— …и поэтому я хочу поднять этот бокал за главную женщину в моей жизни! За мою маму!
Мама, с юбилеем тебя! Эта квартира, этот наш с Яськой уголок — это наш тебе подарок!
Мы очень старались!
Стакан с дешёвым игристым замер в моей руке на полпути ко рту.
Шум в ушах, который я принимала за галдеж полусотни чужих мне людей, набившихся в мою тридцатиметровую студию, вдруг превратился в идеальную, звенящую тишину.
Передо мной стоял Глеб. Мой муж.
Раскрасневшийся, довольный, с кр…нской улыбкой на лице. Он только что, прилюдно, подарил мою квартиру.
Ту самую, на первый взнос для которой я три года пахала как проклятая, забыв про сон и выходные.
***
— Ясь, ну ты чокнутая, — Полинка, моя единственная подруга, прихлебывала остывший кофе из бумажного стаканчика, сидя на перевернутом ведре из-под краски. — Ты хоть спишь когда-нибудь? У тебя круги под глазами уже с Садовое кольцо размером.
— Посплю на пенсии, в своем доме на колесах, где-нибудь на берегу океана, — буркнула я, не отрываясь от ноутбука. — Еще один проект закрою, и нам хватит на первый взнос. Понимаешь? Хватит!
Хватило. Через два месяца, после всех кругов ада с банками, риелторами и продавцами, мы стояли с Глебом в пустой бетонной коробке на двадцать третьем этаже нового человейника.
Пыль от сверлежки еще висела в воздухе, а из потолка сиротливо торчал провод с единственной лампочкой. Я разревелась. Прямо там, посреди голого бетона. От счастья.
— Мы сделали это, Глебушка! Сделали!
— Да, Яська, мы молодцы, — снисходительно похлопал меня по плечу муж. Он-то, конечно, тоже был «молодец». Его вкладом в наше общее дело были вечные «Ясь, закажи пиццу, а то есть охота» и «Ну что там, скоро наши денежки придут?».
Ремонт делали своими силами. Вернее, моими. Я клеила обои, я собирала из Икеи кухню, я до хрипоты торговалась с мужиками, укладывавшими ламинат. Глеб «осуществлял общее руководство». То есть лежал на надувном матрасе и давал ценные указания.
Но вот, все закончилось. Можно было выдохнуть и… отметить!
— Полька, в субботу жду! Только своих зову, посидим по-простому. Возьмем вина, я свою коронную лазанью забабахаю на новой плите. Ты, я, Глеб. Ну, может, еще пару ребят с моей бывшей работы.
— Яся, а как же «дорогая маменька»? — ехидно поинтересовалась подруга. — Неужто не удостоит своим визитом твою новую берлогу?
— Ой, даже не напоминай…
Но мироздание услышало Полинку. Вечером Глеб подошел ко мне с таким лицом, будто просил не почку продать, а как минимум мир спасти.
— Ясенька, тут такое дело… Деликатное.
— Говори уже, не тяни кота за причиндалы.
— У мамы же в воскресенье юбилей. Шестьдесят лет.
Я напряглась. Звоночек был не просто тревожным, он бил набатом.
— И? Поздравим в воскресенье. Съездим, цветы подарим.
— Ну понимаешь… она так расстроена. Говорит, денег нет отмечать, да и не хочет она ничего. Будет сидеть одна с отцом, чай с сушками пить. Ясь, у меня сердце кровью обливается!
— Глеб, к чему ты клонишь?
— А давай… давай ее к нам на новоселье позовем? И сделаем ей сюрприз! Она придет, а тут мы ее — раз! — и с юбилеем! А? Ну ей-богу, два в одном! И ей приятно, и нам стол второй раз не накрывать.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— То есть ты предлагаешь мое новоселье, которое я ждала три года, превратить в юбилей твоей мамы?
— Ну почему сразу «превратить»? Просто совместить! Мама — самый близкий человек! Ты же не хочешь ее обидеть, Ясь? Она так за нас «радовалась».
Последнее слово он сказал с таким нажимом, что я поняла — торг неуместен. Тамара Игнатьевна, моя свекровь, бывшая завуч, умела «радоваться» так, что хотелось удавиться. Ее «Я так рада за вас, деточки, что вы наконец-то в свою конурку переехали» до сих пор отдавалось в ушах.
— Ладно. Зови свою маму. Но только ее и отца. Моих друзей это не касается.
— Конечно, любимая! Ты у меня золото!
В субботу я встала в семь утра. Мариновала мясо, резала салаты, пекла тот самый торт «Наполеон» по прабабушкиному рецепту, с которым возиться нужно было целый день.
К четырем часам, когда должны были прийти мои друзья, я была выжата как лимон, но счастлива. Стол, пусть и сколоченный из двух разных, ломился. В бокалах играло вино. Мой дом. Мой праздник.
В четыре пятнадцать раздался звонок в дверь.
«Полинка, вечно опаздывает», — усмехнулась я, открывая.
На пороге стояла Зоя Игнатьевна, сестра свекрови, с громадным веником астр.
— А вот и мы! Ясюша, здравствуй! А где юбилярша наша?
Я остолбенела. За спиной Зои на площадке топтались еще человек десять незнакомой мне родни Глеба.
— Какая… юбилярша?
— Как какая? Тамарочка! Мы ей сюрприз! Глебушка же звал!
Глеб, падла, не просто позвал маму. Он обзвонил ВСЕХ ее сестер, племянников и троюродных кузин. Моя студия в тридцать квадратов за пять минут превратилась в филиал цыганского табора на вокзале.
— Яся, ну ты что, они же семья! — шипел мне на ухо Глеб, пока я пыталась найти на кухне еще хоть одну чистую тарелку. — Неудобно было отказать!
Мои друзья, пришедшие через полчаса, робко жались в коридоре. Их никто не замечал. Все внимание было приковано к Тамаре Игнатьевне, восседавшей на единственном приличном стуле, как на троне.
— Тамарочка, ну ты даешь! Такую хоромину отгрохали! — восхищалась какая-то тетка, бесцеремонно заглядывая в шкаф с моим бельем.
— Да уж, старались детки, — скромно потупляла взор свекровь. — Все для мамы.
Она даже не пыталась никого поправить. Она была хозяйкой. А я — прислугой.
— Девочка, принеси еще селедочки! — властно бросила мне Зоя Игнатьевна.
Я молча пошла на кухню. Внутри все клокотало. Полинка поймала меня у холодильника.
— Ясь, это что за шабаш? Ты почему молчишь?
— Сил нет, Поль. Просто нет сил.
— Ну-ну. Смотри, как бы они тебе на голову не сели.
И вот тогда Глеб встал со своим бокалом. И произнес ту самую речь.
Про «главную женщину», про «подарок». Я смотрела на него и видела не мужа, а чужого, скользкого типа, который только что продал меня со всеми потрохами за одобрение своей мамочки.
А Тамара Игнатьевна… Она сидела с выражением ледяного, всепрощающего спокойствия на лице. Она победила.
Она знала, что победит. Но она не знала меня.
— Что ты сказал? — мой голос прозвучал на удивление громко и четко. Галдеж стих. Все уставились на меня.
— Я говорю, спасибо маме… — начал было повторять Глеб, но я его перебила.
— Подарок, значит? Ты, нахлебник инфантильный, решил подарить то, на что я горбатилась три года?
— Яся, ты чего? — побагровел Глеб. — Не позорь меня перед родней!
— Позорю? Это ты меня опозорил! Ты превратил мой дом в проходной двор для твоего кодла! Ты вытер об меня ноги перед всеми!
— Ярослава, перестань! — подала голос Тамара Игнатьевна. — Не надо так с мужем разговаривать.
— А вы вообще молчите! — рявкнула я, поворачиваясь к ней. — Довольны, да? Получили свой юбилей втридорога? На чужом горбу в рай въехали? Так вот, спешу вас огорчить. Праздник окончен!
Я подошла к столу, схватила блюдо с лазаньей, над которой корпела полдня, и с размаху швырнула ее в мусорное ведро. Куски мяса и сыра разлетелись по свежевыкрашенной стене.
— Всем спасибо, все свободны! Вон из моего дома!
— Да как ты смеешь! — взвилась Зоя Игнатьевна.
— Смею! Потому что это МОЙ дом! Мои стены, мой пол, мой потолок! И даже вот эта лампочка — и та моя! А вы все — чужие здесь люди! На выход, я сказала!
Народ, ошарашенно хлопая глазами, попятился к двери. Кто-то что-то возмущенно бубнил, но громко возражать не решался.
— Глеб, ты остаешься, — ледяным тоном произнесла я, когда последний гость вывалился за порог.
Он стоял посреди разгромленной комнаты, бледный и растерянный.
— Яся, ты… ты сумасшедшая…
— Нет, Глеб. Я просто прозрела. Собирай свои манатки. У тебя час.
— Куда я пойду?
— К маме! В подарок! Она будет рада. А завтра мой адвокат свяжется с тобой по поводу раздела имущества. Эту квартиру мы будем пилить пополам. И долг по ипотеке тоже. Так что готовься, дорогой. Будешь выкупать мою долю. Каждую копейку, которую я вложила в твой «подарок».
Он что-то лепетал про «погорячилась», про «давай поговорим», но я его уже не слышала. Я открыла окно. В квартиру ворвался холодный ноябрьский воздух, выдувая остатки чужого праздника. Я достала из рюкзака Полинки припрятанную ею бутылку хорошего виски и две пластиковые стопки.
— Ну что, подруга, — сказала я, наливая до краев. — За новоселье?
Полинка хищно улыбнулась.
— За свободу, Яська. За свободу.
На следующий день я поменяла замки. Еще через день подала на развод.
Раздел квартиры был долгим и гнусным. Глеб с мамой пытались доказать в суде, что я «аморальная» и «неадекватная», но против банковских выписок, где черным по белому было видно, с чьей карты уходили все платежи, не попрешь.
Через полгода я сидела в своей, теперь уже полностью своей, студии. Ремонт был закончен.
На стене висела большая картина, закрывая пятно от лазаньи. Я пила утренний кофе и смотрела на просыпающийся город.
Мне было тридцать. Я была в ипотеке по уши.
И я была абсолютно, безгранично счастлива. Потому что иногда, чтобы построить свой дом, нужно сначала до основания разрушить чужой.
