будет продано. Вы получите самый минимум, чтобы не умереть с голоду. И уберетесь из моего дома. Сегодня же».
Он был безжалостен. Он растоптал их, как и обещал. Он вернул себе всё — контроль, состояние, достоинство.
Когда дом опустел, и в нем воцарилась звенящая тишина, Андрей Петрович и Катя спустились в свою тайную галерею. Он подошел к оригиналу Айвазовского, который сиял в свете ламп, и долго смотрел на него.
«Мы сделали это», — сказал он тихо.
«Вы сделали это», — поправила его Катя. Она чувствовала себя опустошенной, но в то же время — свободной. Её миссия была выполнена.
«Нет. Мы», — твердо сказал он и повернулся к ней. — «Без вас у меня бы ничего не вышло. Я бы не смог собрать такую доказательную базу. Я бы утонул в сомнениях. Вы были моими глазами».
Он подошел к столу и достал из ящика несколько документов. Протянул ей.
«Здесь — бумаги, подтверждающие полное погашение долга вашего отца и прекращение уголовного дела. Он свободен и чист перед законом. А это…» — он протянул ей еще одну папку. — «…дарственная. На этот дом. И на половину коллекции».
Катя уставилась на него, не веря своим ушам. «Но… зачем? Я не…»
«Вы это заслужили», — просто сказал он. — «Это не плата за роль жены. Это гонорар партнера. Вы можете отказаться, конечно. Я оформлю наш развод в течение недели, и вы будете свободны. Получите щедрые отступные и начнете новую жизнь».
Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли принуждения. Только предложение. Выбор.
Катя смотрела на него, на этого невероятного человека, который был для неё то тюремщиком, то спасителем, то учителем. Она смотрела на картины, которые за эти месяцы стали для неё родными. Она думала о той скучной, правильной жизни, которая ждала её за стенами этого дома. И о той, полной опасностей, тайн и красоты, которая была здесь.
Она вдруг поняла, что не хочет уходить. Она изменилась. Та наивная, запуганная девушка, которая входила в этот дом два месяца назад, умерла. На её месте родилась другая женщина. Сильная, уверенная в себе, знающая цену себе и искусству.
«Я не хочу развода», — сказала она медленно, сама удивляясь своим словам. — «И я не хочу быть просто хозяйкой дома. Я хочу быть хранителем этой коллекции. Вместе с вами».
Она посмотрела ему прямо в глаза. «Нам предстоит еще много работы. Нужно вернуть остальные картины. Это будет непросто. Покупатели не захотят расставаться с шедеврами».
На лице Андрея Петровича впервые за всё это время появилась настоящая, теплая улыбка. Он понял, что она выбрала не деньги и не безопасность. Она выбрала дело их жизни. Она выбрала его. Не как мужа, а как соратника.
«Да», — сказал он. — «Нам предстоит много работы, Екатерина Андреевна».
«Просто Катя», — поправила она его с легкой улыбкой.
Она подошла к неизвестному портрету Врубеля и провела по раме рукой. Теперь это была и её галерея. Её крепость. Её судьба. Она больше не была соучастницей поневоле. Она была хозяйкой своей жизни, которую она отвоевала в этой опасной игре. И эта игра только начиналась.
