Окна выходили на юг, к трем часам дня в гостиной становилось невыносимо светло. Свет заливал всё — пыль на полках, отпечатки пальцев на стеклянном столе, рыжие волосы Веры, когда она сидела в кресле с книгой. Она перестала замечать этот свет. Как перестают замечать собственное дыхание.
Лида вошла с пакетом яблок — красных, тугих, с восковым налётом. Положила на кухонный стол, заглянула в комнату.
— Спит?
Вера кивнула, не отрываясь от страницы. Девочка спала уже два с половиной часа. Это было хорошо. Это давало время. Время выдохнуть, допить остывший чай, почитать про чужую жизнь. Там всё имело смысл и заканчивалось вовремя.
— Пахнет чем-то, — Лида принюхалась. — Ты готовила?
— Кашу. Утром. Она не ела.
Лида помолчала. Сняла куртку, повесила на спинку стула. Жест хозяйский, привычный — она приходила часто, иногда без звонка. Вера перестала удивляться. Подруга заполняла собой пространство, не спрашивая разрешения.
— Слушай, — Лида села напротив, подвинула книгу, посмотрела на обложку. — Ты серьёзно весь день ребёнка не кормила?
Вера подняла голову. Медленно. Слова долетали до неё сквозь вату.
— Что?
— Я спрашиваю, — голос Лиды оставался ровным, но появилась металлическая нота. Вера узнавала её с закрытыми глазами. — Ты кормила её сегодня?
— Она спит.
— Она спит два с половиной часа. — Лида откинулась на спинку. — Вера. Маленькие дети так долго не спят, если не наелись или не больны. Где её смесь?
— На полке.
Лида встала, прошла на кухню. Вера слышала, как открывается шкафчик, звенит банка, шуршит пакет. Шаги назад. Подруга стоит в дверях с банкой в руке.
— Она почти пустая.
— Да, — сказала Вера. — Я знаю.
— Ты знаешь. — Лида не повышала голос. Никогда. В этом было что-то страшное. — Ты знаешь, что смесь закончилась. Ты знаешь, что ребёнок не ел. Что ты делала весь день?
Читала. Книгу, где женщина уезжает от мужа в другой город. Оставляет всё и уезжает. Решение было простым в тексте. Правильным. Вера читала и представляла, как закрывает дверь. Спускается по лестнице. Садится в поезд. Воздух за окном становится другим — морским, солёным, пахнущим свободой.
Она не сказала этого Лиде. Сказала другое:
— Я устала.
— Это не ответ.
— Какой ответ ты хочешь услышать? — Вера закрыла книгу, положила на колени. В голосе не было злости. Только усталость. Она оседала на дне голосовых связок, делала звук плоским. — Что я плохая мать? Что не справляюсь? Я знаю. Я и так знаю.
Лида села обратно. Положила банку на стол. Коснулась руки Веры — быстро, будто проверяла, тёплая ли. Рука оказалась холодной.
— Я не это имела в виду.
— Ты имела в виду именно это. — Вера улыбнулась. Криво, неживо. — Ты пришла и увидела: я сижу, ребёнок голодный. Ты права. Я весь день сидела. Даже не подошла к окну. Смотрела в книгу, и мне было… — она запнулась. — Мне было всё равно. Внутри пустота. Такая тихая, что я сама себя не слышу.
Лида молчала. Умела молчать — наверное, это держало их вместе. В тишине слышно, как за стеной тикают старые часы. Часы достались Вере от бабушки, вечно отставали на семь минут. Она переводила стрелки каждый день. Они снова отставали. Семь минут, которые она никогда не догоняла.
— Она проснулась, — сказала Лида.
Вера прислушалась. Из спальни доносилось кряхтенье, потом тонкий, требовательный плач. Тело отреагировало раньше сознания — Вера встала. Но не пошла в комнату. Застыла в дверях.
— Я не могу, — сказала она. Не оборачиваясь. — Я знаю, что должна. Что это мой ребёнок. Что она нуждается во мне. Но я стою здесь и не могу сделать шаг.
— Тебе нужен врач, — тихо сказала Лида.
— Врач. — Вера усмехнулась. — Ты думаешь, я не знаю? Я знаю. У меня нет сил дойти до врача. До магазина за смесью. Подойти к кроватке.
Плач стал громче. Бил о стены, о стеклянный стол, о книгу в кресле. Вера смотрела в коридор — тёмный даже при свете дня. Ей казалось, она стоит на краю. За ним нет ничего. Темнота и тишина. Это пугало. Но пугало сильнее: ей хотелось туда шагнуть.
Лида поднялась. Прошла мимо Веры, не коснувшись плеча. Сделала то, что Вера не могла. Пошла в спальню. Через минуту плач стих. Вера услышала голос Лиды — ровный, успокаивающий. Таким Вера тоже когда-то умела говорить.
Она вернулась на кухню. Села за стол, положила голову на руки. Спиной чувствовала свет из окна. Агрессивный, злой. Он напоминал: день идёт. Надо жить. Смесь закончилась. Ребёнок голоден.
Лида вышла из спальни с девочкой на руках. Дочка успокоилась, но глаза смотрели настороженно. На мать. В этом взгляде не было узнавания. Любопытство. Как к незнакомому предмету.
— Я схожу за смесью, — сказала Лида. — Магазин работает?
— Работает.
— Ты сможешь подержать её двадцать минут?
Вера подняла голову. Посмотрела на дочку. Маленькую, тёплую, пахнущую молоком и сном. Как можно держать эту жизнь в руках и не чувствовать ничего? Как смотреть в глаза собственного ребёнка и видеть чужого?
— Я попробую.
Лида передала ей девочку. Вера взяла — руки помнили. Как правильно. Как поддерживать головку. Как прижимать к себе. Дочка уткнулась носом в шею, затихла. От неё пахло родным. Забытым.
— Я быстро, — сказала Лида. Уже стояла в прихожей, натягивала сапоги. — Если что — звони.
Вера кивнула. Девочка шевелилась, искала грудь. Вера покачала её, заходила по комнате. Шаги стали автоматическими: два вперёд, два назад. Считала шаги, чтобы не думать. Двадцать восемь от стены до стены. Двадцать восемь.
— Мам, — сказала дочка. Не умела говорить. Но Вера услышала это — не слово, потребность. Она села в кресло, положила девочку на колени. Та смотрела серьёзно, требовательно. И вдруг Вере показалось: она видит в этих глазах своё отражение. Прежнее. Когда она ещё умела любить.
Слёзы потекли сами. Тихо, без всхлипов. Она не вытирала их. Девочка нахмурилась, протянула ручку и коснулась её щеки. Прикосновение невесомое, почти случайное. Без осуждения, без просьбы. Простое прикосновение человека, который не умеет говорить, но всё понимает.
— Я люблю тебя, — прошептала Вера. — Я тебя люблю. Очень. Ты не представляешь, как я тебя люблю.
Девочка улыбнулась. Беззубой, неумелой улыбкой. Когда не знаешь, что ещё сделать. Улыбнулась и зажмурилась.
Вера сидела в кресле, обнимая дочь. Пустота внутри не ушла. Всё ещё была там, на дне, тупая и тёплая. Но поверх пустоты лежала маленькая улыбка. Её вес оказался больше.
Лида вернулась через пятнадцать минут. Сняла сапоги в прихожей, заглянула в комнату. Увидела Веру с ребёнком — обе молчали, смотрели друг на друга.
— Я купила, — сказала Лида, поднимая пакет. — Приготовить?
— Да. — Вера подняла глаза. — Спасибо.
Лида кивнула, прошла на кухню. Вера слышала, как гремит кастрюля, льётся вода, заваривается смесь. Обычные звуки. Когда-то важные. Она смотрела на дочку, которая снова засыпала у неё на руках. Впервые за долгое время тело не казалось чужим.
Через час, когда девочка поела и уснула по-настоящему, они сидели на кухне. Лида налила себе чай. Вера тоже взяла кружку — просто чтобы держать в руках.
— Ты не справляешься, — сказала Лида. Не спросила. Сказала.
— Да.
— Ты хочешь что-то менять?
Вера посмотрела в окно. Свет уже не казался ярким — солнце клонилось к закату, на стене лежали длинные тени. Тени всегда были частью этого дома. Просто были. Она не замечала, пока кто-то не сказал вслух.
— Хочу, — сказала она. — Но не знаю как.
— Начни с малого. — Лида отпила чай, поставила кружку. — Завтра сходи к врачу. Я позвоню, запишу. С тобой ничего не случится, если сделаешь один шаг. Один.
— Один шаг, — повторила Вера.
Смотрела на тени на стене. Длинные, тёплые, почти живые. В них виделась не пустота. Форма. Которую можно наполнить.
— Я попробую, — сказала она.
