Призыв был осенний.
Кольку забирали в конце октября. Уже подморозило. Лужи во дворе стояли хрустящие. Лес за деревней — голый, чёрный от дождей. Небо — низкое, серое.
Мать плакала. Отец молчал. Сестрёнка — ей было десять — держалась за рукав и не отпускала. У калитки собрались соседи. Пришёл дед Игнат — старый, с палкой, но пришёл. Пришла тётка Вера с пирожками. Пришёл дружок детства — Санька, с которым они всю жизнь: изба через дорогу, одна парта, одни сапоги на двоих.
— Ты там, Колька, это… — Санька мялся. — Ты пиши.
— Буду.
— И не пропадай.
— Не пропаду.
Автобус ждал у околицы. Старый, жёлтый. Из района пришёл — специально за призывниками. Таких, как Колька, набиралось трое со всей округи. Остальных разбирали раньше — кто в город уехал, кто по здоровью не прошёл, кто в колледже отсрочку получил.
Колька подошёл к матери. Обнял.
— Ты там, сынок… — она всхлипнула. — Держись. Возвращайся.
Отец стоял рядом. Молчал. Потом сунул руку в карман и протянул деньги — смятые, бумажные. Немного. Но все, что были.
— Купи себе… — сказал он и осёкся. И добавил: — Там видно будет.
Николай кивнул. Спрятал деньги. Подхватил вещмешок. И пошёл к автобусу.
Уже на ступеньке обернулся. Деревня стояла — притихшая, низкая, взъерошенная. Избы — как грибы, прижатые к земле. Печные дымы — столбами вверх. Лес — стеной по горизонту. Ни асфальта, ни фонарей, ни тротуаров. Только грязь, колеи, да изредка — тракторный след.
Всю жизнь он прожил здесь. Восемнадцать лет. И вот — уезжает. Впервые.
Дверь закрылась. Автобус тронулся.
Колька смотрел в окно. Деревня уплывала. Мать стояла и крестила вслед. Отец не махал — просто стоял.
А Колька ехал. В район. В военкомат. В жизнь, о которой ничего не знал.
До райцентра — четыре часа по грунтовке. Потом — поезд.
Колька никогда не видел поезда. То есть видел — по телевизору. Но вживую — никогда. В деревне железной дороги не было. До ближайшей станции — сто двадцать километров. Не наездишься.
Он зашёл в вагон — и растерялся. Полки. Лампы. Чужие люди. Всё качается, стучит, пахнет железом и углём. Он нашёл своё место — верхняя полка, у окна. Залез. Прижался лицом к стеклу.
Поезд тронулся. За окном поплыли леса. Поля. Деревни — чужие, незнакомые, больше, чем его, и меньше, и такие же, и совсем другие. Потом — город. Огни. Дома в пять этажей. Заводские трубы. Он смотрел не отрываясь.
Потом — ещё город. Ещё.
А потом — степь. Ровная. До горизонта. Он никогда не видел степи. Никогда не видел столько неба. Дома, в деревне, небо всегда было зажато между лесом и крышами. А здесь — от края до края. И облака — низкие, тяжёлые — катились по нему, как огромные корабли.
Он уснул под стук колёс.
На третьи сутки поезд пришёл на юг.
Колька вышел на перрон — и замер.
Воздух. Совсем другой. Густой. Тёплый. Пахнет чем-то незнакомым — сладким, пряным, солёным. Он не понимал, что это. Позже узнает: так пахнет море.
Их построили. Повели.
Город был — не такой, как он видел в пути. Здесь всё было другое. Белые дома. Черепичные крыши. Пальмы. Настоящие пальмы — прямо на улице. Он шёл и вертел головой.
А потом — оно.
Улица кончилась. Дома расступились. И впереди открылось море.
Колька остановился. Его толкнули в спину — «не задерживай». Он шагнул, ещё шаг. И опять остановился.
Море.
Оно было — огромное. Нет — ОГРОМНОЕ. До горизонта. До самого неба. И дальше. Он не видел, где кончается вода и начинается небо. Всё сливалось в одну сине-серую, живую, дышащую бесконечность.
Волны. Они шли издалека. Медленно. Тяжело. И разбивались о пирс с глухим ударом. И в этом ударе было что-то древнее. Что-то такое, чего он не знал и не понимал.
Он стоял и смотрел. Стоял и не мог дышать.
В деревне у них была река. Хорошая река — широкая, рыбная. Но она была тёплой, знакомой, покладистой. В ней купались с детства. Её знали до дна.
А это… Это было совсем другое. Живое. Огромное. Неподвластное.
— Эй, земляк, — окликнул кто-то из строя. — Ты чего?
— Море, — сказал Колька. И голос дрогнул. — Это же море.
— Ну море. Море как море. Чего встал-то?
— Я никогда… — он осёкся. — Я никогда его не видел.
И замолчал.
Их определили в береговую часть. Не флот — но рядом. Пограничники.
Первые дни Колька ходил как пьяный. От воздуха. От запаха. От того, что за окнами казармы — море.
Он просыпался рано. До подъёма. Выходил на плац. Смотрел. Солнце вставало из воды — огромное, красное, расплавленное. Он никогда не видел такого солнца. Дома оно вставало из-за леса — маленькое и неохотное.
Здесь всё было по-другому.
На построении он стоял и слушал прибой. На занятиях — отвечал невпопад, потому что в голове — море. Сержант злился. Товарищи посмеивались. А он не мог ничего с собой поделать.
Вечером, в часы отдыха, он уходил на пирс. Садился на край. Снимал сапоги. Опускал ноги в воду. И сидел. Иногда — один. Иногда — с кем-нибудь из таких же, как он, — деревенских, кто моря не видел.
Но те привыкли быстро. Через неделю. Через месяц. А он — нет.
— Ты чего, Колян? — спрашивали. — Влюбился, что ли?
— Не знаю, — говорил он. — Не могу объяснить.
И правда — не мог.
Он начал писать письма.
Матери. Отцу. Саньке. Сестрёнке.
«Мама, здесь море. Оно большое. Такого я никогда не видел. Солнце встаёт из воды. Вода солёная. Я попробовал. Здесь тепло. Пальмы растут. Я живу в казарме. Кормят хорошо. Не волнуйся».
Мать отвечала. Простыми словами. Про дрова. Про корову. Про то, что Санька женился. Про то, что дед Игнат помер — не дождался.
Колька читал письма. И деревня вставала перед глазами. Как будто и не уезжал. Как будто море — это сон, а настоящая жизнь — там. Избы. Печной дым. Лес.
Но выходил на пирс — и понимал: нет. Не сон. Вот оно. Настоящее. И оно его не отпускает.
Прошёл год.
Колька изменился. Возмужал. Раздался в плечах. Научился стрелять, бегать, подшивать подворотничок. Научился говорить с чужими людьми — не дичиться, не отводить глаза.
Но главное — он научился понимать море.
Различать его настроения. Утреннее — спокойное, гладкое. Дневное — с барашками, живое. Вечернее — задумчивое, тёмное, с алым отливом. Ночное — чёрное, страшное, с фосфорными огнями.
Он знал: когда чайки кричат тревожно — будет шторм. Когда море пахнет особенно сильно — к дождю. Когда вода уходит далеко от берега — жди волну.
Он полюбил море. И эта любовь была — как болезнь. Он не мог представить, что однажды вернётся туда, где его нет. Где только река. И лес. И тишина.
Однажды, перед дембелем, он сидел на пирсе. Закат. Море — красное, тяжёлое, как масло. Он смотрел и думал: «Скоро домой».
И вдруг понял: а что — домой? Туда, где асфальта нет. Где дороги — колеи в грязи. Где до ближайшего города — полдня на перекладных.
И ещё понял: он не может там жить. Не может — и всё. Потому что там нет моря.
Он испугался этой мысли. И одновременно — обрадовался.
Демобилизовался в ноябре.
Поезд шёл на север. За окном — степь сменялась лесами. Города — деревнями. Деревни — глухоманью.
На третий день он вышел на станции. Дальше — автобус. Потом — попутка. Потом — пешком.
Знакомая грунтовка. Знакомые колеи. Чёрный, мокрый снег. Лес — тот же. И небо — низкое, серое, давит к земле.
Вот и деревня. Избы. Печные дымы. Улица — грязь, как и два года назад. Те же собаки, те же заборы. Он шёл и думал: «Ничего не изменилось. Ничего».
Мать выбежала на крыльцо. Заплакала. Обняла — не достаёт до плеч.
Отец стоял в дверях. Молчал. Потом вышел. Протянул руку — большую, тяжёлую. Колька пожал. Они стояли и смотрели друг на друга.
— Ну, здорово, солдат, — сказал отец. И улыбнулся.
— Здорово, батя.
Вечером — гости. Санька с женой. Соседи. Тётка Вера — опять с пирогами.
Кольку расспрашивали про армию. Про море. Про юг.
— А море — оно какое? — спрашивала сестрёнка. — Большое?
— Большое, — говорил он. — Очень большое.
— Синее?
— Разное. Утром — серое. Днём — синее. Вечером — красное.
— А солёное?
— Солёное. Я пробовал.
— А киты там есть?
— Не видел.
— А акулы?
— Говорят, есть. Но далеко.
Слушали, открыв рты. А он смотрел на них — и чувствовал: не понимают. Слова — слышат. А что за этими словами стоит — не чувствуют. Не могут. Потому что сами не видели.
И он вдруг замолчал. Потому что понял: он теперь — чужой. Не плохой. Не хороший. Просто — другой.
Прошла неделя. Месяц.
Он помогал отцу. Чинил крышу. Пилил дрова. Ходил на реку — проверить лодку.
Но каждую ночь ему снилось море. Шум прибоя. Запах. Солнце, встающее из воды.
Он просыпался в темноте. Смотрел в потолок. И не мог уснуть.
Однажды он сказал матери:
— Мам. Я уеду.
— Куда?
— К морю.
Она молчала. Долго.
— Совсем?
— Совсем.
Она не спорила. Не плакала. Только спросила:
— Когда?
— Весной.
— Хорошо, — сказала она. — Только пиши.
— Буду.
Весной он уехал.
Снова автобус. Снова поезд. Но теперь — по-другому. Теперь он не смотрел в окно с открытым ртом. Теперь он ехал — домой. К морю. К себе.
Он устроился в том же городе. Сначала — грузчиком в порту. Потом — механиком. Потом — женился. Родились дети. Дом. Собака. Мандариновое дерево во дворе.
Каждое утро он выходил на берег. Смотрел на море. И улыбался.
Иногда — очень редко — он вспоминал деревню. Лес. Печной дым. Отца на крыльце. Мать с крестным знамением. И что-то сжималось в груди.
Но море звало сильнее.
Прошли годы.
Ему было под шестьдесят. Дети выросли. Жена умерла — тихо, во сне. Он остался один. Но не один — с морем.
Однажды он получил письмо. Из деревни. От сестры.
«Коля, приезжай. Батя помирает. Хочет тебя видеть».
Он собрался за час. Самолёт — поезд — автобус. Через двое суток он стоял на околице своей деревни.
Асфальта не было. Всё та же колея. Всё те же избы. Только ещё ниже. Ещё темнее. Лес подступил к самым огородам.
Он вошёл в дом. Отец лежал на печи. Маленький. Ссохшийся. Седой.
— Приехал, — сказал отец. Голос — шёпот.
— Приехал, батя.
— Ну, садись.
Он сел. Они молчали. Часы тикали. Печь потрескивала.
— Море твоё, — сказал отец. — Оно какое?
— Разное, — сказал Колька. — Но красивое. Очень.
— Покажи.
Колька полез в карман. Достал фотографию. Старую. Потёртую. Море на закате.
Отец взял. Смотрел долго. Моргал.
— Красивое, — сказал он наконец. — Жалко, не видел.
— Жалко, — согласился Колька.
Отец вернул фотографию. И спросил:
— Ты счастливый?
— Счастливый.
— Ну и хорошо. Ну и ладно.
К утру отец умер.
Колька похоронил его. Помянул. Раздал долги. Дом оставил сестре.
И уехал.
На этот раз — навсегда.
В поезде он смотрел в окно. Леса сменялись степями. Степи — морем.
И он думал: «Странная штука жизнь. Я родился там — а живу здесь. И здесь мой дом. И там мой дом. И оба — настоящие».
Поезд стучал. Море ждало.
И он возвращался. К себе.
