— Ты с ума сошёл или просто решил меня выжить? — сказала Ольга так тихо, что тишина в кухне сразу стала плотной, как плохо вымешанное тесто.
Максим вздрогнул. Он держал в руках кружку, на дне которой болтался остывший пакетик чая — чай давно перестал быть напитком, а стал привычкой за что-то держаться. Он не смотрел на жену, смотрел в столешницу, в царапину у края, которую они сделали ещё зимой, когда тащили наверх тяжёлый ящик с инструментами.
— Оль, ну не начинай… — протянул он. — Давай спокойно.
— Спокойно? — она усмехнулась, и эта усмешка была хуже крика. — Ты спокойно переделал кладовки в спальни? Спокойно заказал второй санузел? Спокойно обсудил с прорабом, где будет стоять детская двухъярусная кровать, — и всё это не со мной?
Он поставил кружку. Слишком аккуратно. Так ставят, когда боятся, что звук разобьёт остатки иллюзий.
— Это же дом. Большой. Я думал…
— Вот именно. Ты думал. Сам. — Она разложила бумаги на столе, как карты перед шулером. — Объясни мне, Максим, зачем в нашем доме четыре спальни, если нас двое? Или я что-то пропустила? Может, у меня уже трое детей, два брата и собака?
Он потер переносицу. Этот жест она знала наизусть — так он делал всегда, когда собирался переложить ответственность на обстоятельства.
— Мам с папой поживут немного. У них ремонт.
— Немного — это сколько? — Ольга оперлась ладонями о стол. — Неделя? Месяц? Или до моей пенсии?
— Ну… как пойдёт.
Вот в этот момент внутри у неё что-то щёлкнуло. Не громко, без эффектов. Просто стало ясно: разговор идёт не о доме. И даже не о родственниках. Он идёт о ней — о том, есть ли у неё здесь право голоса или она просто приложение к ипотеке и смете.
— А братья? — спросила она почти буднично. — Они тоже «как пойдёт»?
Максим наконец поднял глаза. В них была виноватая решимость человека, который уже всё решил, но очень надеется, что его за это не ударят.
— Игорь с Леной — пока на ноги встанут. У них сейчас тяжело. А Андрей… ну ты знаешь, у них с Мариной вообще завал.
— Я знаю только одно, — сказала Ольга. — Ты не сказал мне ни слова. Ни одного. Ты просто взял и решил, что я буду жить в проходном дворе. На свои деньги.
— Это и мои деньги тоже! — вспыхнул он. — Я работал!
— Ты работал, — кивнула она. — А я тянула всё остальное. И работу, и стройку, и твои «давай потом обсудим». Я не на ярмарке вакансий — я твоя жена.
Он открыл рот, но она не дала ему вставить ни одного оправдания.
— И не смей сейчас говорить про «семью». Потому что, если ты не заметил, я тоже семья. Или это мелкий шрифт в договоре?
В этот момент в прихожей хлопнула дверь.
Сначала Ольга подумала, что ослышалась. Потом раздались голоса — много, сразу, с интонацией уверенных людей, которые пришли туда, где им рады.
— Максик! Мы приехали! — прозвучало бодро и безапелляционно.
Максим побледнел.
— Они… просто посмотреть… — пробормотал он.
Ольга молча вышла в коридор.
Там уже стояли сумки. Большие, клетчатые, как из девяностых. На одной сидел мужчина с усталым лицом и держал в руках табурет. Рядом женщина в яркой куртке активно разувалась, не спрашивая куда ставить обувь. За ними — ещё люди, дети, пакеты, какой-то пёс на поводке.
— Простите, — сказала Ольга, и голос у неё вдруг стал удивительно спокойным. — Вы кто?
— Как кто? — женщина улыбнулась так, будто вопрос был глупым. — Мама Максима. Галина Петровна. А это папа. А это Игорь с Леночкой. А это Андрей с Мариной и детками. Мы теперь тут.
— Где — тут? — уточнила Ольга.
— Ну как где, — вмешался Игорь, оглядывая стены. — В доме. Красиво у вас. Просторно. Воздух хороший.
— У нас? — переспросила она и повернулась к мужу. — Ты им что сказал?
Максим молчал.
Галина Петровна тем временем уже прошла в гостиную, критически оглядывая пространство, как инспектор.
— Диван бы сюда подвинуть. Детям место надо. И телевизор — не туда повесили, бликует.
— Вы не будете тут жить, — сказала Ольга. Громко. Чётко.
Все замолчали.
— Олечка, ну что ты сразу в штыки, — всплеснула руками свекровь. — Мы же ненадолго. Родные люди.
— Родные — это те, с кем договариваются, — ответила Ольга. — А не заезжают скопом без звонка.
— Максик, ты ей не объяснил? — удивилась Галина Петровна и посмотрела на сына с лёгким укором, как на двоечника. — Мы же всё обсудили.
Ольга почувствовала, как у неё подрагивают колени. Не от слабости — от злости, которая долго копилась и теперь искала выход.
— Вы обсуждали мой дом без меня? — спросила она тихо.
— Да что ты так цепляешься, — вмешалась Лена, не отрываясь от телефона. — Дом большой. Всем хватит.
— Вам — хватит. Мне — нет, — сказала Ольга. — Потому что я в этом доме больше не чувствую себя хозяйкой.
Максим сделал шаг к ней.
— Оль, давай потом поговорим…
Она посмотрела на него внимательно. Долго. Как смотрят на человека, с которым прожили годы и вдруг увидели впервые — чужого, удобного, очень приспособленного.
— Нет, Максим. Потом — не будет.
Ольга не хлопнула дверью. Она вообще ничего не хлопала — ни дверями, ни фразами. В ней будто что-то выровнялось и стало прямым, как металлическая линейка.
— Значит так, — сказала она, когда чемодан уже стоял у лестницы. — Вы располагайтесь. Осваивайтесь. Переставляйте диваны, вешайте ковры, обсуждайте, где будет сушиться бельё. Я вам мешать не буду.
— Ты куда это? — растерялся Максим.
— Подышать, — ответила она. — Воздухом. Свободным.
Галина Петровна фыркнула:
— Ой, ну драму-то не устраивай. В каждой нормальной семье живут вместе. А не разбегаются по углам.
Ольга посмотрела на неё так, будто видела редкий, но неприятный экземпляр флоры.
— В нормальной семье сначала спрашивают. А не захватывают территорию с табуретками.
— Захватывают? — обиделась свекровь. — Это ты сейчас про кого?
— Про тех, кто уже расставил сумки в моей прихожей, — спокойно ответила Ольга. — И даже не спросил, где туалет.
Андрей, молчаливый до этого, вдруг сказал:
— Да ладно тебе, Оль. Мы ж не чужие.
— Именно, — кивнула она. — Вы не чужие. Вы — родственники моего мужа. Это разные категории.
Максим дернулся.
— Хватит! — почти крикнул он. — Что ты несёшь?
— Правду, — ответила она. — Непривычная вещь, понимаю.
И вышла.
Она не поехала к подруге. Не поехала к родителям — отец давно умер, мать жила в Твери и уже несколько лет говорила по телефону с тревожной паузой, будто всё время боялась услышать плохие новости.
Ольга сняла номер в маленькой гостинице у трассы. С дешёвым ковролином, с чайником, который пах пластиком, и с окном на парковку. И впервые за последние месяцы легла на кровать и не услышала рядом чужого дыхания.
Телефон вибрировал почти без перерыва.
Максим:
«Ты перегибаешь».
«Давай поговорим».
«Мама плачет».
Она читала и не отвечала.
Потом пришло сообщение от Лены:
«Ты реально собираешься рушить семью из-за временных неудобств?»
Ольга усмехнулась.
Временные неудобства — это когда отключили горячую воду.
Когда в доме восемь человек, один пёс и ноль уважения — это не неудобство. Это диагноз.
Через три дня она вернулась. Не одна.
С ней был юрист — сухощавый мужчина с внимательными глазами. Он говорил мало, но слушал внимательно.
В доме пахло жареным луком и чужими духами. В коридоре стояли детские ботинки, рассыпанные, как семечки. В гостиной орал телевизор.
Виктор Семёныч лежал на диване и храпел, раскинув руки. Игорь спорил по телефону с кем-то о процентах по кредиту. Марина сушила волосы прямо в зале.
— Добрый день, — сказала Ольга.
Никто не ответил сразу. Сначала они её увидели. Потом юриста.
Максим вышел из кухни. Вид у него был такой, будто его разбудили на экзамене, к которому он не готовился.
— Оль… ну ты чего…
— Я — ничего, — ответила она. — Я пришла в свой дом.
Галина Петровна возникла мгновенно, как будто стояла за углом в режиме ожидания.
— С посторонними людьми? — холодно спросила она.
— Это не посторонний, — сказала Ольга. — Это человек, который объяснит вам, почему вы здесь временно. Очень временно.
Юрист раскрыл папку.
— Дом оформлен на Ольгу Сергеевну. Основание — договор дарения от её отца. Максим Алексеевич не является собственником. Соответственно, проживание третьих лиц без согласия собственника незаконно.
В комнате стало тихо. Даже фен выключили.
— Это что ещё за цирк? — возмутился Игорь. — Макс, ты чего молчишь?
Максим смотрел в пол.
— Я думал… — начал он.
— Ты вообще не думал, — перебила его Ольга. — Ты просто привык, что за тебя думает мама.
— Да как ты смеешь! — вспыхнула Галина Петровна. — Я всю жизнь ради сына! А ты его против семьи настраиваешь!
— Я его никуда не настраиваю, — сказала Ольга. — Он сам прекрасно настроился. Просто не туда.
Юрист спокойно продолжил:
— У вас есть неделя, чтобы освободить помещение добровольно. В противном случае — судебное разбирательство и принудительное выселение.
— Это подло, — прошипела Лена. — Мы с детьми.
— Подло — это заезжать без согласия хозяйки, — ответила Ольга. — И считать, что она обязана терпеть.
Максим вдруг вскинул голову:
— Ты правда готова всё разрушить?
Ольга посмотрела на него долго.
— Максим, разрушено уже всё. Когда ты решил, что мой голос — это шум фона.
Он шагнул к ней.
— Но мы же… мы же столько лет…
— Да, — кивнула она. — И всё это время я думала, что живу с мужчиной. А оказалось — с посредником между мной и Галиной Петровной.
Тишина стала тяжёлой.
В этот момент младший ребёнок Андрея заплакал. Пёс залаял. Телевизор снова включился — кто-то нервно нажал пульт.
Ольга вдруг почувствовала усталость. Не физическую — внутреннюю. Как будто всё это было не скандалом, а затянувшейся операцией без наркоза.
— У вас неделя, — повторила она. — Потом я меняю замки.
Она развернулась и пошла наверх.
Максим остался стоять посреди гостиной — между матерью, братьями и собственной жизнью, которая медленно уходила вверх по лестнице.
— Ты правда думаешь, что она это доведёт до конца? — шёпотом спросила Лена, когда Ольга скрылась наверху.
— Она всегда всё доводит, — неожиданно ответил Виктор Семёныч и отвернулся к окну. — В этом доме, кстати, сквозняк. Неуютно.
Максим сидел на краю стула, будто боялся занять лишнее место. Дом, который ещё месяц назад казался ему крепостью, вдруг стал тесным, давящим, враждебным. Стены смотрели укоризненно. Полы будто скрипели с укором: «Ну что, хозяин, доигрался?»
— Макс, ты скажи ей, — настаивала Галина Петровна. — Это же абсурд. Семью — на улицу. Из-за капризов.
— Мам, — устало сказал он. — Не начинай.
— Я начинаю?! — она всплеснула руками. — Это она начала! С адвокатами, с угрозами! Ты мужик или кто?
Он не ответил. Потому что впервые в жизни понял: если сейчас он скажет «мужик», это будет означать не силу, а выбор. А выбирать он не умел.
Неделя прошла, как плохая погода — тянулась, липла, выматывала.
Каждый день в доме был похож на предыдущий, но напряжение росло, как давление в старом котле.
Ольга почти не выходила из своей комнаты. Она работала — созванивалась, писала, решала. Внизу гремела жизнь: дети, разговоры, телевизор, чужие привычки. Она шла мимо, как по вокзалу — с прямой спиной и взглядом «я тут транзитом».
Максим пытался говорить с ней вечерами.
— Может, найдём компромисс? — говорил он, стоя в дверях. — Ну хоть часть останется… ненадолго…
— Компромисс — это когда двое, — отвечала она. — А у нас всегда было собрание акционеров. И я в нём без права голоса.
— Ты же знала, какая у меня семья…
— Нет, Максим. Я знала, какой ты. Вернее, думала, что знала.
Он уходил молча.
Галина Петровна тем временем развила бурную деятельность: звонила родственникам, плакала в трубку, рассказывала, как её «выгоняют», как «сын под каблуком», как «молодёжь без совести». Дом гудел от этих разговоров, как улей перед бурей.
На седьмой день утром Ольга спустилась вниз с папкой в руках.
— Сегодня, — сказала она. — Либо вы съезжаете, либо я вызываю приставов.
— Да ты с ума сошла! — вскричала Марина. — С детьми!
— С детьми нужно думать заранее, — спокойно ответила Ольга. — Например, прежде чем заселяться туда, где тебя не ждут.
Максим стоял у стены. Лицо серое, губы сжаты.
— Скажи им, — сказала она, не глядя на него. — Это твой последний шанс быть взрослым.
Он сделал шаг вперёд. Потом второй. И остановился.
— Мам… — начал он и осёкся.
Галина Петровна посмотрела на него внимательно. Очень внимательно. В этом взгляде было всё: годы, жертвы, ожидания, уверенность, что сын — её продолжение, а не отдельный человек.
— Ну? — сказала она. — Говори.
Он сглотнул.
— Вам… вам надо уехать.
Тишина была такой, что слышно стало, как где-то капает кран.
— Что ты сказал? — медленно произнесла она.
— Это дом Ольги, — выдавил он. — Я… я был неправ.
И вот тут случилось то, чего никто не ожидал.
Галина Петровна не закричала. Не заплакала. Она вдруг села. Медленно. Тяжело.
— Значит, вот как, — сказала она тихо. — Ради неё. После всего.
— Не ради неё, — впервые твёрдо ответил Максим. — Ради себя. Я так больше не могу.
Ольга смотрела на него и чувствовала странное: облегчение, злость и усталость сплелись в тугой узел. Он наконец сказал правильные слова. Слишком поздно.
— Мы уезжаем, — резко сказал Игорь. — Раз так.
Сборы были быстрыми, злыми, нервными. Сумки снова наполнили прихожую. Детей одевали на ходу. Кто-то хлопнул дверью. Пёс скулил.
Когда последний человек вышел, дом вдруг стал огромным. Пустым. Настоящим.
Максим стоял посреди гостиной.
— Мы можем начать сначала? — спросил он тихо.
Ольга посмотрела вокруг. На стены. На окна. На лестницу.
— Нет, — сказала она. — Ты можешь начать сначала. А я — продолжу. Без тебя.
— Я всё понял…
— Понять — мало, — перебила она. — Надо было выбрать. Тогда. А не когда прижало.
Он кивнул. Спорить было не с чем.
Через месяц в доме поменялись замки.
Через два — пришли документы.
Через три — Максим забрал оставшиеся вещи.
Ольга сидела на веранде с чашкой кофе. Дом дышал тишиной. Настоящей, честной.
Телефон завибрировал. Сообщение от Максима:
«Если что… я рядом».
Она посмотрела на экран. Долго.
Потом удалила номер.
