Швабра была тяжёлой. Не той лёгкой синтетической дрянью, какую продают в «Магните» за двести рублей, — а старой, деревянной, с намотанной тряпкой, которая пахла хлоркой и прожитыми годами. Я возила ею по мраморному полу вестибюля и думала о том, что мрамор — это выдумка. Никакой это не мрамор, а крашеный бетон, уложенный так, чтобы пускать пыль в глаза людям, которые сюда входят.
Входили они с девяти утра. Сначала курьеры с коробками, потом менеджеры с ноутбуками в сумках, потом секретарши в каблуках, которые цокали по моему только что вымытому полу и не смотрели вниз. Я отступала в угол, прижимала швабру к стене и ждала, пока пройдут. Потом снова выезжала на середину.
Так я работала здесь уже четыре месяца. Убираю с семи утра до трёх дня. Вестибюль, два коридора на первом этаже, туалеты. Иногда просят помочь на втором — там конференц-залы, их моют перед совещаниями. Платят двадцать три тысячи. Не густо, но мне хватает. Я живу одна, квартира своя, огород на даче кормит летом. На хлеб остаётся.
В то утро, когда всё началось, я домывала угол у стойки ресепшен. Там всегда скапливается грязь — люди стоят, переминаются с ноги на ногу, крошат что-то из карманов. Девочка на ресепшен, Кристина, смотрела в монитор и делала вид, что меня нет. Мы так и существовали рядом — она как будто сквозь меня, я как будто вокруг неё.
Двери распахнулись.
Не те, автоматические, что открываются от шага, — а тяжёлые, дубовые, которые ведут прямо с улицы. Их обычно не открывают — все ходят через стеклянный тамбур. Но в то утро кто-то распахнул именно их, и в вестибюль вошёл мужчина.
Я не сразу подняла голову. Смотрела на пол, на разводы от швабры, думала: надо ещё раз пройти, не ровно легло. И только когда он остановился посреди вестибюля и громко сказал что-то своему сопровождающему, я выпрямилась.
Высокий. Лет пятидесяти, может, чуть меньше. Костюм серый, дорогой — не тот, что покупают на распродаже в «Стокманне», а настоящий, сшитый. Галстук бордовый, туго затянутый. Волосы с сединой, зачёсанные назад. Лицо жёсткое, с глубокими складками у рта.
Я его узнала сразу.
А он меня — нет.
— Это что такое? — сказал он, не глядя на меня, но явно имея в виду меня. — Прямо при входе?
Рядом с ним стоял молодой человек в очках, из тех, кто носит блокнот под мышкой и всегда немного запыхался.
— Это уборщица, Дмитрий Андреевич, — сказал молодой человек. — Убирает с утра, по графику.
— Вижу, что уборщица. — Дмитрий Андреевич наконец посмотрел в мою сторону, но так, как смотрят на предмет мебели, который поставили не туда. — Она портит вид офиса. Скажите, чтобы убирала до прихода людей или после. И вообще — зачем она здесь стоит с этой… — он поморщился, — со шваброй? Уберите её.
— Конечно, Дмитрий Андреевич.
Молодой человек повернулся ко мне и сказал тихо, будто извиняясь:
— Вы не могли бы пока пройти в подсобку? Директор хочет осмотреть вестибюль.
Я посмотрела на Дмитрия Андреевича. Он уже отвернулся — разговаривал по телефону, расхаживал по моему только что вымытому полу и оставлял следы от ботинок.
— Конечно, — сказала я.
Взяла ведро, взяла швабру и пошла в коридор. Спиной чувствовала, как он не смотрит мне вслед.
Подсобка у нас маленькая — за лестницей, рядом с бойлерной. Там стоят три стеллажа с моющим, сломанный стул, на котором никто не сидит, и окно размером с тетрадный лист, выходящее на мусорные баки. Я поставила ведро, прислонила швабру к стеллажу и опустилась на сломанный стул. Стул скрипнул, но выдержал.
Дмитрий Андреевич Соколов.
Я не видела его восемнадцать лет.
Последний раз — в зале суда, в ноябре, когда за окнами шёл мокрый снег и кто-то в коридоре всё время кашлял. Он тогда был совсем другой — не в дорогом костюме, а в мятом свитере, небритый, с синяками под глазами от бессонных ночей. Сидел за столом защиты и смотрел перед собой так, будто уже всё решил и смирился.
Ему тогда было тридцать два года.
А мне — сорок пять. Я работала следователем в прокуратуре. Двадцать лет проработала. Дослужилась до старшего следователя, получила звание, грамоты в рамочках, уважение коллег.
Дело Соколова ко мне попало случайно — Петров ушёл на больничный, Харченко был перегружен, и папка легла на мой стол. Обвинение в мошенничестве, часть третья. Якобы он, будучи финансовым директором строительной компании, вывел деньги дольщиков через фиктивные субподрядные договора. Сумма — восемнадцать миллионов. Срок по статье — до десяти лет.
Я читала материалы дела три дня. Потом вызвала его на допрос.
Он пришёл один, без адвоката — адвокат задержался, попросил перенести, но Соколов сказал, что подождёт не будет. Сел напротив, положил руки на стол и смотрел на меня.
— Вы понимаете, в чём вас обвиняют? — спросила я.
— Понимаю.
— И что вы можете сказать?
— Что это не я.
Я слышала это от каждого второго. Это не значит ровным счётом ничего. Но что-то в его голосе — не отчаяние, не злость, а какая-то усталая точность — заставило меня продолжить.
— Тогда кто?
— Генеральный. Носов. Он выстроил схему, я подписывал то, что он клал на стол. Финансовый директор в этой компании — это человек с печатью. Не больше.
— Документы подписывали вы.
— Да. Но я не знал, что это фиктивные договора.
— Не знали.
— Нет.
Я смотрела на него. Он не опускал глаза, не нервничал, не пытался казаться убедительным. Просто говорил.
— Докажите, — сказала я.
И он доказал.
Не сразу. Три месяца мы с ним по крупицам собирали то, что можно было собрать. Он принёс переписку с Носовым — бумажную, распечатанную, хранил дома в папке, сам не зная зачем. Переписка была косвенной, но показательной. Он указал на свидетелей — двух бухгалтеров, которых к тому времени уже уволили и которые не рвались говорить. Я их нашла. Одна согласилась дать показания. Вторая — нет, но первой хватило.
Носова задержали в марте. Соколова из дела выделили, переквалифицировали его роль, и в итоге он получил условный срок — за халатность при подписании документов. Фактически — оправдан.
На выходе из суда он остановился рядом со мной в коридоре. Сказал:
— Спасибо вам.
— Я делала свою работу, — ответила я.
— Нет, — сказал он. — Не только. Другой бы не стал разбираться.
Я пожала плечами и ушла. Больше мы не виделись.
Через год я ушла из прокуратуры.
Не по своей воле — то есть по своей, но не совсем добровольно. Новый прокурор района, молодой, пришедший с другой командой, начал чистку. Не увольнял напрямую — создавал условия. Дела с нарушениями сроков, придирки к оформлению, проверки одна за другой. Я продержалась полтора года, потом написала заявление. Мне было пятьдесят шесть. На пенсию рано, на новую карьеру — уже не те силы и не то желание.
Первый год я сидела дома. Огород, книги, телевизор. Казалось, отдохну и придумаю что-то. Ничего не придумывалось. Пенсия маленькая — за выслугу добавили немного, но всё равно меньше двадцати тысяч. На жизнь хватало, но впроголодь.
Подруга Вера, с которой мы работали вместе двадцать лет, устроилась в охрану торгового центра. Предложила мне — я отказалась. Потом позвонила другая знакомая: есть место уборщицы в офисном центре, четыре часа в день, без выходных нельзя, зато без нервов. Я подумала три дня и согласилась.
Первую неделю было стыдно. Это нужно признать честно — было стыдно. Я, старший следователь с двадцатью годами стажа, мою полы. Я отводила глаза, когда кто-то из вестибюля смотрел в мою сторону. Потом перестала. Пол — он везде пол. Его моют. Это просто работа.
И вот — Соколов.
Новый директор офисного центра. Пришёл на место Громова, который уехал в другой город. Значит, дорос. Восемнадцать лет прошло, и дорос — до директора, до дорогого костюма, до распахнутых дверей, которые для него держат.
Я сидела в подсобке и думала: рассказать или не рассказывать?
И понимала, что нет. Не надо.
Молодой человек в очках — его звали Игорь, я потом узнала, что он помощник директора — появился в дверях подсобки через двадцать минут.
— Можете продолжать, — сказал он. — Дмитрий Андреевич прошёл в кабинет.
— Хорошо, — сказала я.
— Он… — Игорь замялся. — Он спросил про ваш режим. Я сказал, что вы убираете с семи до трёх. Он сказал, чтобы вестибюль вы заканчивали до девяти. До прихода основного потока.
— До девяти я и заканчиваю. Сегодня задержалась, потому что там у стойки плитка отошла на миллиметр, и вода уходит под неё. Я замачивала, чтобы потом пройтись.
Игорь покивал.
— Понятно. Я передам.
— Не надо передавать. Просто завтра в вестибюле будет чисто в девять ноль-ноль.
Он ушёл, немного смущённый. Я вернулась в вестибюль и домыла угол у стойки.
На следующей неделе Соколов снова появился в вестибюле утром — я как раз заканчивала. Убирала ведро, собирала тряпки. Он шёл к лифту и на секунду остановился. Посмотрел на чистый пол. Потом на меня.
— Ничего не скользит? — спросил он неожиданно.
— Нет. Я добавляю специальное средство, против скольжения. Мрамор — он скользкий, когда влажный.
— Это не мрамор, — сказал он. — Это керамогранит под мрамор.
— Я знаю, — сказала я.
Он посмотрел на меня чуть дольше — ровно на секунду — и пошёл к лифту. Я подняла ведро и пошла в подсобку.
Через месяц меня вызвала Светлана Борисовна, начальник АХО. Женщина лет пятидесяти, деловитая, говорит быстро и всегда смотрит куда-то в сторону твоего уха, а не в глаза.
— Галина Сергеевна, — сказала она, — у меня к вам разговор.
— Слушаю.
— Директор спрашивал про персонал на первом этаже. Я рассказала, кто и что. Он… в общем, он сказал, что хочет, чтобы уборщики в вестибюле выглядели… презентабельнее. Понимаете?
— Нет, — честно сказала я.
Светлана Борисовна чуть поморщилась.
— Ну, форма. Мы закажем новую форму — синюю, с логотипом. Это раз. И… он сказал, что женщина в вестибюле должна выглядеть… аккуратнее. Волосы убраны, никаких старых кроссовок.
Я посмотрела на свои кроссовки. Они были чистые. Старые — да. Но чистые.
— Я всегда убираю волосы и слежу за внешним видом, — сказала я.
— Конечно, конечно. — Светлана Борисовна наконец посмотрела мне в глаза. — Галина Сергеевна, я вам говорю как есть: директор хочет, чтобы поменяли состав сотрудников на рецепции и в вестибюле. Там — молодых, здесь — помладше. Он прямо этого не говорит, но подтекст понятен.
— Мне шестьдесят три года, — сказала я.
— Я понимаю.
— Я работаю хорошо.
— Я знаю, Галина Сергеевна. — Светлана Борисовна отвела взгляд снова. — Но я должна вас предупредить. Если он начнёт давить — я не смогу держать вас там. Возможно, переведём на второй этаж. Там конференц-залы, меньше на виду.
Я встала.
— Спасибо, что предупредили.
— Вы не обижайтесь.
— Не обижаюсь. Просто работаю.
Я шла домой в тот день и думала: вот оно снова. Та же история. Другие декорации, но та же история — человек с властью решает, что ты лишняя. В прокуратуре было то же самое. Там хоть был какой-то театр приличий, формальности, бумаги. А здесь — просто: уберите поломойку, она портит вид.
Дома я сварила картошку, поела без аппетита, посмотрела в окно. Двор был пустой — осень, холодно, листья мокрые на асфальте. Где-то заплакал ребёнок и сразу замолчал.
Я думала: уволиться? Или остаться и ждать?
Потом подумала кое-что ещё.
У меня ведь было кое-что. Не угроза — нет, никакой угрозы. Просто — информация. Люди иногда не знают, что их знают. Соколов не знает, что я здесь. Не узнал — смотрел насквозь. Но я его знаю. И не только его имя.
Я знаю, что в деле Носова была одна деталь, которую так и не подняли в суде. Небольшая деталь — запись в банковской выписке, которую мне передал один человек неофициально и которую я не включила в дело, потому что она ничего не меняла для приговора, но меняла кое-что ещё. Меняла картину участия Соколова. Он был не просто халатен при подписании. Он знал больше, чем говорил. Не организатор — нет. Но знал.
Я никому об этом не рассказала. Решила, что достаточно наказан — условный срок, карьера сломана, репутация. Оставила.
Но я помнила.
Я сидела на кухне, смотрела в окно и думала: нет. Не так.
Не потому что он плохой человек — может, теперь и хороший. Восемнадцать лет — это время, оно меняет людей. Не потому что я хочу мстить — я не хочу мстить, я слишком устала для мести. А потому что унижать человека — даже поломойку — нехорошо. И он это должен знать. Не через мою месть, а через своё осознание.
Я вымыла тарелку. Поставила чайник.
Завтра выйду на работу. И если он снова скажет что-то про вид офиса — я с ним поговорю. По-человечески. Один раз, без театра.
На следующий день — в пятницу, когда народу в вестибюле мало с утра — я как раз заканчивала вестибюль в восемь пятьдесят пять, когда он вошёл.
Не через дубовые двери на этот раз — через тамбур, как все. Был один, без Игоря. Увидел меня, остановился.
— Вы всё ещё здесь, — сказал он. Не вопрос — констатация.
— Я работаю до трёх, — ответила я.
— Я имею в виду — Светлана говорила, что думает перевести вас наверх.
— Мне здесь нравится, — сказала я.
Он чуть приподнял бровь.
— Вам нравится мыть вестибюль?
— Мне нравится работать хорошо. Вестибюль — это моя работа.
Он помолчал. Потом:
— Как вас зовут?
— Галина Сергеевна.
— Галина Сергеевна. — Он повторил медленно, как будто проверяя. — Сколько вы здесь работаете?
— Пятый месяц.
— До этого где работали?
Я поставила ведро на пол и посмотрела на него.
— В прокуратуре, — сказала я. — Старшим следователем. Двадцать лет.
Что-то изменилось в его лице. Не испуг — нет. Скорее — внимательность. Та самая, которая появляется, когда человек начинает складывать два и два.
— И потом? — спросил он осторожно.
— Потом ушла. Так бывает.
Он молчал. Смотрел на меня.
— Дмитрий Андреевич, — сказала я, — я веду себя так же, как всегда вела. Пол здесь чистый, и я заканчиваю до девяти. Если вы хотите меня перевести — это ваше право. Но причина должна быть рабочей, не другой.
— Какой — другой?
— Той, о которой мы оба понимаем.
Он смотрел на меня долго.
— Мы знакомы? — спросил он наконец. Тихо.
— Были знакомы, — сказала я. — Давно. Вы меня не помните, это нормально. Я тогда была в другой роли.
— В какой роли?
— В той, которая вам помогла.
Он замер. Я видела, как он перебирает в памяти — восемнадцать лет, много лиц, много кабинетов. И вот — нашёл.
— Вы… — начал он. Голос стал другим. — Матвеева? Галина… — Он запнулся. — Галина Сергеевна Матвеева?
— Да, — сказала я.
Он молчал долго. Потом медленно опустил голову. Поднял.
— Я вас не узнал.
— Восемнадцать лет, — сказала я. — Я и сама себя иногда не узнаю.
— Вы работаете здесь уборщицей.
— Я работаю здесь уборщицей.
— Почему?
— Потому что мне нужна работа, — сказала я просто. — И эта работа есть.
Он смотрел на меня. Я видела, что ему неловко — не притворно, а по-настоящему. Покраснел чуть, это странно для мужчины в дорогом костюме.
— То, что я сказал в первый день… — начал он.
— Забудьте, — сказала я. — Вы не знали. Я не в обиде.
— Я сказал про вид офиса.
— Я слышала. Ничего страшного.
— Нет, не ничего. — Он помолчал. — Я сказал глупость. Не потому что не знал, кто вы, — вообще глупость. Нельзя так говорить про человека.
Я посмотрела на него. Он говорил это без пафоса, без попытки красиво выглядеть. Просто говорил.
— Бывает, — сказала я.
— Галина Сергеевна. — Он сделал шаг. — Можно я спрошу напрямую?
— Спрашивайте.
— Вы здесь работаете, потому что… вам больше некуда? Или вы сознательно выбрали?
Я подумала.
— Сначала — некуда. Потом привыкла. Сейчас — просто работаю. Не драма.
— А пенсия?
— Маленькая.
— Насколько маленькая?
— Дмитрий Андреевич, — сказала я, — вы не обязаны мне ничего. Правда. Я не для того вам рассказала.
— Я знаю, что не обязан. — Он снова замолчал на секунду. — Но хочу спросить. Здесь в офисе есть позиция — специалист по внутреннему контролю. Документооборот, проверка договоров, взаимодействие с юристами. Должность нормальная, платят нормально. Предыдущий человек уходит в декрет.
Я смотрела на него.
— Вы предлагаете мне эту должность?
— Если вы захотите — да. Но я понимаю, что это может звучать… странно.
— Почему странно?
— Потому что вы можете решить, что я это из чувства вины.
— Из чувства вины вы бы предложили что-нибудь поменьше, — сказала я. — Чтобы совесть успокоить и не особо обязываться.
Он посмотрел на меня с чем-то похожим на удивление.
— Вы правы.
— Я подумаю, — сказала я.
— Конечно.
Он сделал движение — уходить, — но остановился.
— Галина Сергеевна. Тогда, в суде. Я понимал, что вы делаете больше, чем должны. Я не знал, как это назвать тогда. Сейчас знаю: вы были честной. Просто честной. Это редко.
— Тогда мне казалось, что это само собой разумеется, — сказала я.
— Сейчас кажется?
Я взяла ведро.
— Сейчас я мою полы и думаю о другом.
Он почти улыбнулся — первый раз за всё время, что я его видела.
— Я буду ждать вашего ответа.
— До конца недели скажу.
В подсобке я сидела на сломанном стуле и смотрела в окно на мусорные баки. За ними — кусок неба, серый, с низкими облаками. Осень заканчивалась, шёл дождь.
Я думала: вот так бывает.
Не победа и не поражение — просто жизнь, у которой странное чувство юмора. Ты спасаешь человека от тюрьмы, потом жизнь складывается криво, и ты встречаешь его снова — ты со шваброй, он в галстуке. Он не узнаёт тебя. А потом узнаёт.
Можно было обидеться. Первый день — тот его голос, то «уберите её», — я слышала это в голове ещё раз. Обидно. Но — не очень. Я слышала такое и от людей, которые знали, кто я. Это не больнее.
А то, что он сказал сегодня, — без театра, без красивых слов, просто: я сказал глупость, нельзя так говорить про человека, — это дорого. За восемнадцать лет дорос не только до костюма, но и до этого.
Хорошо.
Я встала, взяла швабру и пошла на второй этаж. Там конференц-зал нужно было подготовить к двенадцати.
Пока я мыла, думала про должность. Специалист по внутреннему контролю. Документооборот, договора, юристы. Двадцать лет я читала договора и находила в них то, что там не должно быть. Это я умею.
Платят нормально — он так и сказал: нормально. Интересно, что значит нормально у них.
Подумаю. До конца недели — скажу.
А пока — пол сам себя не вымоет.
В пятницу, в конце смены, я зашла к Светлане Борисовне.
— Светлана Борисовна, — сказала я, — можно вас кое о чём спросить?
— Конечно, Галина Сергеевна, садитесь.
— Дмитрий Андреевич предложил мне должность специалиста по внутреннему контролю. Я хотела спросить — это реальная позиция? Не из вежливости?
Светлана Борисовна посмотрела на меня.
— Он вам предложил?
— Да.
— Лично?
— Лично.
Она помолчала.
— Галина Сергеевна, это реальная позиция. Там оклад сорок пять, плюс квартальные. Нина Романова уходит в декрет в январе. — Пауза. — Можно спросить, как вы с ним разговорились?
— Просто поговорили, — сказала я.
Светлана Борисовна смотрела на меня с выражением человека, который понял, что чего-то не понимает, и решил не углубляться.
— Ну что ж. Если предложил — значит, видит смысл. У вас какое образование?
— Юридическое. Плюс двадцать лет в следствии.
Она помолчала ещё дольше.
— Галина Сергеевна, честно говоря — вы зря сюда пришли уборщицей.
— Может быть, — сказала я. — Зато сейчас здесь чисто.
В понедельник я пришла в восемь утра, убрала вестибюль к девяти. В девять пять Соколов вошёл через тамбур. Увидел меня — я как раз убирала ведро.
— Думали? — спросил он.
— Думала, — сказала я.
— И?
Я поставила ведро.
— Дмитрий Андреевич, у меня есть условие.
— Слушаю.
— Не одно, два. Первое: если я прихожу на эту должность, то работаю как специалист, без скидок и без постоянного напоминания, что вы мне что-то должны. Вы ничего не должны — то дело давно закрыто.
— Согласен, — сказал он без паузы.
— Второе. Уборщицу, которую возьмут на моё место, — найдите хорошую. Не молодую, а хорошую. И пусть работает спокойно.
Он посмотрел на меня.
— Это… необычное условие.
— Я видела здесь многих, кто работает невидимо. Это не значит, что их нет.
Он молчал секунду.
— Договорились.
— Тогда — согласна.
Мы пожали руки. Его рукопожатие было крепкое, без лишних слов — мне это понравилось.
— Когда Нина уходит? — спросила я.
— Двадцатого января.
— Значит, у меня два месяца ввести её в курс по документам, пока она ещё здесь?
— Если захотите — да.
— Захочу. Лучше принять дела правильно, чем потом разгребать.
Он снова чуть улыбнулся — я уже начинала привыкать к этой его почти-улыбке.
— Знаете, — сказал он, — я думал о нашем разговоре всё выходные.
— И?
— Я думал: вы могли бы давно уйти. Когда я сказал то, что сказал в первый день. Просто уйти и не объяснять ничего.
— Мог бы любой, — сказала я.
— Но вы не ушли.
— Это моя работа. Мне за неё платят.
— Не только поэтому, — сказал он.
Я посмотрела на него.
— Не только поэтому, — согласилась я.
Он кивнул и пошёл к лифту. У дверей обернулся.
— Галина Сергеевна. То, что вы тогда сделали — в девяносто шестом. Я никогда не забывал. Просто не знал, как сказать это тому, кому надо.
— Вы только что сказали, — ответила я.
Лифт открылся, он вошёл. Двери закрылись.
Я подняла ведро и понесла в подсобку. Там поставила к стеллажу, сняла перчатки, умыла руки под краном.
Посмотрела на сломанный стул. Подумала: надо сказать, чтобы починили. Или выбросили и поставили нормальный — следующая уборщица тоже иногда будет здесь сидеть.
Потом пошла писать заявление о переводе.
За окном шёл снег — первый в этом году, мелкий, нерешительный. Ложился на мусорные баки и сразу таял.
Ноябрь.
Восемнадцать лет назад тоже был ноябрь.
Всё возвращается — только не туда, откуда ушло, а куда-то рядом. Чуть левее. Чуть теплее.
Я надела куртку и вышла на улицу. До автобуса — семь минут пешком. Снег таял на ладони, когда я протянула руку.
Ничего страшного.
Просто жизнь.
Вечером я позвонила Вере. Мы не разговаривали с лета — она обижалась, что я редко звоню, я знала, что обижается, и звонила ещё реже. Это у нас так давно, лет двадцать, наверное.
— Ну наконец-то, — сказала она вместо привет. — Я уже думала, ты в монастырь ушла.
— В монастырь поздно, — сказала я. — Там работы много.
— У тебя как?
— По-разному. — Я помолчала. — Вера, ты помнишь дело Соколова? Девяносто шестой год.
— Соколов… строительная компания?
— Да. Финансовый директор. Носов его подставил.
— Помню. Ты за него воевала. Ещё Харченко говорил, что ты лезешь не в своё.
— Говорил.
— А что Соколов?
— Он теперь директор того офисного центра, где я работаю. Пришёл месяц назад.
Вера замолчала на секунду.
— И?
— И ничего. Узнал. Поговорили. Предложил должность нормальную.
— Какую?
— Специалист по внутреннему контролю. Документооборот, договора.
— Галя, — сказала Вера, и в её голосе было то, что она всегда прячет за брюзжанием, — Галя, это хорошо.
— Я знаю.
— Ты согласилась?
— Согласилась.
— Слава богу. — Она, кажется, выдохнула. — А то я уже думала: так и будешь полы мыть до пенсии.
— Я и сейчас на пенсии, — напомнила я.
— Ты понимаешь, что я имею в виду.
Я понимала. Вера имела в виду, что она переживала, просто говорить об этом прямо не умела. Мы обе не умели — двадцать лет в следствии от этого не лечат, а иногда и усугубляют.
— Вера, — сказала я, — приходи в воскресенье. Я картошку запеку.
— Приду, — сказала она сразу, без раздумий. — Что принести?
— Ничего не надо.
— Принесу пирог. Не спорь.
— Хорошо.
Мы помолчали немного — так, как молчат люди, которым не обязательно говорить, чтобы быть рядом.
— Галя, — сказала Вера, — ты правильно тогда сделала. С Соколовым. Я всегда так думала.
— Я просто работала, — сказала я.
— Нет. — Вера была твёрдой. — Ты работала правильно. Это не одно и то же.
В воскресенье она пришла с пирогом — яблочным, в фольге, ещё тёплым. Мы сидели на кухне, пили чай, и за окном шёл снег — уже не тот нерешительный, первый, а настоящий, ноябрьский, плотный.
Я рассказала ей всё — про первый день, про «уберите поломойку», про подсобку, про разговор у лифта, про условия, которые я поставила.
Вера слушала молча, не перебивала. Это было на неё непохоже.
— Ты поставила условие про следующую уборщицу? — переспросила она.
— Да.
— Это ты зря, — сказала она.
— Почему?
— Потому что это не твоё дело. Ты договорилась о своём — и хорошо. Зачем про других?
Я подумала.
— Затем, что я там работала, — сказала я. — И я знаю, каково это — когда тебя не видят. Когда ты есть, а тебя как будто нет. Это неприятно, Вера. Даже если работа — полы мыть.
Вера помолчала.
— Он согласился?
— Да.
— Ну и ладно тогда, — сказала она.
Мы ели пирог. За окном снег уже лежал на подоконнике — тонким слоем, ровным.
— Галя, — сказала Вера, — ты знаешь, что ты всегда так? Всегда берёшь чужое на себя.
— Не всегда.
— Почти всегда. Ещё в прокуратуре. Помнишь, как ты за ту женщину ходила — ну, по делу о квартире, в девяносто восьмом? Она плакала в коридоре, а ты потом три часа с судьёй разговаривала, хотя это вообще не твоё дело было?
— Помню, — сказала я.
— Всё время берёшь лишнее.
— Наверное, — согласилась я. — Но если не брать — кто?
Вера ничего не ответила. Только долила мне чай.
Мы сидели до девяти вечера. Говорили про всякое — про её внуков, которые приезжали летом, про соседей, которые затеяли ремонт, про то, что зима в этом году ранняя. Обычный разговор, каких у нас было тысяча, и каждый — ни о чём особенном, и каждый — о самом главном.
Когда она уходила, в дверях остановилась.
— Галя. Это правильно — то, что ты согласилась. Не потому что он тебе должен или ты ему. А потому что ты там нужна. Ты умеешь читать бумаги так, как мало кто умеет.
— Посмотрим, — сказала я.
— Нечего смотреть. Я знаю.
Она ушла. Я закрыла дверь и постояла в прихожей.
За окном снег.
Двадцатого января — новое место. До тех пор — вестибюль, швабра, ведро. Ещё два месяца. Пусть будет чисто напоследок.
Я пошла на кухню, домыла чашки и легла спать.
Снилось мне что-то хорошее — я не запомнила что. Просто проснулась утром и подумала: хорошо.
Этого было достаточно.
