Галина случайно нашла в куртке мужа черновик дарственной. Квартира, в которой они прожили семнадцать лет, предназначалась не их общему сыну. Она не закричала. Она позвонила юристу.
Галина нашла бумагу в среду. Не искала. Полезла в карман его куртки за ключами от гаража, а вытащила сложенный вчетверо лист.
Он был мятый, с загнутым уголком, и пах сигаретным дымом, хотя Виктор бросил курить два года назад. Или говорил, что бросил.
Она развернула лист у окна в прихожей, потому что свет там был лучше. Первые строчки прочитала быстро, не вдумываясь, как читают чужую рекламу. А потом вернулась к началу и прочитала ещё раз, медленно, водя пальцем по строчкам, как в детстве по букварю.
«Договор дарения квартиры». Их адрес. Полное имя Виктора. И два имени, которых она не знала: Артём Викторович и Полина Викторовна.
Пальцы стали холодными. Она сложила лист обратно вчетверо, точно по тем же сгибам, и положила в карман куртки. Ключи от гаража так и не достала.
Они жили в этой квартире семнадцать лет. Въехали, когда Галине было двадцать пять, а их сыну Лёше, первенцу, полтора года. Квартира была от бабушки Виктора: двушка на четвёртом этаже кирпичной хрущёвки, с видом на тополя и автобусную остановку.
Галина помнила, как красила стены в спальне сама, потому что на маляров не было денег. Валик был дешёвый, из поролона, и краска ложилась полосами. Виктор сказал тогда: ничего, под ковром не видно. Ковра они так и не купили.
Зато поменяли трубы. Поставили новую ванну. Переложили плитку на кухне: бежевую, с мелким цветочным рисунком. Галина выбирала её сорок минут в строительном магазине, пока Лёша висел на руке и просил пить.
И вот теперь эту квартиру, с этой плиткой, с этими стенами в полосу, с подоконником, на котором она семнадцать лет выращивала фиалки, Виктор собирался подарить. Не Лёше. Кому-то другому.
Артём и Полина. Викторовичи.
Она не стала спрашивать его в тот вечер. И на следующий день тоже. Виктор пришёл с работы, переоделся, сел ужинать. Борщ, хлеб, котлеты. Всё как всегда.
— Соль передай.
— Вот.
— Спасибо.
Галина смотрела, как он ест, как макает хлеб в бульон, как вытирает губы тыльной стороной ладони. Семнадцать лет она видела это каждый вечер. И ни разу не думала, что можно так хорошо знать человека и совсем его не знать.
Лёша сидел напротив, в наушниках, ковырял вилкой котлету. Ему было восемнадцать, он заканчивал школу и думал о поступлении. Высокий, нескладный, с отцовскими тёмными бровями, сросшимися на переносице. Он не замечал ничего. В его мире всё было в порядке: мать варит борщ, отец ест борщ, завтра контрольная по физике.
Галина убрала тарелки. Вымыла. Поставила сушиться. Потом вытерла стол, хотя он был чистый. И ещё раз вытерла.
На работе она сидела перед монитором и не могла сосредоточиться. Цифры в таблицах плыли. Она работала бухгалтером в строительной фирме уже девять лет, и ни разу за это время отчёты не вызывали у неё тошноту. А теперь вызывали. Не отчёты, конечно.
В обед она вышла на лестницу, где курили коллеги, хотя сама не курила, и набрала номер сестры.
— Лена, мне нужен юрист. Хороший.
— Что случилось?
— Потом расскажу. Есть кто-то?
— У Маринки на работе муж судился с застройщиком. Говорит, юрист нормальный. Скину номер.
— Скинь.
Галина убрала телефон и прижала ладони к перилам. Металл был холодный, и это почему-то помогало. Она стояла так минуту, может, две, пока снизу не поднялся кто-то из водителей и не посмотрел на неё с вежливым вопросом в глазах.
— Всё нормально, Саш. Голова.
— Анальгин есть в бардачке, если что.
— Спасибо.
Она вернулась за стол и открыла таблицу. Цифры всё ещё плыли.
Юриста звали Ирина Павловна. Невысокая женщина лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и привычкой щёлкать колпачком ручки во время разговора. Кабинет маленький, на третьем этаже здания рядом с почтой. На стене висел календарь за прошлый год, и Галину это почему-то успокоило: значит, не до красоты, значит, делом занимается.
— Расскажите, что у вас.
Галина рассказала. Коротко, без эмоций, как на работе отчитывалась перед директором. Квартира бабушки мужа. Наследство. Семнадцать лет проживания. Совместный ремонт. Сын восемнадцати лет. Бумага в кармане куртки: дарственная на двух неизвестных детей.
Ирина Павловна перестала щёлкать ручкой.
— Квартира оформлена на мужа?
— Да. Наследство по завещанию от его бабушки. Ещё до нашего брака.
— То есть это его личная собственность.
— Получается, да.
— Вы вкладывали в ремонт? Есть чеки, договоры с мастерами?
Галина задумалась. Чеки? Кто хранит чеки семнадцать лет? Но трубы меняли официально, через управляющую компанию. И плитку клал мастер, которому платили через расписку. Расписка, может быть, сохранилась. В той коробке из-под обуви, на антресолях, куда она складывала всё «на всякий случай».
— Возможно. Надо поискать.
— Ищите. А пока давайте разберёмся с главным. Подарить он может: это его собственность. Но есть нюансы.
Ирина Павловна достала блокнот и начала рисовать какую-то схему. Галина не всё понимала, но кое-что уловила: если квартира была существенно улучшена за счёт общих средств, её можно признать совместной собственностью. Для этого нужны доказательства. Те самые чеки, расписки, показания свидетелей, фотографии до и после ремонта.
— У вас есть фотографии квартиры до ремонта?
— Где-то были. На старом телефоне.
— Найдите. Всё, что можете. Чем больше, тем лучше.
Галина кивнула. Пальцы сами сжали ручку сумки на коленях.
— А если он уже подал документы? Если дарственная оформлена?
— Тогда оспариваем. Но лучше не дожидаться.
Вечером она полезла на антресоли. Виктор был на смене, ночной. Лёша сидел в своей комнате, готовился к экзамену. Из-за двери доносился голос какого-то видеоблогера, объясняющего интегралы.
Коробка из-под обуви стояла за чемоданом. Галина достала её, села на пол в коридоре и открыла. Внутри лежала вся их жизнь: свидетельство о рождении Лёши, гарантийный талон на стиральную машину, квитанция из роддома, рецепт от аллерголога, расписка.
Расписка. Она нашла её между открыткой с Восьмым марта и листовкой про вакцинацию. «Я, Журавлёв Пётр Андреевич, получил от Хромовой Галины Сергеевны 47 000 рублей за укладку плитки…» Дата: апрель 2014 года.
Сорок семь тысяч. Она тогда копила три месяца. Отказывала себе в новых сапогах, ходила в старых, с треснувшей подошвой, и подкладывала внутрь картонку.
Галина сфотографировала расписку на телефон. Потом достала из коробки ещё: квитанцию за трубы, акт от сантехника, даже бумажку из магазина, где покупали смеситель. Всё сфотографировала. Руки чуть дрожали, но она списала это на неудобную позу: сидеть на полу в сорок два года не так просто.
Потом убрала коробку обратно, задвинула чемодан и пошла на кухню. Заварила чай. Не пила. Просто сидела и смотрела, как пар поднимается от кружки.
Она не планировала подслушивать. Но Виктор разговаривал по телефону в ванной, а стены в хрущёвке тонкие. Галина стояла в коридоре с мокрыми после душа волосами и слышала каждое слово.
— Я разберусь, Оксана. Говорю тебе, разберусь. Квартира моя, я могу делать с ней что хочу. Да, и Полинке, и Артёмке. Обоим. Я же обещал.
Пауза. Он слушал что-то.
— Нет, Галька ничего не знает. И не узнает. Я тихо всё сделаю, через нотариуса. Месяц, максимум два.
Ещё пауза.
— Лёшке? Лёшка взрослый, сам заработает. А мои младшие маленькие ещё. Им нужнее.
Галина прижала полотенце к лицу и дышала в него. Не чтобы не заплакать. Чтобы не зайти в ванную и не сказать всё, что хотела сказать. Не сейчас. Не так.
«Мои младшие.» Он сказал «мои младшие», как будто Лёша не его. Как будто восемнадцать лет совместной жизни, бессонные ночи с коликами, первые шаги, первый класс, сломанная рука на физкультуре в шестом, все эти годы, когда она тянула дом, пока он «строил карьеру», можно просто отодвинуть в сторону.
Она ушла на кухню. Вытерла волосы. Достала телефон и написала Ирине Павловне: «Он планирует оформить в течение двух месяцев. Через нотариуса. Я слышала разговор».
Ответ пришёл через минуту: «Приходите завтра в десять. Будем действовать».
На следующий день Галина взяла отгул. Сказала на работе, что к врачу. В каком-то смысле не соврала.
Ирина Павловна разложила на столе бумаги и начала объяснять. Галина слушала внимательно, как не слушала никогда в жизни.
— Квартира получена мужем до брака по наследству. Формально это его личная собственность. Но. Вы семнадцать лет вкладывали средства и труд в улучшение этой квартиры. Трубы, сантехника, плитка, ремонт стен. У вас есть расписка, квитанции, акты. Можно запросить выписки из банка за те годы: если платили картой в строительных магазинах, следы остались.
— Я платила наличными. Почти всё.
— Расписка от мастера есть. Квитанция за трубы есть. Показания соседей, которые видели ремонт, тоже подойдут. Суд учитывает совокупность доказательств.
Ирина Павловна постучала ручкой по блокноту.
— Дальше. Вы можете подать иск о признании квартиры совместной собственностью на основании статьи 37 Семейного кодекса. Если суд признает, что стоимость квартиры существенно увеличилась за счёт ваших вложений, она становится общей. И тогда он не может распоряжаться ею единолично.
— А если суд не признает?
— Есть второй путь. Если он всё-таки оформит дарственную до решения суда, мы оспариваем сделку. Но лучше не ждать. Лучше подать иск и одновременно ходатайствовать о запрете на регистрационные действия с квартирой. Обеспечительные меры.
Галина сглотнула. Горло было сухое.
— Это значит суд.
— Да.
— С мужем.
— Да.
Она посмотрела в окно. За окном шёл дождь, мелкий, осенний, хотя на дворе стоял конец мая. Тополя за стеклом были мокрые и блестящие, как после слёз.
— Подавайте.
Она не сказала Виктору. Ни в тот день, ни через неделю. Жила как обычно: работа, магазин, ужин, стирка, Лёшины рубашки, Лёшины тетрадки, Лёшины тревоги перед экзаменами.
Виктор ничего не замечал. Он вообще мало что замечал в последние годы, если это не касалось его напрямую. Галина давно привыкла: он не спрашивал, как у неё дела, не видел новую причёску, не знал, что у неё болит колено после работы на корточках в огороде у мамы.
И она привыкла не ждать. Просто делала то, что нужно. Каждый день, без выходных, без благодарности, без вопроса «а тебе не тяжело?».
Но одно дело привыкнуть к невниманию. Другое, когда человек, с которым ты прожила полжизни, решает отдать крышу над твоей головой чужим детям. Потому что «Лёшка взрослый, сам заработает».
Лёше восемнадцать. Он ещё ни дня не работал. Он собирается поступать на бюджет и боится, что не наберёт баллы. У него прыщи на лбу и первая влюблённость, о которой он не рассказывает матери, но она знает: по тому, как он стал чаще менять футболки.
Взрослый. Конечно.
Ирина Павловна работала быстро. Через две недели Галина подписала исковое заявление. Ещё через три дня суд принял обеспечительные меры: запрет на любые регистрационные действия с квартирой до рассмотрения дела.
Виктор узнал через Росреестр. Пришёл домой в четверг, серый, с перекошенным лицом. Бросил куртку на пол, чего не делал никогда.
— Это ты?
Галина стояла у плиты. Помешивала рагу. Запах тушёных овощей и томатной пасты заполнял кухню.
— Что именно?
— Не прикидывайся. Квартиру заблокировали. Я не могу ничего оформить. Мне сказали, что есть иск. Твой иск.
Она поставила лопатку на подставку. Повернулась. Посмотрела ему в глаза. Он был на пятнадцать сантиметров выше, с широкими плечами и тяжёлым подбородком. Раньше этот подбородок казался ей надёжным. Теперь казался упрямым.
— Да. Мой.
— Ты с ума сошла? Это моя квартира. От бабушки. Ты вообще какое право имеешь?
— Право жены, которая семнадцать лет делала из этой квартиры жильё. Право матери, у которой сын здесь вырос. Право женщины, которая три месяца копила на плитку, пока ты покупал себе новый телефон.
Он открыл рот и закрыл. Потом снова открыл.
— Это наследство. Ты не имеешь на него права по закону.
— Имею. Статья тридцать семь Семейного кодекса. Если хочешь, могу объяснить. Но лучше спроси своего юриста. Если он у тебя есть.
Виктор ударил кулаком по дверному косяку. Не сильно, скорее для эффекта. Костяшки покраснели.
— Я для детей стараюсь. Для своих детей.
— Лёша тоже твой ребёнок. Или ты забыл?
Он не ответил. Ушёл в комнату. Дверь закрыл так, что зазвенела посуда в серванте.
Галина постояла минуту. Потом вернулась к рагу. Помешала. Попробовала. Посолила.
Лёша услышал. Не крик, но голоса через стену. Вышел из своей комнаты в наушниках на шее, с красными от учебника глазами.
— Мам, вы чё?
— Ничего. Папа устал.
— А почему он дверью хлопнул?
— Потому что устал, Лёш.
Он посмотрел на неё тем взглядом, каким дети смотрят, когда чувствуют, что врут, но не знают, как спросить правду. Потом кивнул и ушёл обратно.
Галина села за стол. Провела пальцем по плитке столешницы. Бежевая, с мелким цветочным рисунком. Десять лет назад она ползала на коленях, выравнивая швы, пока Виктор смотрел футбол в соседней комнате.
Десять лет. А он «для своих детей старается».
Суд назначили на сентябрь. Лето прошло странно: они жили в одной квартире, спали в одной комнате, ели за одним столом, и при этом между ними лежала пропасть шириной в исковое заявление.
Виктор пытался разговаривать. Несколько раз.
— Галь, давай по-нормальному. Забери иск. Я тебе дам денег, найдём тебе с Лёшкой что-нибудь. Однушку.
— Однушку.
— Ну да. Или комнату. В ипотеку возьмём.
Она чистила картошку над раковиной. Кожура падала в мойку тонкими лентами. Нож был тупой, и она давила сильнее, чем нужно.
— Ты предлагаешь мне уйти из квартиры, в которую я вложила всё, что у меня было, и купить комнату в ипотеку. В сорок два года. С сыном-студентом.
— Я же говорю, помогу.
— Как ты поможешь, Витя? Ты за семнадцать лет ни разу не заметил, что у меня сапоги с картонкой внутри. Какая помощь?
Он замолчал. Она продолжала чистить картошку. Лента кожуры оборвалась и упала в раковину с тихим шлепком.
— У Артёма астма. У Полины проблемы со школой. Им нужно нормальное жильё.
— А Лёше не нужно?
— Лёша здоровый парень. Поступит, общежитие дадут.
Она положила нож на стол. Медленно, аккуратно, параллельно краю.
— Уйди с кухни, Витя. Пожалуйста.
Он ушёл.
В июле позвонила женщина. Галина взяла трубку, думая, что это по работе, но голос был незнакомый. Молодой, нервный, с лёгкой хрипотцой.
— Галина Сергеевна? Это Оксана. Вы знаете, кто я.
Галина села на табуретку в коридоре. Ноги стали ватными.
— Знаю.
— Я хочу поговорить. Не ругаться, а поговорить. Можно?
— Говорите.
— Виктор обещал детям квартиру четыре года назад. Когда мы расстались. Это было вместо алиментов. Он сказал: я вам квартиру перепишу, когда дети подрастут. Артёмке тогда было шесть, Полинке три. Я поверила.
Галина молчала. В трубке шумело, как будто Оксана стояла на улице.
— Я не хочу с вами воевать. Мне нужно, чтобы он выполнил обещание. Дети не виноваты.
— Я тоже не виновата, Оксана.
— Я знаю.
Пауза. Длинная, тяжёлая.
— Он обманывал нас обеих, Галина Сергеевна. Вам говорил, что задерживается на работе. Мне говорил, что разведётся. Никому не сказал правду.
Галина прислонилась затылком к стене. Обои были шершавые, с мелким рельефом. Она помнила, как выбирала их в магазине: хотела гладкие, но гладких не было в нужном цвете.
— Я вам сочувствую. Правда. Но квартира, в которой я живу, это и мой дом тоже. Я его строила. Руками.
— Я понимаю.
— Тогда не просите меня отказаться от иска.
— Я не прошу. Я просто хотела, чтобы вы знали: дети ни при чём. Они даже не знают про квартиру.
Галина закрыла глаза.
— Сколько Артёму сейчас?
— Десять. Полинке семь.
— Алименты он платит?
— По суду. Минимум. Четырнадцать тысяч на двоих.
Четырнадцать тысяч. На двоих детей. Галина вспомнила, как сама считала копейки, когда Лёша был маленький, и Виктор приносил зарплату, из которой половина уходила неизвестно куда. Теперь она знала куда.
— Оксана, я не забираю иск. Но я не враг вашим детям. Если суд решит, что квартира общая, я готова обсуждать варианты. Не сейчас. После решения.
— Хорошо.
— До свидания.
Она положила трубку и долго сидела в коридоре. За стеной Лёша включил музыку. Что-то тихое, непонятное, с женским голосом. Галина не знала исполнительницу, но мелодия была грустная, и это совпало.
В августе Виктор нанял адвоката. Крупного мужчину с блестящей лысиной и дорогими ботинками. Галина видела его один раз, когда тот приезжал к ним домой забрать документы. Он посмотрел на неё сверху вниз и сказал:
— Мы будем отстаивать право собственности. Квартира получена по наследству, и никакие ремонты не меняют её правового статуса.
Галина ничего не ответила. Налила ему чай, который он не стал пить, и вышла на балкон.
Ирина Павловна по телефону сказала:
— Пусть отстаивает. У нас есть расписка, квитанции, фотографии квартиры до и после, показания соседки Валентины Михайловны, которая помнит, как вы с ней вместе таскали мешки со штукатуркой по лестнице. И есть банковская выписка за 2016 год, где видно, что вы переводили двадцать три тысячи мастеру по установке окон.
Галина не помнила про выписку. Это Ирина Павловна запросила сама.
— Ещё один момент. Ваш муж не платил коммунальные последние шесть лет. Платили вы. У нас есть квитанции с вашими данными. Суд это учтёт.
Шесть лет коммунальных платежей. Галина никогда не считала, сколько это в сумме. Теперь посчитала. Вышло больше четырёхсот тысяч.
Четыреста тысяч за право жить в квартире, которую муж собирался подарить другим.
Первое заседание прошло одиннадцатого сентября. Галина надела серый пиджак и чёрные брюки. Ирина Павловна встретила её у входа в суд с папкой документов толщиной в ладонь.
Зал был маленький, с казённым светом и стульями, на которых сидеть было неудобно. Виктор сел через проход. Рядом с ним, адвокат с лысиной. Они не посмотрели друг на друга.
Судья, женщина лет шестидесяти в очках с тонкой оправой, листала дело и задавала вопросы ровным голосом, как будто речь шла о ремонте дороги, а не о чьей-то жизни.
— Истица утверждает, что за время брака были произведены существенные улучшения спорного имущества. Представьте доказательства.
Ирина Павловна встала и начала раскладывать: расписка, квитанции, фотографии, банковская выписка, показания свидетелей. Каждый документ она называла спокойно, чётко, как перечисляют ингредиенты рецепта.
Адвокат Виктора возражал. Расписка не заверена нотариально. Квитанции не подтверждают, что оплачивала именно истица. Фотографии могли быть сделаны в любое время.
Ирина Павловна не спорила. Она доставала следующий документ. И следующий. И ещё один.
— У нас есть заключение оценщика о рыночной стоимости квартиры до и после ремонта. Разница составляет один миллион двести тысяч рублей. Согласно представленным документам, эти улучшения были произведены за счёт средств истицы.
Галина сидела прямо, сложив руки на коленях. Не потому что хотела выглядеть уверенной. Потому что если бы расслабилась, начала бы трястись.
Виктор смотрел перед собой. На его шее, чуть ниже уха, пульсировала жилка. Быстро, заметно. Он сжимал челюсть так, что желваки ходили под кожей.
Судья назначила следующее заседание через три недели.
В перерыве между заседаниями Виктор попытался поговорить ещё раз. Пришёл на кухню вечером, когда Лёша уже спал.
— Галь.
— Что?
— Ты понимаешь, что делаешь? Ты отбираешь у детей жильё.
— Я защищаю свой дом.
— Это мой дом.
— Это наш дом, Витя. Семнадцать лет. Ты хочешь отдать его людям, которых я даже не знала.
Он сел напротив. Лицо было усталое, с тёмными кругами под глазами. Она заметила, что он похудел. Рубашка висела на плечах.
— Я виноват перед ними. Понимаешь? Я не жил с ними. Не видел, как они росли. Не был рядом. Я хочу хоть что-то дать.
— За счёт нас.
— Я не знал, как по-другому.
Она смотрела на него и видела одновременно двух людей: того Витю, который двадцать лет назад носил её на руках по лестнице, потому что лифт не работал, и этого Виктора, который решил отдать их общую жизнь чужой семье без единого слова.
— Ты мог сказать мне. Четыре года назад, когда пообещал Оксане. Мог прийти и сказать: Галь, у меня есть дети, я хочу помочь им. Мы бы что-то придумали. Вместе.
— Ты бы не поняла.
— Откуда ты знаешь?
Он опустил голову. Тёр большими пальцами край стола. Взад-вперёд, взад-вперёд.
— Не знаю.
— Вот именно. Ты не спросил. Ты решил за всех. За меня, за Лёшу, за своих младших. Ты решил, что имеешь право. И не имеешь.
Она встала.
— Спокойной ночи, Витя.
Ушла в спальню. Легла. Не спала до трёх.
Второе заседание было жёстче. Адвокат Виктора вызвал свидетеля: бывшего коллегу Виктора, который подтвердил, что тот «всегда говорил, что квартира бабушкина и жена к ней отношения не имеет».
Ирина Павловна вызвала соседку Валентину Михайловну. Пожилая женщина в цветастом платке долго устраивалась на стуле и начала рассказывать.
— Галочка всё сама делала. Я помню, как они с Лёшенькой, ему тогда лет пять было, таскали мешки с цементом. Она на четвёртый этаж, без лифта. А Витя на работе был, или где он там был.
Судья уточнила:
— Вы можете указать конкретные виды работ, которые производились в квартире?
— Могу. Стены красили, трубы меняли, плитку на кухне клали, окна пластиковые ставили, ванну новую. Я всё видела, мы через стенку живём. Шум стоял три месяца. Я им ещё удлинитель давала, потому что у них розетка в коридоре сломалась.
Адвокат Виктора попытался поставить под сомнение показания: мол, свидетельница, пожилая женщина, может путать даты.
— Я, может, и пожилая, но память у меня получше вашей, молодой человек. Я помню, что плитку клали в апреле четырнадцатого, потому что у меня в том месяце внучка родилась, и я ещё переживала, что от шума она будет плохо спать.
В зале кто-то хмыкнул. Судья сделала запись.
Третье заседание длилось два часа. Судья выслушала обе стороны, изучила все документы, задала несколько вопросов Галине.
— Истица, поясните: ремонтные работы производились по вашей инициативе?
— По нашей общей. Мы оба жили в этой квартире. Трубы текли, стены осыпались, окна были деревянные, гнилые. Я предлагала ремонт, он соглашался. Но платила я, потому что у него «не было свободных денег».
Она сказала это без злости. Просто констатировала. Как цифры в годовом отчёте.
— Ответчик, вы подтверждаете, что ремонт производился?
— Подтверждаю, но это был текущий ремонт. Обычное содержание жилья.
Ирина Павловна поднялась.
— Ваша честь, замена труб, установка пластиковых окон и полная замена сантехники не являются текущим ремонтом. Это капитальные улучшения. Заключение оценщика подтверждает увеличение рыночной стоимости квартиры на миллион двести тысяч рублей. Это существенное увеличение по смыслу статьи тридцать семь Семейного кодекса.
Судья кивнула и объявила перерыв.
Решение зачитали через неделю. Галина стояла в коридоре суда, когда Ирина Павловна вышла с листами в руках.
— Признали совместной. Пятьдесят на пятьдесят.
Галина не закричала, не заплакала, не обняла юриста. Прислонилась к стене и выдохнула. Долго, медленно, как будто не дышала несколько месяцев.
— Он может обжаловать?
— Может. Но у него нет оснований. Доказательная база у нас крепкая.
— Спасибо.
— Это вы нашли расписку. И соседка ваша, золото.
Галина кивнула. В горле что-то стояло, плотное и горячее, и она сглотнула, но оно не ушло.
Домой она шла пешком. Четыре остановки на автобусе и через двор, мимо тополей и автобусной остановки. Те же тополя, что были видны из окна. Они выросли за семнадцать лет: были тонкие, а стали толстые, с корявой корой и гнёздами ворон в верхних ветках.
Виктора дома не было. На столе лежала записка: «Заберу вещи в субботу».
Почерк кривой, торопливый. Бумага, обычный тетрадный лист в клетку, вырванный из Лёшиной тетради. Она узнала тетрадь по обложке: зелёная, с загнутым уголком.
Галина поставила чайник. Достала кружку. Свою, белую, с маленьким сколом на ручке. Налила чай. Помешала ложкой, хотя пила без сахара.
Села у окна. За стеклом шёл дождь. Мелкий, тёплый, весенний, хотя на дворе был октябрь. Листья тополей, жёлтые и мокрые, прилипли к стеклу автобусной остановки внизу.
Она пила чай и смотрела, как капли сползают по стеклу.
Лёша пришёл из института в семь. Скинул кроссовки, прошёл на кухню, открыл холодильник.
— Мам, а где папа?
— Уехал.
— Куда?
— Не знаю, Лёш.
Он посмотрел на неё. Потом на записку на столе, которую она не убрала. Прочитал. Положил обратно.
— Это из-за суда?
— Ты знаешь?
— Мам, я не глухой. И интернет есть.
Он достал из холодильника сыр, хлеб, масло. Начал делать бутерброд. Движения были спокойные, точные, как будто он делал это каждый день. И делал.
— Мам, ты правильно сделала.
Она не ответила. Потому что если бы ответила, голос бы сломался.
— Я серьёзно. Он хотел нас кинуть. Ты не дала.
Он откусил бутерброд и ушёл к себе. В дверном проёме обернулся.
— Чай сделать?
— Уже есть.
— Ладно.
Дверь закрылась. Галина сидела за столом и держала кружку обеими руками. Чай давно остыл, но она не замечала.
На подоконнике стояли фиалки. Три горшка: два с фиолетовыми цветками, один с белыми. Белые распустились только вчера. Она поливала их каждое утро, ровно в семь, перед работой. Семнадцать лет подряд.
Завтра тоже польёт.
