Я очнулась не от звука. Я очнулась от тишины. Она была такой глубокой и давящей, что, казалось, вытягивала из меня остатки жизни. В голове не было ни единой мысли, только плотный, вязкий туман, который словно приклеил меня к кровати. Я попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Они были чугунными. Несколько мгновений я просто существовала в этой чёрной бездне, не понимая, где заканчиваюсь я и начинается пустота вокруг. Страх пришёл не сразу. Сначала было недоумение. Я пыталась пошевелить пальцами ног, но сигнал от моего мозга, казалось, уходил в никуда, растворяясь в вате, которой было набито моё тело. Я хотела позвать на помощь, но язык прилип к нёбу, а горло словно залили горячим воском. У меня не было ни рук, ни ног, ни голоса. Только слух.
Где-то совсем рядом раздался звук. Мерный, пикающий, как метроном. Он отмерял моё дыхание, моё сердцебиение. Больничный монитор. Осознание пришло ударом под дых. Больница. Я в больнице. Но почему? В моей памяти зияла чёрная дыра. Последнее, что я помнила, — свою спальню, тяжёлые шторы и странную, неестественную улыбку моего мужа, Дарио. Я пыталась ухватиться за эту картинку, но она ускользала, как песок сквозь пальцы. И вдруг сквозь вакуум до меня донёсся запах. Тяжёлый, сладкий аромат духов. От этого запаха к горлу подкатила тошнота, а сознание пронзила ледяная игла узнавания. Рената. Моя младшая сестра. Она была здесь. Сердце забилось чаще, и монитор предательски пискнул громче, но я тут же заставила себя успокоиться. Я не знала почему, но какое-то животное чутьё кричало мне из глубины парализованного тела: «Не шевелись. Молчи. Не смей дышать».
— Ты опять забыл закрыть жалюзи, — раздался голос Ренаты. Он был резким, недовольным, совсем не таким, каким она разговаривала со мной раньше. В этом голосе не было ни капли горя или сострадания. Только холод и раздражение. — Если она очнётся, это спутает нам все планы, Дарио.
— Она не очнётся, — голос мужа прозвучал как выстрел. Сухой, жёсткий, лишённый всяких эмоций. — Врач сказал, что её мозг превратился в кашу. Если она и выживет, то всю оставшуюся жизнь будет пускать слюни и смотреть в одну точку.
Я почувствовала, как ледяная рука сжала мои внутренности. Нет, это неправда. Я слышу вас. Я всё понимаю. Я жива! Я хотела закричать, но из моего горла не вырвалось ни звука. Лишь тишина поглотила мой безмолвный вопль.
— Жаль, что страховка не покрывает «овощей», — цинично усмехнулась Рената. — Ты уверен, что та бумага, которую она подписала, имеет силу? Вдруг адвокаты докопаются?
Бумага. Какая бумага? Мой мозг лихорадочно заработал, перебирая обрывки воспоминаний. И я вспомнила. Вспомнила тот вечер, когда Дарио пришёл в нашу спальню с папкой в руках. Его улыбка была приторной, как патока, и от неё у меня мурашки побежали по коже.
«Подпиши это, дорогая. Это просто формальность. Нужно защитить дом от судебных исков, если вдруг с моим бизнесом что-то пойдёт не так».
Я тогда взяла документ, пробежала глазами по строчкам. Это была какая-то мутная доверенность на управление всеми моими активами, включая архитектурное бюро, которое я построила с нуля, без его помощи. Я отказалась. Сказала, что хочу сначала показать бумаги своему адвокату, Джулии. Как же он тогда разозлился. Впервые за десять лет брака я увидела в его глазах не любовь, а что-то тёмное, звериное.
— Не имеет силы? — Дарио зло рассмеялся. — Рената, я знаю, как подделывать подписи лучше, чем она сама расписывалась. Пока она тут валяется, я уже перевёл все ликвидные активы в офшоры. Осталось только подписать согласие на отключение от аппаратов. Но это мы сделаем без неё.
«Согласие на отключение». Эти слова прозвучали как приговор. Они собираются убить меня. Медленно, цинично, обставив всё как акт милосердия. Моя собственная сестра и мой муж. Люди, которым я доверяла больше всего на свете.
— А что с мальчишкой? — тихо спросила Рената, и в её голосе послышалось беспокойство.
Мальчишка. Эмилиано. Мой сын. Моё сердце, которое билось где-то за пределами этого бесполезного тела. Осознание того, что мой девятилетний ребёнок находится рядом с этими монстрами, вызвало во мне такую волну ярости и ужаса, что я впервые за долгое время почувствовала своё тело. Оно было словно налито свинцом, но я чувствовала его.
— Не называй его так, — резко оборвал её Дарио. — Он мой сын. И он — главная проблема. Старуха, мать Изабель, перед смертью составила завещание. Все её деньги, квартира в центре и счета переходят напрямую Эмилиано, минуя Изабель и меня. Но получить доступ к наследству он сможет только в восемнадцать лет, если Изабель, как его законный опекун, будет мертва. Ты понимаешь, что это значит?
— Что если Изабель умрёт, то ты получаешь полный контроль над деньгами мальчика до его совершеннолетия, — медленно произнесла Рената, словно пробуя эту мысль на вкус.
— Мы получаем, сестрёнка, — поправил её Дарио. — Мы получим контроль. Ты забыла о нашем уговоре? Ты помогаешь мне, я помогаю тебе. Твоему салону красоты нужны инвестиции, а моему бизнесу — свобода от этой истерички. Всё складывается идеально. Она сама виновата. Не надо было жадничать и прятать своё барахло за спинами адвокатов.
Истеричка. Он назвал меня истеричкой. Человек, ради которого я отказалась от карьеры в столице, которому я отдала свои лучшие годы, которому я родила сына. Я чувствовала, как по моей щеке, парализованной и бесчувственной, пытается скатиться слеза. Но даже на это у меня не было сил.
В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая только писком монитора. Я слышала их шаги, шорох одежды. А потом дверь открылась, и я услышала лёгкие, быстрые шаги. Эти шаги я узнала бы из тысячи. Моё сердце пропустило удар.
— Папа, тётя Рената, можно я посижу с мамой? — голос Эмилиано был тихим и каким-то недетским, серьёзным.
— Опять ты здесь? — в голосе Дарио послышалось плохо скрываемое раздражение. — Я же сказал тебе сидеть в машине с няней. Твоя мать тебя не слышит и не видит. Ты только мешаешь врачам.
— Но я хочу побыть с ней, — в его голосе зазвенели слёзы. — Пожалуйста, папа.
— О господи, да пусть посидит, Дарио, — вмешалась Рената. — Нам всё равно нужно к нотариусу, обсудить детали. Оставь мальчика, пусть поплачет над своим овощем. Может, быстрее сдохнет от его нытья.
Я слышала, как Дарио хмыкнул, и через мгновение дверь за ними закрылась. В палате остались только мы. Я и мой сын. Я чувствовала, как матрас прогнулся под его маленьким телом, когда он сел на край кровати. Его тёплая, чуть липкая от сладкой ваты ладошка легла на мою руку. От этого прикосновения по всему моему парализованному телу словно пробежал электрический разряд.
— Мама, — прошептал он. — Мамочка, это я, Эмилиано. Пожалуйста, если ты меня слышишь, сожми мою руку. Хоть чуть-чуть. Один разочек.
Я пыталась. Боже, как я старалась. Я концентрировала всю свою волю на указательном пальце, представляя, как мышцы сокращаются, как нервный импульс бежит от моего мозга к руке. Но ничего не происходило. Моя рука оставалась безжизненной и холодной. Я чувствовала тепло его ладони, но не могла ответить. Это было самой страшной пыткой.
Он заплакал. Тихо, беззвучно, совсем не так, как плачут обычные дети. Он плакал, как взрослый, который уже знает цену горю. Его слёзы капали на мою руку, и каждая капля обжигала меня сильнее кислоты.
— Мама, — он наклонился к самому моему уху, и я почувствовала его дыхание на своей коже. — Мама, я знаю, что ты живая. Я знаю. И я всё слышал. Сначала я не понял, а потом понял.
Его голос стал ещё тише, почти неслышным. Он говорил прямо мне в ухо, и каждое его слово впечатывалось в мой мозг, как клеймо.
— Мама, ты только не открывай глаза. Что бы ни случилось, не открывай глаза и не показывай, что ты нас слышишь. Папа ждёт твоей смерти.
Мир рухнул. Не раскололся, не треснул, а именно рухнул в бездну. Мой девятилетний сын, мой маленький рыцарь, только что спас мне жизнь и разбил мне сердце одновременно. Я хотела расплакаться, закричать, обнять его, но была вынуждена лежать, словно кукла, боясь даже дышать громче. Я не могла его подставить. Раз они готовы убить меня, то они не остановятся и перед ним.
В этот момент я услышала шаги в коридоре. Эмилиано тоже их услышал. Он быстро отстранился, вытер слёзы рукавом рубашки и громко, нарочито по-детски сказал:
— Мама, я тебе сейчас песенку спою, которую мы в школе учили. Про ёлочку. В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…
Его голос дрожал, срывался на высоких нотах, но он пел. Перед лицом опасности, мой маленький сын пел детскую песенку, чтобы спасти нас обоих. И в этот момент я поняла: я не имею права умирать. Я выберусь из этой комы, даже если мне придётся голыми руками выцарапывать себе путь обратно в мир. Ради него. Ради моего сына, который сейчас, стоя на краю пропасти, был сильнее и мудрее всех взрослых, что предали меня.
Дверь снова открылась, и я услышала, как Дарио с порога рявкнул:
— Хватит орать, чемпион. Иди в машину. Твоей матери нужен покой, если ты ещё не понял. Нам всем нужен покой от этого цирка.
Эмилиано замолчал. Я почувствовала, как его рука в последний раз сжала мою ладонь. Это было не просто прикосновение. Это была клятва. А потом он ушёл, и в палате снова воцарилась тишина. Но теперь эта тишина не была пустой. Она была наполнена яростью. Я лежала в темноте и слушала, как Дарио и Рената тихо обсуждают сроки, бумаги, деньги. Они говорили обо мне как о вещи, как о сломанном автомобиле, который пора сдавать в утиль.
— Нотариус будет завтра в десять утра, — сказала Рената, и я услышала, как она роется в своей сумочке. — Подпишем всё, и через неделю её не станет. Врач обещал помочь с заключением о безнадёжности. Это стоит кучу денег, так что твоя доля уменьшится.
— Плевать на деньги, — отрезал Дарио. — Мне нужна свобода. И мальчишка. Как только мы оформим опеку, мы сможем перевести его в закрытый пансион за границей. Там из него сделают человека. А ты, Изабель, — я почувствовала, как он склонился надо мной, и его горячее дыхание обожгло моё лицо, — ты всегда говорила, что я ни на что не гожусь. Посмотрим, кто теперь чего стоит. Ты спи, моя дорогая. Спи и не просыпайся. Вот твоё истинное предназначение.
Он поцеловал меня в лоб. Его губы были липкими и холодными. Поцелуй Иуды.
Я лежала, слушая, как они уходят, слушая, как их шаги затихают в коридоре. Остался только писк монитора и моё собственное сердце, которое колотилось где-то в груди, словно птица в клетке. Я не могла пошевелиться. Я не могла сказать ни слова. Но я знала правду. И я знала, что мой сын знает правду.
У меня была одна ночь. Одна ночь, чтобы найти в себе силы, чтобы выбраться из этой темницы. Я перестала пытаться кричать. Я перестала пытаться шевелиться. Я просто лежала и слушала своё дыхание, концентрируясь на нём, как на единственной нити, соединяющей меня с жизнью. А потом я начала считать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Где-то там, за стенами больницы, был мой сын, который ждал меня. И я должна была вернуться к нему. Чего бы мне это ни стоило.
Ночь тянулась бесконечно. Я слышала шаги медсестёр, далёкие разговоры, шум капельницы, которая мерно отсчитывала капли лекарства в мою вену. Каждый звук был острым, как бритва. Я прокручивала в голове всё, что услышала, собирая по крупицам картину предательства. Авария. Они говорили об аварии. Но я не помнила, чтобы я теряла управление машиной. Я вообще не помнила, чтобы я куда-то ехала. Последнее воспоминание — это Дарио с его фальшивой улыбкой и документом, который я не подписала. Неужели они подстроили аварию? Но как? Та мысль, что они пытались меня убить, ужалила меня изнутри, и монитор снова запищал быстрее. Мне пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы успокоиться. Спокойствие было моим единственным оружием.
Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты, часы, вечность. Но в какой-то момент я поняла, что темнота стала другой. Она перестала быть такой плотной. Я всё ещё не могла открыть глаза, но веки, казалось, уже не были такими тяжёлыми. Где-то на границе моего сознания замаячил серый, мутный свет. А вместе с ним вернулась надежда. Тихая, робкая, но она была. Я подумала об Эмилиано. О том, как он плакал. О том, как он просил меня не шевелиться. О том, как он пел мне песенку про ёлочку. И эта мысль стала для меня якорем. Я не имела права его подвести.
Первые лучи солнца пробились сквозь мои сомкнутые веки, и мир перестал быть кромешной тьмой. Он стал серым, мутным, но живым. В палате послышалось движение. Кто-то вошёл, поправил капельницу, проверил мониторы. Я лежала не шевелясь, как и велел мне сын. Я ждала своего часа, как хищник, затаившийся перед прыжком.
Медсестра — та самая, что дежурила прошлой ночью, — приблизилась к моей кровати и сделала вид, что меняет капельницу. А потом наклонилась ко мне и тихо, едва слышно прошептала:
— Ваш адвокат звонила. Она уже едет. Потерпите ещё немного.
Моё сердце подпрыгнуло. Господи. Джулия. Она всё знает. Она в пути. Эта медсестра была не просто сотрудницей больницы. Джулия подкупила её или как-то иначе обеспечила её поддержку. У меня появился союзник. Ещё один, помимо Эмилиано.
— Если вы меня слышите, моргните, — прошептала медсестра.
Я собрала всю свою волю в кулак и медленно, невероятным усилием, приоткрыла веки. Мир был размытым, свет резал глаза невыносимой болью, но я увидела её лицо — молодое, встревоженное, с добрыми глазами. Я моргнула. Один раз. Медленно. Она увидела это.
— Хорошо, — выдохнула она. — Очень хорошо. Тогда просто лежите и не подавайте виду. Ваш муж и ваша сестра скоро придут. Я скажу им, что у вас всё стабильно. Продержитесь ещё буквально час. Джулия будет здесь через час.
Она вышла, а через несколько минут я услышала уже знакомый стук каблуков и почувствовала запах духов. Рената вернулась. И теперь у меня была задача — продержаться до появления Джулии, не выдав себя ни звуком, ни движением, ни вздохом.
Рената плюхнулась в кресло у окна и, немного помолчав, вдруг заговорила сама с собой. Или со мной — она уже не понимала разницы.
— Ты всегда была любимицей. Всегда. Мать тебя обожала, отец тебя боготворил, учителя ставили тебя в пример. А я? Я всегда была «сестрой той самой Изабель». Ты хоть раз задумывалась, каково это — всю жизнь быть на вторых ролях?
Я слушала, и каждое её слово било меня наотмашь. Я помнила наше детство совсем иначе. Я помнила, как защищала её от дворовых мальчишек, как помогала ей с уроками, как отдавала ей свои карманные деньги, когда она хотела купить какую-то безделушку. Я помнила, как плакала вместе с ней, когда её бросил первый парень. Я думала, мы близки. Я думала, мы сёстры не только по крови, но и по духу. Как же я ошибалась.
— Ты думала, что ты лучше меня? — продолжала она шептать, и я чувствовала, как её слюна попадает мне на щёку. — Ты думала, что твоё архитектурное бюро, твой успешный муж, твой идеальный сын — это твоя заслуга? Ты просто оказалась в нужное время в нужном месте. Ты украла у меня эту жизнь. Дарио должен был быть моим. Ты знала это? Мы встречались до тебя. Всего пару месяцев, но он был влюблён в меня. А потом появилась ты, такая красивая, такая умная, такая талантливая. И он забыл меня. Забыл, словно меня и не существовало.
Моё сердце пропустило удар. Дарио и Рената? До меня? Я не знала этого. Дарио никогда не говорил, что был знаком с моей сестрой до нашей свадьбы. Он вообще говорил, что впервые увидел её на нашем первом свидании, когда она случайно зашла ко мне в гости. Случайно ли? Теперь я понимала, что вся моя жизнь с ним была построена на лжи. С самого первого дня.
Рената резко замолчала, и до меня донёсся звук набираемого на телефоне номера.
— Дарио! — почти закричала она, как только он ответил. — Ты где? Ты едешь?
Дарио что-то отвечал, но слов я разобрать не могла.
— Она пошевелила пальцем, Дарио! — Рената почти визжала. — Я видела это своими глазами! Она выходит из комы! Если она очнётся и расскажет всё своей адвокатше, нам конец! Ты понимаешь, что нам конец?!
Пауза.
— Какой ещё психолог? — переспросила Рената. — При чём здесь мальчишка? Дарио, послушай меня. Плевать на мальчишку. Если Изабель очнётся, никакой психолог нам не поможет. Нас посадят. За попытку убийства. Ты понимаешь это?
Попытка убийства. Значит, авария действительно была подстроена. Последние сомнения развеялись, как утренний туман. Мой муж и моя сестра пытались меня убить.
— Хорошо, — голос Ренаты стал тише и собраннее. — Я встречу нотариуса и задержу его насколько смогу. Но ты должен успеть. Если она очнётся при нотариусе, это будет катастрофа. Приезжай быстрее. И придумай что-нибудь с мальчишкой. Он слишком много знает.
Она бросила трубку и снова опустилась в кресло. От неё исходили волны страха и агрессии, смешанные в гремучий коктейль.
— Ну что, сестрёнка, — сказала она уже спокойнее, словно разговаривая сама с собой, — вот мы и доигрались. Знаешь, я ведь не хотела этого. Когда Дарио предложил план с аварией, я была против. Я говорила ему: «Давай просто обманем её, подделаем подпись на документах, переведём активы и разведёмся». Я не хотела тебя убивать. Но он убедил меня. Он сказал, что ты никогда не отдашь ему Эмилиано. А ему нужен был мальчик. Нужен был доступ к наследству твоей матери.
Я слушала, и внутри меня росла ледяная гора. Моя мать умерла два года назад от рака. Она оставила завещание, по которому всё её состояние — квартира в центре города, счета, драгоценности — переходили не мне, а Эмилиано. Она говорила мне тогда: «Изабель, я люблю тебя, но я не доверяю Дарио. Я видела, как он смотрит на мои вещи. Пусть деньги будут у внука. Когда он вырастет, он сможет ими распорядиться. А ты сможешь пользоваться ими как опекун, пока он несовершеннолетний». Я тогда обиделась на мать, посчитала её слова старческой подозрительностью. А она, как всегда, оказалась права.
— Если бы ты просто подписала ту доверенность, — продолжала бубнить Рената, — ничего бы этого не было. Мы бы перевели деньги, оформили бы развод, и ты бы осталась жива. Ты бы потеряла бизнес и деньги, но осталась бы жива. А теперь что? Теперь ты умрёшь, а мы будем свободны. И твой сын будет жить в закрытом пансионе где-нибудь в Швейцарии, пока не достигнет совершеннолетия. А когда он вырастет, он даже не вспомнит твоего лица.
Это было выше моих сил. Я почувствовала, как по моей щеке скатывается слеза. Она была горячей, обжигающей, и она выдавала меня с головой. Это была первая настоящая эмоция, которую моё парализованное тело смогло проявить за двенадцать дней. И Рената это заметила.
Она резко встала с кресла и подошла ко мне. Я почувствовала её руку на своём лице — она стёрла мою слезу своим пальцем и долго смотрела на него.
— Слёзы, — прошептала она потрясённо. — Ты плачешь. Ты действительно всё слышишь.
В этот момент дверь в палату открылась, и снова вошла та самая медсестра.
— Извините, но у пациентки назначена смена капельницы, — сказала она будничным тоном. — Вам придётся выйти на несколько минут.
— Я никуда не уйду, — отрезала Рената. — Я её сестра. Я имею право здесь находиться.
— Таковы правила больницы, — настаивала медсестра. — Процедура займёт не больше десяти минут. Пожалуйста, подождите в коридоре.
Рената заколебалась. Спорить с медперсоналом при свидетелях было для неё слишком рискованно. Любой конфликт мог привлечь ненужное внимание.
— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Я подожду снаружи. Но если что-то изменится, вы немедленно позовёте меня.
— Разумеется, — ответила медсестра, и я услышала, как дверь за Ренатой закрылась.
Медсестра быстро подошла и снова зашептала:
— Она уже подъезжает. Ещё буквально пятнадцать минут. Держитесь.
Она закончила с капельницей и вышла, и я услышала, как Рената фыркнула в коридоре и снова вошла в палату. Её каблуки простучали к тому самому креслу у окна. Она села и тяжело вздохнула.
— У тебя есть ещё немного времени, сестрёнка, — тихо сказала она. — А может, и меньше. Когда Дарио приедет, он решит, что делать дальше. Он умеет решать проблемы. Быстро и без лишних сантиментов.
Я лежала в своей темнице из плоти и слушала, как моя сестра тихо напевает какую-то мелодию. Мелодию из нашего детства. Колыбельную, которую нам пела мать перед сном. Это было настолько сюрреалистично, настолько жутко, что у меня волосы зашевелились на голове. Моя сестра, которая только что призналась в соучастии в покушении на мою жизнь, напевала колыбельную, сидя у моей постели.
Время тянулось бесконечно. Каждая минута была наполнена звоном тишины и моим собственным сердцебиением, которое я считала про себя, чтобы не сойти с ума. Я думала об Эмилиано. О том, как он плакал. О том, как он пел мне песенку про ёлочку. О том, как он позвонил Джулии, не побоявшись гнева отца. Мой маленький герой. Мой защитник. Если я выживу, я никогда больше не позволю никому причинить ему боль. Я никогда больше не буду слепой и доверчивой. Я выцарапаю нам новую жизнь, даже если для этого придётся идти по головам тех, кто нас предал.
И тут я услышала шаги. Тяжёлые, быстрые, решительные. Они эхом разносились по коридору, приближаясь с каждой секундой. Сердце моё рухнуло в пятки. Это был Дарио.
Дверь распахнулась, и я почувствовала, как в палату ворвался поток холодного воздуха.
— Ну и что у тебя за истерика? — рявкнул Дарио с порога. — Я ехал через весь город из-за какого-то пальца?
— Это не просто палец! — Рената вскочила с кресла. — Она плакала, Дарио! Я видела слезу! Она слышит нас! Она всё понимает!
— Чушь, — отрезал Дарио, но по его голосу я поняла, что он заколебался. — Врач сказал, что это невозможно. Её мозг слишком повреждён.
— Плевать, что сказал врач! — Рената почти кричала. — Я знаю, что я видела. И знаешь что? Мальчишка что-то ей говорил. Когда я выходила в коридор, медсестра сказала, что мальчишка просидел у неё полночи и что-то шептал ей на ухо.
Дарио замолчал. Я чувствовала, как он смотрит на меня. Я чувствовала его взгляд на своём лице — тяжёлый, оценивающий, холодный.
— Эмилиано, — медленно произнёс он, и в его голосе послышалась новая, тревожная нота. — Он сказал медсестре, что хочет позвонить адвокату матери. Откуда он узнал про адвоката?
— Вот и я о том же! — воскликнула Рената. — Если Изабель каким-то образом сумела подать ему знак, если она ему что-то сообщила, пока мы думали, что она в коме…
— Замолчи, — оборвал её Дарио. — Дай подумать.
Он подошёл ко мне. Я слышала его дыхание, чувствовала запах его одеколона — дорогого, терпкого, того самого, который я подарила ему на годовщину свадьбы. Он наклонился надо мной и взял мою руку. Его пальцы были холодными и влажными.
— Изабель, — сказал он громко и чётко, словно разговаривал с глухой, — если ты меня слышишь, сожми мою руку.
Я не шелохнулась. Ни единого мускула. Я лежала, словно восковая кукла, и молилась, чтобы он ничего не заметил.
— Видишь? — Дарио отпустил мою руку, и она безвольно упала на кровать. — Она пуста, как барабан. У тебя галлюцинации от стресса, Рената. Возьми себя в руки. Нотариус будет здесь через сорок минут. У нас нет времени на паранойю.
— Ты сам говорил, что рисковать нельзя, — пробормотала Рената, и я услышала, как она снова опускается в кресло. — Если она выживет, нам конец.
— Она не выживет, — холодно ответил Дарио. — Я договорился с врачом. Сегодня он подпишет заключение о безнадёжности. А дальше — дело техники. Отключение аппаратов оформят как врачебное решение. Никто ничего не заподозрит.
Я слушала их разговор, и внутри меня всё сжималось в ледяной ком. Они говорили о моей смерти как о решённом вопросе. Как о сделке, которую осталось только закрыть подписями.
— А мальчишка? — спросила Рената. — Ты уверен, что он ничего не знает?
— Он ребёнок, — отмахнулся Дарио. — Девять лет. Что он может знать? Даже если он что-то слышал, никто не воспримет его слова всерьёз. А когда всё закончится, я отправлю его в Швейцарию. Там из него сделают человека. Без этих вечных соплей и бабских истерик. Он вырастет нормальным мужиком, который будет ценить деньги, а не разводить розовые слюни, как его мать.
Розовые слюни. Значит, моя любовь, моя забота, моя нежность — это «розовые слюни». А его жестокость, его алчность, его предательство — это «нормальное мужское воспитание». Я почувствовала, как во мне закипает ярость. Она была горячей, обжигающей, и она растапливала ледяной панцирь, в который заковала меня кома.
— У нас проблема, — вдруг сказала Рената, и её голос стал тревожным. — В коридоре какие-то люди.
— Какие люди? — Дарио резко повернулся к двери.
— Я не знаю. Женщина в деловом костюме и с ней двое мужчин. Они идут сюда.
Я услышала шаги. Много шагов. Твёрдые, уверенные, быстрые. И я узнала этот ритм. Я узнала бы его из тысячи. Джулия.
— Это она, — выдохнула Рената, и её голос дрогнул. — Адвокатша. Та самая, про которую говорил мальчишка.
— Тихо, — прошипел Дарио. — Возьми себя в руки. Мы ничего не знаем. Мы просто заботимся о больной жене и сестре. Поняла?
Глава 2. Адвокат дьявола
Дверь открылась резко и широко, словно в палату ворвался порыв свежего ветра. Я услышала твёрдые, чеканные шаги — такие шаги бывают только у людей, которые привыкли входить в помещение не просителями, а хозяевами положения.
— Добрый день, господа, — голос Джулии прозвучал как удар хлыста. В нём не было ни приветливости, ни вежливого участия. Только сталь и холод. — Я адвокат Изабель. Меня зовут Джулия Витальевна. Полагаю, нам есть о чём поговорить. И да, я бы посоветовала вам отойти от пациентки. Прямо сейчас.
Я не видела её лица, но я могла представить его в мельчайших деталях. Острый подбородок, безупречная укладка, очки в тонкой золотой оправе и взгляд, способный просверлить дыру в бетонной стене. Мы дружили со студенческих лет, и я знала: когда Джулия говорит таким тоном, лучше не спорить.
— Кто вы такая? — рявкнул Дарио. В его голосе было возмущение пополам с плохо скрываемым страхом. — По какому праву вы врываетесь в палату? Моя жена в тяжёлом состоянии, и я запрещаю вам здесь находиться!
— Ваша жена? — Джулия сделала несколько шагов вперёд, и я услышала, как щёлкнул замок её портфеля. — Юридически — да, вы всё ещё её муж. Но есть нюанс. За день до аварии Изабель подала заявление о разводе. Вот копия. Можете ознакомиться.
В палате повисла гробовая тишина. Я слышала, как Дарио судорожно втянул воздух, словно ему внезапно перекрыли кислород. Заявление о разводе. Я вспомнила. Я действительно подала его. За день до того, как отказалась подписывать его доверенность. После того, как застала его за подделкой моей подписи на банковских документах. Я поехала к Джулии, и мы вместе составили заявление. Но я не думала, что она подаст его так быстро. Я вообще не думала, что это имеет значение теперь, когда моя жизнь висела на волоске. Но Джулия всё сделала правильно. Она всегда всё делала правильно.
— Что за чушь? — голос Дарио дрогнул. — Она не могла подать на развод. Она была со мной, дома. Она никуда не выезжала.
— У меня есть свидетель, — спокойно ответила Джулия. — Секретарь суда, который принял заявление лично от Изабель. Дата, время, подпись — всё зафиксировано. Так что, как видите, ваши супружеские права на принятие решений о жизни и здоровье моей клиентки, скажем так, находятся под вопросом. Особенно в свете того, что я сейчас здесь услышала.
— Вы ничего не слышали! — взвизгнула Рената. — Вы не имели права подслушивать! Это незаконно!
— А вы не имели права планировать убийство, — парировала Джулия, и её голос стал ещё холоднее, хотя, казалось, дальше уже некуда. — Но, как мы видим, это вас не остановило.
— Это клевета! — Дарио попытался перехватить инициативу. — Мы любим Изабель! Мы все эти дни дежурим у её постели! Мы молимся за неё!
— Молитесь? — Джулия усмехнулась. — Интересно, кому? Мамоне? Я слышала достаточно, чтобы составить полную картину. И поверьте, я позабочусь о том, чтобы эту картину увидели и следственные органы. А теперь — отойдите от кровати. Оба.
Я слышала, как Джулия подошла ближе. Её шаги были чёткими и размеренными. Затем я услышала ещё одни шаги — тяжёлые, мужские. И ещё одни.
— Позвольте представить, — произнесла Джулия тем же ледяным тоном. — Это майор Ковалёв, управление по борьбе с экономическими преступлениями. А это лейтенант Сазонов, уголовный розыск. Они будут присутствовать при нашей беседе.
В палате стало тихо-тихо. Так тихо, что я слышала, как бьётся сердце Ренаты — часто, испуганно, словно пойманная птичка. Или это моё сердце колотилось так громко? Нет, моё билось ровно и мощно. Впервые за двенадцать дней я почувствовала, что страх отступает. На его место приходило что-то другое. Чувство справедливости. Чувство неизбежного возмездия.
— Это какая-то ошибка, — пробормотал Дарио, и я услышала, как он отступает от моей кровати. — Мы ничего не делали. Мы просто ждали нотариуса, чтобы оформить документы на опеку над сыном. Это законно.
— Нотариуса? — переспросила Джулия. — Который должен был заверить документы о согласии Изабель на управление её активами? Той самой Изабель, которая находится в коме и не может выразить свою волю? Вы серьёзно сейчас пытаетесь убедить меня, что это законно?
— У нас есть её подпись, — тихо сказала Рената, и я услышала, как она роется в своей сумочке. — Вот. Доверенность. Она подписала её до аварии.
Шелест бумаги. Тишина. Затем усмешка Джулии — сухая, как выстрел.
— И вы хотите сказать, что Изабель подписала это? — Джулия сделала паузу. — Эта подпись — грубая подделка. Это видно невооружённым глазом. Более того, у меня есть оригиналы подписей Изабель на банковских документах за последние пять лет. Я готова передать их на графологическую экспертизу прямо сейчас. Майор Ковалёв, будьте добры, взгляните.
— Да, я вижу, — произнёс низкий мужской голос. — Подпись отличается. Сильно отличается. Лейтенант, зафиксируйте это.
— Это не мы! — закричал Дарио. — Это она сама подписала! Она была в стрессе, может быть, поэтому подпись другая! Вы не можете нас обвинять!
— Я пока никого не обвиняю, — холодно ответила Джулия. — Я просто собираю факты. И знаете, что интересно? Я подняла записи с камер наблюдения из вашего офиса, господин Дарио. За день до аварии Изабель была там. Она вошла в ваш кабинет, а через двадцать минут выбежала оттуда в слезах. Охрана подтвердила, что вы громко кричали друг на друга. Вы кричали, что она пожалеет о своём отказе. И знаете что ещё? Камеры в автосервисе, где обслуживался внедорожник Изабель, зафиксировали, как за два дня до аварии вы лично приезжали туда и разговаривали с механиком. О чём вы говорили, господин Дарио? О тормозной системе? О том, как сделать так, чтобы она отказала на крутом повороте?
Тишина. Такая глубокая, что я слышала, как капает лекарство в капельнице. Кап. Кап. Кап.
— Это ложь, — прошептал Дарио, но его голос звучал сломленно. — Я не был в автосервисе.
— У меня есть запись, — отрезала Джулия. — Лейтенант, пожалуйста, включите.
Я услышала звук включаемого ноутбука, потом короткий шум, а затем — голоса. Голос Дарио, искажённый микрофоном камеры наблюдения, но узнаваемый. «Тормоза должны отказать на спуске. Не сразу, а постепенно. Чтобы она не успела среагировать. Понял?»
Моё сердце сжалось в ледяной ком. Я помнила этот спуск. Дорога на Толуку. Крутой серпантин, обрыв слева, скала справа. Я ехала на встречу с потенциальным клиентом, и вдруг педаль тормоза провалилась в пол. Я нажимала на неё снова и снова, но машина только ускорялась. Последнее, что я помнила, — летящий навстречу каменный откос и дикий, животный крик. Мой собственный крик.
— Это не я! — заорал Дарио. — Это монтаж! Это подделка! Вы все сговорились!
— Сговорились? — Джулия повысила голос. — Следствие разберётся, кто с кем сговорился. А пока — майор, лейтенант, я прошу вас задержать этих людей для допроса. Основания более чем достаточные.
Я услышала, как защёлкнулись наручники. Звук был металлическим и окончательным. Рената закричала — тонко, истошно, словно её резали.
— Это всё он! — завопила она. — Это Дарио всё придумал! Я не хотела! Я была против! Он заставил меня! Он сказал, что убьёт меня, если я не помогу! Изабель, сестрёнка, прости меня! Прости!
— Заткнись, дура! — рявкнул Дарио. — Без адвоката ни слова!
— Ваше право, — спокойно ответил майор Ковалёв. — Но адвокат вам понадобится. И хороший. Потому что попытка убийства, мошенничество в особо крупном размере и подделка документов — это очень серьёзно. Очень.
Я слышала, как их выводят из палаты. Шаги, крики, ругань Дарио, плач Ренаты. Потом дверь закрылась, и всё стихло. Осталась только тишина и острый, режущий запах больничного антисептика.
Джулия подошла к моей кровати. Я чувствовала её присутствие — спокойное, уверенное, надёжное. Она взяла мою руку в свою и сжала её — крепко, но нежно.
— Изабель, — сказала она тихо, и в её голосе больше не было стали. Только тепло и тревога. — Если ты меня слышишь, дай мне знак. Я знаю, что ты слышишь. Эмилиано мне всё рассказал. Он позвонил мне вчера вечером с телефона медсестры. Он сказал, что ты сжала его руку. Это правда?
Я собрала все силы, которые у меня остались. Всё, что не забрали страх, боль и двенадцать дней беспомощности. И я сжала её руку. Слабо, едва заметно, но сжала.
Джулия всхлипнула. Я никогда раньше не слышала, чтобы она плакала. Ни на экзаменах в университете, когда её чуть не отчислили из-за дурацкой ошибки в документах. Ни на похоронах её отца, когда она стояла у гроба с каменным лицом. Ни на моей свадьбе, когда она говорила тост и желала мне счастья. А сейчас она всхлипнула.
— Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо. Тогда слушай меня внимательно. Твоему сыну ничего не угрожает. Он в безопасности. Я отправила за ним свою помощницу, она сейчас везёт его в мой офис. Дарио и Рената задержаны, и я сделаю всё, чтобы они больше никогда не вышли на свободу. Ты меня слышишь? Никогда.
Я снова сжала её руку. На этот раз чуть сильнее.
— Врач, который был в сговоре с Дарио, тоже задержан, — продолжала Джулия. — Медсестра, которая помогала нам, вызвала полицию ещё вчера, как только Эмилиано рассказал ей о том, что слышал. Мы просто ждали момента, чтобы взять их с поличным. С нотариусом, с документами, с их собственными признаниями, которые я записала на диктофон. Всё закончилось, Изабель. Ты слышишь? Всё закончилось.
Я не могла ответить словами, но слёзы снова потекли по моим щекам. Только теперь это были слёзы облегчения. Горячие, солёные, живые.
— Теперь о тебе, — Джулия наклонилась ближе. — Врачи говорят, что твоё состояние улучшается. Это чудо, но это так. Кома отступает. Функции мозга восстанавливаются. Тебе понадобится долгая реабилитация, но ты справишься. Ты всегда справлялась. А я буду рядом. И Эмилиано будет рядом. Мы вытащим тебя.
Она сделала паузу, и я услышала, как она улыбнулась — не глазами, а голосом, что было ещё более редким явлением, чем её слёзы.
— А знаешь, что сказал твой сын, когда я спросила его, откуда он узнал номер моего телефона? Он сказал, что ты заставила его выучить его наизусть. Ты сказала ему: «Если со мной что-то случится, позвони тёте Джулии». Ты помнишь это?
Я помнила. Это было полгода назад, когда Дарио впервые поднял на меня руку. Не сильно, всего лишь толкнул к стенке во время ссоры. Но я уже тогда почувствовала неладное. Я дала Эмилиано визитку Джулии и сказала: «Спрячь. И запомни номер. Если папа когда-нибудь сделает мне больно, позвони этой тёте». Я надеялась, что этого никогда не случится. Но материнское чутьё не подвело меня и тогда.
— Он умный мальчик, — продолжала Джулия. — Очень умный. И очень смелый. Ты вырастила настоящего мужчину, Изабель. Гордись собой.
Я снова сжала её руку. На этот раз мои пальцы слушались чуть лучше. Я чувствовала, как сила по капле возвращается в моё тело.
— А теперь отдыхай, — Джулия поправила одеяло и убрала прядь волос с моего лба. — Я позабочусь обо всём. О документах, о суде, о твоём бизнесе, о твоём сыне. Тебе нужно только одно — поправляться. Мы ждём тебя обратно.
Она отпустила мою руку и сделала шаг к двери, но остановилась.
— И да, Изабель. Когда ты очнёшься окончательно, я хочу услышать от тебя обещание. Обещай мне, что больше никогда не будешь такой доверчивой дурой. Это я тебе как адвокат говорю. И как подруга.
Я не могла улыбнуться — мышцы лица ещё не слушались, — но где-то внутри меня расцвела улыбка. Обещаю, Джулия. Обещаю.
Она вышла, и в палате снова стало тихо. Но теперь эта тишина была другой. Она была наполнена не страхом и предательством, а покоем и надеждой. Я лежала и слушала своё сердцебиение — ровное, спокойное, уверенное. Я чувствовала, как тепло разливается по моему телу, отвоёвывая у комы сантиметр за сантиметром. И впервые за двенадцать дней я поверила, что смогу жить дальше.
В коридоре послышались шаги — лёгкие, быстрые. Дверь приоткрылась, и я услышала шёпот медсестры:
— К вам посетитель. Маленький. Можно ему войти?
Я не могла ответить, но моё сердце подпрыгнуло так высоко, что монитор предательски пискнул.
— Мама! — голос Эмилиано ворвался в палату, как солнечный луч. — Мама, я здесь!
Я слышала, как он подбежал к кровати, как его маленькие ладошки схватили мою руку. Я чувствовала его тепло, его дыхание, его любовь.
— Мама, — прошептал он, — тётя Джулия сказала, что ты слышишь меня. Это правда? Ты слышишь?
Я сжала его руку. На этот раз — сильно. Так сильно, как только могла.
И я открыла глаза.
Глава 3. Пробуждение
Свет был невыносимо ярким. Белым, режущим, словно тысячи крошечных игл вонзились мне в глаза. Я зажмурилась, но даже сквозь сомкнутые веки он проникал в мой мозг, вызывая острую, пульсирующую боль где-то в затылке. Я попыталась поднять руку, чтобы заслониться, но мышцы не слушались. Рука лишь слабо дёрнулась, царапнув пальцами по грубой больничной простыне.
— Мама! — голос Эмилиано прозвучал где-то совсем рядом, и я почувствовала, как его маленькие ладони сжали моё лицо. — Мама, ты открыла глаза! Ты меня видишь?
Я попыталась сфокусироваться на его лице. Мутное пятно постепенно обретало очертания. Сначала я увидела вихры тёмных волос, потом — бледную кожу, а потом — его глаза. Красные, заплаканные, но сияющие такой радостью, что у меня перехватило дыхание.
— Мама, — прошептал он и уткнулся лицом в моё плечо. — Мамочка.
Я хотела обнять его. Хотела прижать к себе и никогда больше не отпускать. Но мои руки ещё не слушались по-настоящему. Я смогла лишь чуть приподнять ладонь и положить её на его затылок. Волосы у него были мягкие, тёплые, чуть влажные — то ли от пота, то ли от слёз.
— Тише, — прошептала Джулия, и я услышала, как она подошла ближе. — Не перегружай её. Она только что очнулась.
Я перевела взгляд на неё. Джулия стояла у изголовья кровати, и её лицо было непривычно бледным. Под глазами залегли тёмные круги — она явно не спала не одну ночь. Но уголки её губ подрагивали в сдержанной, почти незаметной улыбке.
— Джулия, — прохрипела я, и собственный голос показался мне чужим. Словно ржавый механизм, который не смазывали сто лет.
— Молчи пока, — она подошла и сжала моё плечо. — Береги силы. Врач сказал, что ты перенапрягла связки. Говорить можно, но понемногу.
Я обвела взглядом палату. Всё было как в тумане — белые стены, окно, за которым серое небо, капельница, мониторы. Но кресло у окна было пустым. Ни Ренаты, ни Дарио. Впервые за долгое время я была в безопасности.
— Где они? — прошептала я, и каждое слово давалось мне с ощутимым трудом.
— В изоляторе временного содержания, — сухо ответила Джулия. — Дарио и Рената арестованы. Им предъявлены обвинения по трём статьям. Попытка убийства, мошенничество в особо крупном размере и подделка документов.
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Внутри меня смешалось столько эмоций, что я сама не могла в них разобраться. Облегчение, горечь, злость, опустошение. Это были люди, с которыми я делила жизнь. Моя сестра, с которой мы выросли в одной комнате. Мой муж, которому я родила сына. И они хотели меня убить.
— Мама, — Эмилиано поднял голову и заглянул мне в лицо. — Ты будешь со мной, да? Ты больше не уйдёшь?
— Не уйду, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Никогда. Обещаю.
Он снова обнял меня, и я почувствовала, как по моим щекам текут слёзы. Только теперь я не боялась их показывать.
Дверь в палату открылась, и вошёл мужчина в белом халате — высокий, сутулый, с усталым лицом и ранней сединой на висках. Это был врач, но не тот, которого купил Дарио. Тот исчез, как только в больницу пришла полиция. Этот был новый, и его звали Аркадий Петрович.
— Изабель, рад видеть вас в сознании, — он улыбнулся мягкой, почти отеческой улыбкой. — Как вы себя чувствуете?
— Слабость, — прошептала я. — И голова болит.
— Это нормально, — он подошёл к монитору и проверил показатели. — Вы провели двенадцать дней в коме. Из них почти неделю — в глубокой фазе. То, что вы пришли в сознание и при этом сохранили когнитивные функции, — это просто чудо.
— Я слышала всё, — сказала я, и Аркадий Петрович удивлённо поднял бровь. — Я была парализована, но слышала каждое слово. Каждый звук.
— Такое бывает, — медленно произнёс он. — Это редкое состояние, которое называется «синдром запертого человека». Мозг функционирует, сознание сохраняется, но тело полностью парализовано. Вы не могли двигаться и говорить, но вы всё понимали.
— Это была пытка, — прошептала я.
Аркадий Петрович помолчал, глядя на меня с сочувствием, которое не требовало слов.
— Теперь самое главное — реабилитация, — сказал он через минуту. — Вам предстоит заново учиться ходить, управлять своим телом, возвращать мелкую моторику. Это займёт время. Возможно, месяцы. Но прогноз хороший. Очень хороший.
— Я справлюсь, — сказала я, и это были не просто слова. Это была клятва. Себе. Сыну. Тем, кто в меня верил.
Врач кивнул и вышел, оставив нас втроём. Джулия села в кресло у окна, скрестив ноги и положив на колени портфель, набитый документами.
— Я должна тебе кое-что рассказать, — она посмотрела на меня поверх очков. — О том, что я накопала, пока ты была без сознания.
— Рассказывай, — я сжала руку Эмилиано, который всё ещё сидел на краю моей кровати, не желая отходить ни на шаг.
— Дарио финансировал свои аферы через подставные фирмы. Три офшорные компании, зарегистрированные на Кипре, две фирмы-однодневки в Москве и одна строительная компания, которая существует только на бумаге. Через них он выводил деньги из твоего архитектурного бюро на протяжении последних полутора лет.
Я медленно вдохнула. Полтора года. Он воровал у меня полтора года, а я ничего не замечала. Я была так занята проектами, клиентами, воспитанием сына, что отдала финансовые вопросы в руки мужа. И он этим воспользовался.
— Сколько? — тихо спросила я.
— В общей сумме — около тридцати миллионов рублей, — Джулия открыла папку и пробежала глазами по цифрам. — Это только то, что я смогла отследить. Реальные цифры могут быть больше. Но и этого достаточно, чтобы он сел надолго. Плюс попытка убийства. Плюс подделка документов. Ему грозит от пятнадцати лет.
— А Ренате?
— Рената проходила как соучастница, — Джулия поморщилась. — Она не мозг операции, но она активно помогала. Присутствовала при разговорах, подписывала какие-то бумаги, пыталась воздействовать на тебя психологически. И она знала о плане с аварией. Знала и не сообщила в полицию. Это статья за недонесение плюс соучастие в мошенничестве. Ей грозит до десяти лет.
Я закрыла глаза. Десять лет. Моя младшая сестра проведёт десять лет в тюрьме. Та самая девочка, которой я заплетала косички. Та самая женщина, которая плакала на моей свадьбе и желала мне счастья.
— Я хочу с ней поговорить, — сказала я, и Джулия резко подняла бровь.
— Ты уверена? Это может быть тяжело.
— Я должна, — я открыла глаза и посмотрела на неё. — Я должна понять, почему она это сделала. Не для суда. Для себя.
Джулия кивнула, и я знала, что она всё устроит. Она всегда всё устраивала.
Эмилиано тихо сидел рядом, прижавшись к моему боку, и я чувствовала, как его маленькое сердце бьётся о мои рёбра. Он не задавал вопросов, не перебивал взрослых. Он просто был рядом, и это придавало мне сил больше, чем все лекарства вместе взятые.
Через два дня мне разрешили вставать. Это было самое трудное, что я делала в своей жизни. Труднее, чем защита диплома в архитектурном. Труднее, чем открытие собственного бюро. Труднее, чем роды.
Медсестра — та самая, что помогала Джулии, её звали Аня — подала мне ходунки и поддерживала под локоть, пока я пыталась оторвать спину от подушки. Ноги не слушались. Они были ватными, дрожащими, чужими. Я сделала один шаг, и меня повело в сторону.
— Спокойно, — Аня подхватила меня. — Не торопитесь. Мышцы атрофировались за время комы. Им нужно время, чтобы восстановиться.
Я стиснула зубы и сделала второй шаг. Третий. Четвёртый. Каждый давался с таким трудом, словно я шла по колено в вязком бетоне. Пот градом катился по лицу, ныли суставы, дрожали колени. Но я шла.
— Мама, ты идёшь! — Эмилиано сидел на стуле в коридоре и смотрел на меня сияющими глазами. — Ты идёшь сама!
Я улыбнулась ему, хотя улыбка больше походила на гримасу боли. Я шла. Медленно, шатко, неуверенно. Но я шла. И с каждым шагом я возвращала себе не просто способность ходить. Я возвращала себе свою жизнь.
На третий день после пробуждения Джулия принесла мне телефон. Мой собственный, который нашли в разбитой машине. Экран был треснут, но работал.
— Тут кое-что, что ты должна увидеть, — сказала она и включила запись.
Это было видео с камеры наблюдения в коридоре суда. Там стоял Дарио в наручниках, а рядом с ним — Рената. Она что-то кричала ему в лицо, брызгая слюной, а он смотрел на неё с таким презрением, что даже через экран мне стало холодно.
— Они начали топить друг друга на первом же допросе, — тихо сказала Джулия. — Дарио заявил, что Рената всё придумала. Рената заявила, что Дарио угрожал ей и заставлял помогать. Это классика. Крысы на тонущем корабле всегда грызут друг друга.
Я смотрела на экран и чувствовала, как во мне что-то перегорает. Это были не ненависть и не ярость. Скорее, горькое, опустошающее осознание. Эти двое разрушили не только мою жизнь, но и свои собственные. Ради денег. Ради жадности. Ради зависти.
— Можно мне встретиться с ней? — спросила я, не отрывая глаз от экрана.
— С Ренатой?
— Да.
Джулия помолчала, потом кивнула.
— Я организую. Это будет через неделю, когда ты окрепнешь. Следователь разрешит свидание в следственном изоляторе. Но я буду рядом.
— Хорошо, — сказала я и вернула ей телефон.
Через неделю я уже могла ходить без ходунков. Медленно, с палочкой, но сама. Врачи называли это потрясающим прогрессом, а я называла это жаждой жизни. Я должна была встать на ноги как можно быстрее. Ради сына. Ради себя. Ради того, чтобы посмотреть в глаза женщине, которая называла меня сестрой, а потом планировала мою смерть.
В день встречи с Ренатой я надела простую серую кофту и собрала волосы в хвост. Джулия заехала за мной в больницу, и мы поехали в следственный изолятор. Я молчала всю дорогу, глядя в окно на проплывающие мимо серые улицы, и думала о том, что скажу сестре. У меня не было заготовленной речи. Я хотела просто услышать её ответ. Один-единственный вопрос.
В комнате для свиданий было холодно и пахло хлоркой. Я села на железный стул, поставила палочку у стены и стала ждать. Через пять минут дверь открылась, и вошла Рената.
Она была бледной, как полотно. Волосы, которые она всегда так тщательно укладывала, теперь висели тусклыми прядями. Под глазами залегли чёрные круги. Она была без косметики, и без неё её лицо казалось постаревшим лет на десять. Она села напротив меня, и между нами лёг железный стол, исцарапанный сотнями чужих судеб.
— Пришла позлорадствовать? — хрипло спросила она.
— Нет, — я покачала головой. — Пришла спросить. Почему?
Рената долго смотрела на меня. В её глазах мелькали разные эмоции — злость, страх, что-то похожее на стыд, и снова злость.
— Почему? — она усмехнулась кривой, нехорошей усмешкой. — Ты действительно не понимаешь, Изабель? Ты всю жизнь была первой. Лучшей. Умницей. Любимицей. Мать боготворила тебя. Отец гордился тобой. У тебя было всё — талант, красота, успех. А я всегда была второй. Той, на которую показывали пальцем и говорили: «Это сестра той самой Изабель». Ты хоть раз задумывалась, каково это?
Я смотрела на неё и не узнавала. Передо мной сидел не тот человек, с которым я росла, смеялась, делилась секретами. Передо мной сидел чужой, злой, сломленный человек, который выстроил свою личность на зависти и обиде.
— Я защищала тебя, — тихо сказала я. — Всю жизнь. Когда мальчишки дразнили тебя в школе, я разбила нос тому хулигану. Когда тебя бросил парень, я сидела с тобой до утра и слушала, как ты плачешь. Когда ты хотела открыть свой салон, я дала тебе деньги. Первый взнос. Помнишь?
— Помню, — она опустила глаза. — И ненавидела тебя за это. За то, что ты такая великодушная. Такая добрая. Такая невыносимо правильная. Ты дала мне деньги из жалости, Изабель. Из чёртовой жалости. А я хотела не денег. Я хотела быть тобой.
Я почувствовала, как в горле встал ком. Это было не больно. Это было грустно. Бесконечно грустно.
— Ты не хотела быть мной, Рената, — сказала я, вставая. — Ты хотела уничтожить меня. И почти добилась этого.
Я взяла свою палочку и пошла к двери. Уже на пороге я остановилась — не оборачиваясь, чтобы она не видела моего лица.
— Я не прощаю тебя, — сказала я так тихо, что Рената едва расслышала. — Потому что прощать тут нечего. Но я больше не буду тратить на тебя свою жизнь. С меня хватит.
Я вышла, закрыла за собой дверь и, привалившись к стене, дала волю слезам. Я плакала не о потерянной сестре. Я плакала о том, что её никогда по-настоящему не существовало. Все эти годы рядом со мной была чужая женщина, которая лишь притворялась родной. И я не знала этого. Слишком доверяла. Слишком любила. Слишком верила.
Через две недели меня выписали. Эмилиано приехал за мной вместе с Джулией. Он держал в руках букет белых роз — моих любимых. Я вышла из больницы на своих ногах, опираясь на палочку лишь для страховки, и вдохнула холодный ноябрьский воздух. Он пах прелой листвой, бензином и свободой.
— Домой? — спросила Джулия, открывая дверь машины.
Я заколебалась. Дом. Тот самый дом, где Дарио планировал мою смерть. Где каждый угол был пропитан ложью и предательством. Я не могла туда вернуться. Пока не могла.
— Нет, — сказала я. — Поехали в офис. Я хочу посмотреть, что осталось от моего бюро.
Джулия кивнула, и мы поехали. В офисе было пусто и тихо. Сотрудники разбежались, узнав об аресте Дарио. Клиенты расторгли контракты. Помещение пахло пылью и одиночеством. Но когда я вошла в свой кабинет, увидела свой стол, свои чертежи, свои проекты, я поняла: это можно восстановить. Как и всё в моей жизни.
— Я начну сначала, — сказала я, проводя рукой по пыльной столешнице. — Заново. Всё заново.
Джулия стояла у двери и смотрела на меня с улыбкой, в которой смешались гордость и облегчение. Эмилиано держал меня за руку.
— А я помогу, — сказал он серьёзно. — Я уже взрослый. Я буду твоим помощником.
Я присела на корточки и обняла его. Крепко. До хруста. До слёз.
— Конечно, будешь, — прошептала я. — Ты уже спас меня, сынок. Ты мой главный помощник. Навсегда.
В тот вечер я не вернулась в дом, который делила с Дарио десять лет. Я сняла небольшую квартиру через дорогу от офиса — Джулия помогла. Мы с Эмилиано заказали пиццу и сидели на полу, потому что мебель ещё не привезли. За окном шумела вечерняя Москва, а у нас была тишина. Добрая, спокойная, наша собственная тишина.
Я смотрела на сына — он спал, свернувшись калачиком в спальном мешке, потому что кровать ещё не собрали. Смотрела и думала о том, что жизнь дала мне второй шанс. Я едва не потеряла всё — здоровье, свободу, сына. Но теперь я точно знала цену каждому дню. Каждому часу. Каждой минуте, проведённой с теми, кого любишь.
Глава 4. Приговор
Три месяца пролетели как один день. Они были наполнены работой, реабилитацией, бессонными ночами над восстановлением бизнеса и бесконечными встречами с Джулией, которая готовила меня к суду. Я училась заново держать карандаш, чтобы чертить проекты. Училась ходить без палочки — сначала по десять минут, потом по полчаса, потом целый день. Училась улыбаться, когда внутри ещё сидела горечь. И с каждым днём я становилась сильнее. Не той силой, которая была у меня раньше — наивной, доверчивой, беззащитной перед предательством. Другой силой. Той, что рождается только после того, как ты прошёл через ад и выбрался обратно.
Суд назначили на середину февраля. Москва была завалена серым, грязным снегом, небо висело низко, давило на плечи, но мне было почти спокойно. Я знала, что сегодня всё закончится. Сегодня или никогда.
Здание суда было старым, массивным, с высокими потолками и запахом казённых чернил. Я вошла в зал заседаний, опираясь на руку Джулии, хотя уже могла ходить без поддержки. Просто так было спокойнее. Эмилиано оставили дома с няней — я не хотела, чтобы он видел этот цирк. Он и так слишком много видел за свои девять лет.
Дарио и Ренату ввели через боковую дверь. Я не видела их с того самого дня в больнице, когда их уводили в наручниках. Дарио изменился — осунулся, постарел, под глазами залегли глубокие тени, а волосы на висках заметно поседели. Дорогой костюм, в котором он щеголял раньше, сменился на казённую серую робу. Он больше не был похож на успешного бизнесмена. Он был похож на человека, который проиграл всё.
Рената выглядела ещё хуже. Она похудела килограммов на десять, кожа стала землистого оттенка, а глаза — пустыми, как у сломанной куклы. Она не смотрела на меня. Вообще не поднимала глаз. Только теребила край своей робы и что-то беззвучно шептала губами. То ли молитву, то ли проклятие.
— Встать, суд идёт, — объявил пристав, и мы поднялись.
Судья — пожилая женщина с усталым лицом и тяжёлым взглядом поверх очков — заняла своё место. Я знала её по рассказам Джулии. Судья Галина Аркадьевна, гроза мошенников, женщина, которая за двадцать лет работы не вынесла ни одного оправдательного приговора по экономическим преступлениям. Джулия говорила, что это хороший знак.
— Слушается дело по обвинению гражданина Дарио Викторовича Соколова и гражданки Ренаты Андреевны Кузнецовой, — начала судья ровным, бесцветным голосом. — Статья сто пятьдесят девятая, часть четвёртая, мошенничество в особо крупном размере. Статья тридцать и сто пять, покушение на убийство. Статья триста двадцать седьмая, подделка документов.
Слова падали тяжело, как камни, и я чувствовала, как каждое из них отдаётся эхом где-то внутри меня. Покушение на убийство. Мошенничество. Подделка. И это всё — моя семья.
Прокурор — молодой мужчина в очках, с острым лицом и цепким взглядом — начал зачитывать обвинительное заключение. Он говорил долго, почти час, и с каждой минутой дело обрастало всё новыми и новыми подробностями, от которых у меня кровь стыла в жилах.
— Подсудимый Соколов в период с марта две тысячи двадцать третьего года по октябрь две тысячи двадцать третьего года систематически осуществлял перевод денежных средств с расчётных счетов архитектурного бюро, принадлежащего потерпевшей Изабель Соколовой, на счета подставных фирм, зарегистрированных на Кипре. Общая сумма похищенных средств составила тридцать два миллиона четыреста тысяч рублей.
Зал тихо загудел. Тридцать два миллиона. Это было больше, чем я думала. Почти всё, что я заработала за десять лет существования бюро.
— Кроме того, — продолжал прокурор, — подсудимый Соколов вступил в преступный сговор с подсудимой Кузнецовой с целью организации убийства потерпевшей для получения полного контроля над её активами и наследством несовершеннолетнего сына, Эмилиано Соколова. Следствием установлено, что подсудимый лично посетил автосервис, где было произведено умышленное повреждение тормозной системы автомобиля потерпевшей.
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Воспоминания об аварии снова накатили волной — визг тормозов, которые не сработали, летящий навстречу обрыв, дикий, животный страх. Я помнила это, и я знала, что не забуду никогда.
Потом наступила моя очередь давать показания. Джулия сжала мою руку и прошептала: «Ты справишься». Я встала и подошла к трибуне. Ноги дрожали, но я стояла твёрдо. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит лампа дневного света под потолком.
— Потерпевшая, расскажите суду о событиях, предшествовавших аварии, — попросил прокурор.
Я сглотнула и начала говорить. Сбивчиво, с паузами, но всё громче и увереннее с каждой фразой.
— За день до аварии мой муж, Дарио Соколов, попросил меня подписать доверенность на управление всеми моими активами. Он сказал, что это нужно для защиты бизнеса от судебных исков. Я отказалась. Я сказала, что хочу сначала показать документы своему адвокату. Тогда он разозлился. Он кричал на меня, говорил, что я ему не доверяю. А на следующий день у меня отказали тормоза.
— Вы утверждаете, что подсудимый угрожал вам?
— Не словами, — я покачала головой. — Но он смотрел на меня так, что я поняла: со мной может случиться что-то плохое. Я просто не думала, что это случится так скоро.
Прокурор кивнул и отошёл. Адвокаты обвиняемых — их было двое, оба наняты родственниками Дарио где-то на периферии, — пытались задавать каверзные вопросы, но Джулия мгновенно блокировала их апелляциями. Она сидела рядом со мной, прямая как струна, и каждое её возражение было точным, как удар скальпеля.
Потом настала очередь Дарио. Судья попросила его встать и дать показания, и я приготовилась к самому трудному — слушать его ложь.
— Я не признаю свою вину, — заявил он громко и чётко, словно репетировал эту фразу перед зеркалом. — Моя жена пострадала от несчастного случая. Автомобиль был старым, тормозная система могла отказать сама по себе. Я не имею к этому никакого отношения.
— А как вы объясните запись с камеры наблюдения в автосервисе? — сухо спросила судья. — Там зафиксирован ваш разговор с механиком, в котором вы обсуждаете неисправность тормозов.
— Это была плановая диагностика, — не моргнув глазом ответил Дарио. — Я заботился о безопасности жены. Механик подтвердил, что всё было в порядке. Кто-то другой мог повредить машину позже. Может быть, сама Изабель, чтобы подставить меня. У неё были любовники, она хотела уйти от меня, забрать сына и деньги. Это она всё подстроила!
Я смотрела на него и не узнавала. Человек, с которым я прожила десять лет, который обнимал меня по утрам и желал спокойной ночи, сейчас стоял и врал с таким лицом, будто сам верил в свои слова.
— У вас есть доказательства измены вашей жены? — уточнила судья.
— Я… я ищу, — замямлил Дарио. — Но я уверен, что они есть.
— То есть доказательств у вас нет, — судья поправила очки и что-то записала. — Ясно.
Допрос Ренаты был ещё более жалким. Она вышла к трибуне, шаркая ногами, и говорила так тихо, что судья несколько раз просила её повторить.
— Я не хотела, — прошептала Рената, и по её щекам потекли слёзы. — Это всё Дарио. Он сказал, что убьёт меня, если я не помогу. Он был одержим деньгами. Я боялась его. Я просто хотела выжить.
— Вы были в курсе плана покушения на убийство вашей сестры? — спросил прокурор.
— Я… я подозревала, — она опустила голову. — Но я не знала точно. Я думала, это просто разговоры. Я не думала, что он действительно это сделает.
— Подсудимая Кузнецова, — судья посмотрела на неё поверх очков, — у следствия есть запись вашего разговора с обвиняемым Соколовым в больничной палате за день до ареста. На этой записи вы обсуждаете планы по отключению потерпевшей от аппаратов жизнеобеспечения. Вы предлагали ускорить этот процесс. Это тоже «просто разговоры»?
Рената побледнела как полотно и замолчала. Её адвокат попытался что-то возразить, но судья отмахнулась.
Слушания длились ещё две недели. Вызывали свидетелей — механика из автосервиса, который на допросе раскололся и дал показания против Дарио, медсестру Аню, которая подтвердила факт сговора, врача, которого Дарио подкупил, чтобы тот подписал заключение о безнадёжности моего состояния. Каждый новый свидетель добавлял в дело новые детали, и картина преступления становилась всё более чёткой, всё более чудовищной.
В последний день заседаний слово дали мне — как потерпевшей. Я встала, держась за край трибуны, и обвела взглядом зал. Дарио смотрел на меня с ненавистью. Рената — с мольбой, словно надеялась, что я её прощу, что я попрошу суд о снисхождении.
— Я хочу сказать несколько слов, — начала я негромко. — Не о деньгах. Не о бизнесе. Не о том, что они пытались сделать со мной. Я хочу сказать о моём сыне.
Я сделала паузу, собираясь с мыслями.
— Моему сыну девять лет. Девять. И за последние месяцы он пережил то, что не переживают даже взрослые. Он слышал, как его отец и его тётя планируют убийство его матери. Он сидел у моей постели и плакал, думая, что я никогда не проснусь. Он набрался смелости и позвонил адвокату, рискуя собственной безопасностью. Он спас мне жизнь. И теперь я прошу суд только об одном — справедливости. Ради него.
Я повернулась к Дарио и посмотрела ему прямо в глаза. Он выдержал мой взгляд лишь пару секунд, а потом отвёл глаза в сторону.
— Ты спрашивал меня однажды, что такое розовые слюни, — сказала я тихо, почти шёпотом, но в тишине зала каждое слово было слышно отчётливо. — Любовь — это не слюни. Это ответственность. За ребёнка. За семью. За доверие, которое тебе дали. Ты не справился ни с чем. И теперь ответишь за это.
Я вернулась на своё место, и Джулия сжала мою руку. В зале стояла тишина. А потом судья объявила, что суд удаляется для вынесения приговора.
Мы ждали в коридоре больше трёх часов. Я сидела на жёсткой деревянной скамье, Джулия стояла у окна, не сводя глаз с двери, а адвокаты обвиняемых нервно мерили шагами коридор. И вот дверь открылась, и пристав объявил, что приговор готов.
Мы вернулись в зал. Судья Галина Аркадьевна встала и, поправив очки, начала зачитывать приговор.
— Руководствуясь статьями Уголовного кодекса Российской Федерации, суд постановляет: признать гражданина Соколова Дарио Викторовича виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьёй сто пятьдесят девятой часть четвёртой, статьёй тридцать и сто пятой, статьёй триста двадцать седьмой. Путём частичного сложения наказаний назначить ему лишение свободы сроком на шестнадцать лет с отбыванием наказания в колонии строгого режима.
Шестнадцать лет. Я медленно выдохнула. Дарио будет сидеть шестнадцать лет. Когда он выйдет, Эмилиано будет уже взрослым мужчиной.
— Признать гражданку Кузнецову Ренату Андреевну виновной в соучастии в мошенничестве и пособничестве в покушении на убийство, — продолжала судья. — Назначить ей наказание в виде лишения свободы сроком на восемь лет с отбыванием в колонии общего режима.
Рената зарыдала в голос. Её плечи тряслись, она уткнулась лицом в ладони и выла, как раненый зверь. Дарио стоял с каменным лицом, но я видела, как его побелевшие пальцы вцепились в скамью.
— Кроме того, суд удовлетворяет гражданский иск потерпевшей, — завершила судья. — С подсудимых взыскивается солидарно сумма причинённого материального ущерба в размере тридцати двух миллионов четырёхсот тысяч рублей. Имущество подсудимых, включая дом, в котором проживала семья, подлежит конфискации и реализации в счёт погашения ущерба.
Дом. Тот самый дом, в котором Дарио планировал мою смерть. В котором Рената пила со мной чай и улыбалась мне в лицо, а за спиной готовила предательство. Теперь он уйдёт с молотка, и это правильно.
— Заседание объявляю закрытым, — судья ударила молотком, и звук этот отдался во мне звоном колокола. Всё закончилось.
Когда Дарио уводили, он на мгновение остановился и повернул голову в мою сторону. Я ожидала увидеть ненависть, злобу, угрозу. Но в его глазах была только пустота. Абсолютная, чёрная пустота, словно он уже умер внутри, и только тело ещё продолжало существовать.
— Ты ещё пожалеешь, — прошептал он одними губами. — Сын мне этого не простит.
Я не ответила. Просто смотрела, как конвой уводит его из зала — в камеру, а оттуда в колонию. На шестнадцать лет. На целую жизнь без нас.
Рената уходила молча. Она тоже попыталась поймать мой взгляд, но я отвернулась. Я не хотела больше видеть её. Никогда. Я сдержала слово, которое дала себе в комнате для свиданий: я не трачу на неё свою жизнь.
На улице светило солнце. Февральское, холодное, но яркое. Я стояла на ступеньках суда, вдыхала морозный воздух и чувствовала, как с моих плеч падает груз. Огромный, многотонный груз, который я тащила на себе три месяца. А может быть, и дольше. Может быть, всю свою замужнюю жизнь.
— Ну что, — Джулия подошла сзади и накинула мне на плечи пальто, — поздравляю. Ты сделала это.
— Мы сделали это, — поправила я её. — Без тебя я бы не справилась.
— Это моя работа, — отмахнулась она.
— Нет, — я покачала головой. — Это дружба. А дружба — это не работа.
Джулия помолчала и вдруг улыбнулась — широко, открыто, так, как никогда не улыбалась раньше.
— Ладно, — сказала она. — Тогда с тебя ужин. Хороший. Не пицца на полу, а нормальный, в ресторане.
— Договорились, — я засмеялась. — Только дай мне время отмыть офис от пыли и нанять новых сотрудников. У меня планов на это бюро больше, чем у Дарио было подставных фирм.
— Вот это я и хотела услышать, — Джулия подмигнула и пошла к машине, а я ещё немного постояла на ступеньках, глядя на город.
Глава 5. Новая жизнь
Где-то там, в этом городе, была наша новая квартира — небольшая, но уютная, без единого следа прежней жизни. Где-то там ждал меня сын, который, наверное, уже замучил няню вопросами о том, когда вернётся мама. Где-то там был мой офис — пустой, пыльный, но всё ещё мой. И где-то там было будущее — неясное, непредсказуемое, но теперь наконец-то принадлежащее только мне.
Через неделю после суда я получила письмо. Бумажное, в белом конверте, без обратного адреса. Я вскрыла его за завтраком, пока Эмилиано доедал омлет, и замерла.
«Изабель. Я знаю, ты не простишь меня. Я сама не простила бы. Но я хочу, чтобы ты знала: я не желала тебе смерти. Я завидовала тебе, ненавидела тебя иногда, но смерти — нет. Дарио убедил меня, что всё будет иначе. Что мы просто переведём деньги и разведёмся. Что никто не пострадает. Я была дурой. Я боялась его. Я боялась остаться одна. Я боялась, что моя жизнь никогда не будет такой же успешной, как твоя. Теперь я понимаю, что у меня вообще больше не будет жизни. Сидеть восемь лет. Это целая вечность. Но я не прошу тебя ждать меня. Я просто хочу, чтобы ты знала: где-то там, глубоко внутри, я всё ещё помню, как мы были детьми. Как ты заплетала мне косички. Как ты защищала меня от хулиганов. Как ты плакала вместе со мной, когда меня бросил первый парень. Ты была хорошей сестрой. А я была плохой. Прости меня, если сможешь. Рената».
Я прочитала письмо дважды, потом сложила его и убрала в ящик стола. Не порвала, не выбросила в мусор, не сожгла. Просто убрала. Потому что простить — не значит забыть. Простить — значит отпустить. А я ещё не была готова отпустить. Может быть, через восемь лет. Может быть, никогда.
— Мама, что это? — спросил Эмилиано, заметив письмо.
— Ничего важного, — я улыбнулась и погладила его по голове. — Просто прошлое. А мы с тобой живём в настоящем. У нас есть дела поважнее. У тебя через месяц день рождения. Десять лет. Это юбилей.
— А можно я приглашу весь класс? — его глаза загорелись. — И тётю Джулию?
— Можно всех, — я обняла его и прижала к себе. — Ты можешь пригласить кого хочешь. Обещаю.
Он побежал в свою комнату — составлять список гостей, а я осталась сидеть за столом, глядя в окно на заснеженный двор. В этом дворе росли старые липы, которые весной, наверное, зацветут так, что запах будет слышен даже через закрытые окна. Я ещё не видела здесь весну. Я вообще много чего ещё не видела в этой новой жизни.
Я встала, подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на своё отражение. С экрана на меня смотрела женщина с короткой стрижкой — волосы пришлось обрезать после больницы, они были слишком слабыми и выпадали клочьями. Женщина с новыми морщинами вокруг глаз, с новым шрамом над бровью — его оставил осколок стекла во время аварии. Женщина с новым взглядом. Более жёстким, более трезвым, более взрослым.
Я провела рукой по шраму и улыбнулась своему отражению. Шрам не уродовал меня. Он был напоминанием. О том, что я выжила. О том, что я прошла через ад и вернулась обратно. О том, что у меня есть сын, подруга и целая жизнь впереди.
Телефон пискнул. Сообщение от Джулии: «Ты готова к завтрашней встрече с клиентом? Он серьёзный, с большим бюджетом. Хочет строить загородный комплекс в Подмосковье. Я сказала, что ты лучшая. Не подведи».
Я улыбнулась и набрала ответ: «Не подведу. Я теперь вообще никого не подвожу. Особенно себя».
Через минуту пришёл ответ: «Вот это правильный настрой. Жду в офисе в десять. И да, купи новые туфли. Те старые, в которых ты ходила на суд, — это ужас. Архитектор с таким вкусом не имеет права носить такие туфли».
Я засмеялась в голос. Джулия оставалась Джулией — даже после всего, что случилось, она не переставала меня критиковать. И за это я её и любила.
Эмилиано высунул голову из своей комнаты.
— Мам, ты чего смеёшься?
— Тётя Джулия сказала, что у меня плохие туфли.
— Они и правда старые, — он серьёзно кивнул. — Я давно хотел сказать, но стеснялся.
И мы засмеялись вместе — я и мой сын, в нашей новой квартире, в нашей новой жизни, в которой больше не было места предательству, зато было много места для смеха, любви и планов на будущее.
За окном шёл снег. Крупный, февральский, пушистый. Он заметал старые следы и готовил землю для новой весны. И я знала: эта весна будет нашей. Обязательно будет.
