Звонок раздался в половине восьмого. Телефон вибрировал на тумбочке, подпрыгивая и сдвигая к краю салфетку с засохшим кружком от стакана. Катя нащупала его, не открывая глаз, провела пальцем по экрану.
— Алло.
— Ты на его алименты жируешь, пока мой сынок еле концы с концами сводит!
Голос свекрови ударил в ухо. Катя села на кровати. Сёма завозился в соседней комнате — услышал звонок, сейчас прибежит. Часы показывали 7:32. До будильника ещё восемь минут.
— Доброе утро, Галина Сергеевна, — сказала Катя. Голос сиплый со сна.
— Какое утро! Какое доброе! Ты хоть понимаешь, что Олежек влез в долги? Машину продал, квартиру снимает, а ты тут прохлаждаешься на всём готовеньком!
Сёма вбежал в комнату — лохматый, в пижаме с динозаврами, плюхнулся животом на кровать. Катя прижала трубку плечом к уху, поймала сына, чмокнула в макушку. Пахло сном и вчерашним шампунем.
— Галина Сергеевна, мне на работу через час. Давайте не сейчас.
— Тебе всегда не сейчас! Ты полгода от разговора бегаешь! Получаешь пятьдесят тысяч в месяц и молчишь в тряпочку! Живёшь как барыня, а мой сын…
Катя отключилась. Просто нажала красную кнопку. Пальцы подрагивали. Сёма заглянул в лицо:
— Мам, кто это?
— Никто. Чисти зубы, завтракать будем.
Спустила ноги на пол. Левый тапок нашёлся сразу, правый забился под кровать. Пошла на кухню босиком. Телефон снова завибрировал. На экране «Галина С.». Сбросила. Включила чайник, достала хлеб, масло. Сёма гремел в ванной, напевал — мотив из мультика, сбивчивый, без слов.
Пятьдесят тысяч. Цифра засела в голове. Катя крутила её, пока намазывала бутерброды, пока заваривала себе кипяток, пока резала сыр треугольничками — только так Сёма соглашался его есть. Четырнадцать уходило за сад. Секция плавания — три двести. Английский — четыре. Квартплата — семь с копейками. Продукты. Одежда — сын рос как на дрожжах, кроссовки меняли три раза за прошлый год. Лекарства — болел каждый ноябрь, и каждый ноябрь она покупала небулайзерные ампулы по триста рублей штука. Себе — почти ничего. Пальто носит четвёртый сезон, джинсы штопаные изнутри, колготки со стрелкой под брюками.
Жирует. Интересное слово. Катя представила, как выглядит со стороны: без мужа, с ребёнком, на съёмной двушке в спальном районе. Жирует.
Олег ушёл, когда Сёме было два. Не к другой — просто ушёл. Сказал: «Я так больше не могу». Оказалось — о жизни. О том, что ребёнок орёт ночами, денег не хватает, она уставшая и не хочет секса, а он устал ещё больше. Ушёл к маме. Галина Сергеевна приняла с распростёртыми объятиями: кровиночка, настрадался с этой эгоисткой.
Алименты Олег платил исправно — спасибо бухгалтерии, вычитали из зарплаты сразу. Пятьдесят тысяч на ребёнка. Четверть официального дохода. Неофициальный Катя не считала — не хотела судиться, доказывать, нанимать юристов. Договорились на словах: помогает со школой, с лечением, с крупными тратами. Года три помогал. Потом стал забывать. Потом перестал брать трубку. Потом женился, родилась девочка — и помощь сошла на нет.
Телефон звякнул сообщением. «Возьми трубку. Я серьёзно». Катя допила кипяток, вытерла стол, сложила Сёме контейнер с бутербродами в рюкзак. Сын стоял в прихожей, дёргал молнию — заело, сопел.
— Давай помогу.
— Я сам!
— Сам, сам. Но давай помогу.
В саду Сёма чмокнул её в щёку и убежал в группу. Воспитательница — молодая, с розовыми прядями — кивнула. Катя вышла на улицу, села в трамвай. В наушниках играла музыка, но слов она не слышала. В голове крутилось: «Пятьдесят тысяч».
На работе — офис, опенспейс, стол у окна — открыла почту и уставилась в монитор. Буквы плыли. Коллега Вика катнулась на стуле ближе:
— Ты зелёная. Опять ночью работала?
— Свекровь звонила.
— Бывшая?
— Бывших свекровей не бывает. — Катя усмехнулась. — Есть мать твоего ребёнка. У неё пожизненный абонемент.
Вика присвистнула, откатилась. Катя открыла отчёт, но вместо цифр набрала в поисковике «алименты 50 тысяч много это или нет». Выдачи: статьи о том, как увеличить размер алиментов, жалобы отцов на непомерные выплаты, форум, где женщины писали «мой получает пятнашку на троих». Закрыла вкладку. Открыла другую: «как перестать реагировать на звонки свекрови». Выдачи: советы психологов, марафоны по личным границам, подборка дыхательных техник. Закрыла и это.
В обед позвонила маме. Та жила в другом городе, виделась с внуком раз в полгода, но созванивались каждую неделю. Катя рассказала про звонок — сухо, просто факты. Мама помолчала.
— Кать, может, пересмотреть сумму? Сколько можно одни и те же деньги…
— Мам, это его четверть. Официальная. Я ничего не завышала.
— Так-то оно так. Но свекровь не отстанет. Ты же знаешь Галину.
Катя знала. За десять лет изучила вдоль и поперёк. Галина Сергеевна — женщина системы. В её мире существовали чёткие правила: мужчина — добытчик, женщина — хранительница очага, ребёнок — продолжение рода, остальное — блажь. Катя в схему не вписывалась. Работала. Зарабатывала. Имела мнение. Отказывалась готовить по субботам обеды из трёх блюд. Развод стал для свекрови подтверждением диагноза: невестка — эгоистка, сын — жертва.
Вечером забрала Сёму, повезла на плавание. Сидела на скамейке в холле бассейна, смотрела сквозь стекло, как сын гребёт, поднимая тучи брызг. Телефон зазвонил. «Галина С.». Сбросила. Через минуту — звонок с незнакомого номера. Не взяла. Сообщение: «Возьми трубку, я с городского».
Дома, после ужина, после «мам, почитай», после «почисти зубы и спать», Катя села на кухне. За окном темнело рано — ноябрь. Набрала Олега. Ответил не сразу.
— Да, Кать.
— Привет. Попроси свою маму мне не звонить.
— А что такое?
— Звонит в семь тридцать утра и орёт, что я на твоих алиментах жирую.
Олег вздохнул. По звуку — трёт переносицу, старая привычка.
— Я с ней поговорю.
— Поговори. Я полгода это слышу. Сначала раз в месяц, теперь два раза в неделю. Утром, днём, вечером. У меня нет сил.
— А что ты хочешь, чтобы я сделал? Маму не переделаешь.
— Это твоя мама.
— Кать, она переживает. У меня правда долги, машину продал…
— Олег, у тебя долги не потому, что я получаю пятьдесят тысяч на твоего сына. У тебя долги потому, что ты взял кредит на свадьбу, потом на ремонт, потом на новую машину в салон. Я здесь при чём?
Молчание. В трубке — телевизор, фоном.
— Ладно. Я поговорю с ней. Извини. Она перегибает.
— Это не перегиб. Это травля.
— Сильное слово.
— Правильное.
Положила трубку. Посидела в тишине. Встала, налила кипятка, достала лимон. На столе — Сёмин рисунок из сада: человечек с непропорционально большой головой, рядом — человечек поменьше. Подписано корявыми печатными буквами: «МАМА И СЁМА». Катя смотрела на рисунок и думала: вот оно, моё жирование. Двушка, где вторая комната — детская, а в проходной гостиной спит она. Холодильник с «Авито» за семь тысяч. Отпуск раз в год — к маме в Воронеж. Из развлечений — кино по воскресеньям, если Сёма не капризничает.
Жирует. Смешно.
Два дня Галина Сергеевна не звонила. Катя выдохнула. Решила: Олег всё-таки поговорил.
В пятницу вечером забирала Сёму из сада. Воспитательница с розовыми прядями задержала у двери:
— Екатерина Андреевна, на минуту?
— Что-то случилось?
— Нет-нет. Семён Олегович сказал, что папа обещал забрать его в субботу. Но папа мне не звонил и не предупреждал. Вы в курсе?
Катя нахмурилась. Олег не общался с Сёмой месяца два. Последний раз виделись в августе, перед школой, когда Катя попросила отвезти сына на медосмотр — не могла отпроситься. Он согласился нехотя, опоздал на полчаса, потом жаловался на очередь в поликлинике.
— Не в курсе. Спасибо.
Всю дорогу домой Сёма тараторил про парк аттракционов. Катя слушала и сжимала зубы. Дома уложила сына, набрала Олега. Абонент недоступен. В мессенджере — не прочитано. Села на кухне, открыла ноутбук. В почте — письмо от свекрови. Тема: «Алименты».
«Катя, мы с Олегом обсудили ситуацию. Сумма алиментов завышена и не соответствует реальным потребностям ребёнка. Олег предлагает перейти на фиксированную сумму — 25 000 рублей ежемесячно, плюс оплата половины дополнительных расходов по чекам. Это честно. Если не согласна — будем решать через суд. Также сообщаю: Олег планирует возобновить общение с сыном. Мальчику нужен отец. Ты не имеешь права препятствовать».
Катя перечитала три раза. Не Олег писал — Галина Сергеевна. Стиль её, обороты её, логика её. «Мы обсудили», «мы считаем», «мы предлагаем». Олегу тридцать пять, но мама до сих пор говорит о нём во множественном числе.
Двадцать пять тысяч. Вдвое меньше. По чекам — значит, за каждый анализ мочи нужно будет отчитываться, присылать сканы, ждать компенсации. А если он не согласится с чеком? А если посчитает английский блажью? А если решит, что плавание ни к чему, потому что мальчик должен заниматься борьбой, как папа в детстве?
Спать легла в третьем часу. Сёма раскинулся поперёк кровати, одеяло съехало на пол. Поправила, постояла в дверях. Сын дышал ровно, во сне шевелил губами. Мальчику нужен отец. Правда. Нужен. Но не такой, который появляется раз в полгода, ведёт на аттракционы, кормит сладкой ватой и исчезает ещё на полгода. Не такой, который сначала обещает, а потом пропадает. Не такой, который за спиной у матери договаривается с бабушкой о сокращении алиментов.
Утром позвонила знакомому юристу. Тот выслушал, поцокал языком.
— По суду может снизить, если докажет изменение материального положения. Кредиты, новая семья, ребёнок — аргументы. Но в вашем случае сумма и так минималка от белой зарплаты. Если попытается оспорить, я бы на вашем месте поднял вопрос о взыскании с дополнительных доходов. Он же работает не только официально?
— Не хочу в это лезть. Проверки, суды.
— Тогда договаривайтесь миром. Но двадцать пять — грабёж. Ребёнок растёт, расходы увеличиваются, а не уменьшаются. И ещё момент: вы в курсе, что он имеет право на общение, но порядок общения тоже определяется либо соглашением, либо судом? Вы не обязаны отдавать ребёнка, когда ему вздумается. Хочет системных встреч — пусть заключает соглашение.
Катя записала, поблагодарила, положила трубку. Мысль, что можно не отдавать Сёму просто так, по звонку, показалась крамольной. Так не делается. Все же договариваются по-человечески. Или нет?
Свекровь позвонила в субботу утром. Катя ждала — и всё равно вздрогнула.
— Получила письмо?
— Получила.
— И что скажешь?
— Скажу, что алименты я буду обсуждать с Олегом. Не с вами. И при личной встрече.
— Олег занят, у него нет времени на личные встречи. Он уполномочил меня.
— Галина Сергеевна, я вас уважаю, но вы не сторона. Алименты — обязательства Олега перед ребёнком, а не перед вами.
— Ты меня не уважаешь! — Голос свекрови сорвался на визг. — Никогда не уважала! Разрушила семью моего сына, а теперь тянешь из него последние соки! Пятьдесят тысяч! Да люди на такие деньги втроём живут! А ты одна, с одним ребёнком! Куда ты их деваешь? На маникюры? На кафе? Ты просто паразит!
Катя слушала и молчала. Где-то в глубине поднималась волна — горячая, тёмная, готовая выплеснуться. Сдержала. Не потому, что сильная. Потому что знала: закричит в ответ — проиграет. Галина Сергеевна ждала именно этого. Эмоций, скандала, возможности сказать: «Вот видите, истеричка».
— Галина Сергеевна, — голос ровный, почти механический, — если вы позвоните мне ещё раз с оскорблениями, я внесу ваш номер в чёрный список. Вопросы по алиментам и порядку общения — только с Олегом. В письменном виде. Всего доброго.
Нажала «отбой». Сёма стоял в дверях кухни. Давно стоял. Прижимал к груди плюшевого зайца.
— Мам, а что такое «паразит»?
Катя зажмурилась. Досчитала до пяти. Подошла, села перед сыном на корточки.
— Плохое слово. Его нельзя говорить. Иди, мультики пока включи. Маме надо поработать.
Сёма кивнул и убежал. А Катя осталась сидеть на корточках посреди кухни, глядя в одну точку. Пятьдесят тысяч. Куда она их девает. На маникюры.
В понедельник написала Олегу в мессенджере. Не стала звонить — нужна переписка. «Нам нужно встретиться. Обсудить алименты, порядок общения с Сёмой и общение твоей мамы со мной. Суббота, нейтральная территория. Без Галины Сергеевны». Олег прочитал сразу. Долго не отвечал — мессенджер показывал «в сети», потом «печатает», потом снова «в сети». Наконец: «Ок, давай в субботу. „Кофе-хаус“ у метро. В 12».
В субботу опоздала на десять минут — Сёму пришлось завезти к подруге Марине, сын капризничал, не хотел отпускать. Олег уже сидел за столиком, перед ним стакан с чем-то коричневым. Похудел. Под глазами тени. Куртка новая — заметила, потому что старая, ещё их совместная, была синяя, а эта чёрная, с капюшоном на молнии. Значит, не на всём экономит.
— Привет.
— Привет.
Сели. Молчание затянулось.
— Ты хотела обсудить, — начал Олег, вертя в пальцах бумажную салфетку.
— Хотела. Начну с твоей мамы. Олег, она звонит мне и говорит, что я паразит. Это вообще как?
Поморщился.
— Мама… она резкая. Ты же знаешь.
— Это не резкость. Это оскорбления. Я больше не хочу их слышать. Не прекратит — сменю номер. Но тогда и ты не дозвонишься в экстренном случае. Думай.
— Я поговорю.
— Ты уже говорил. Три раза. Не работает.
Олег отложил салфетку, взял стакан. Отпил. Поставил.
— А что ты предлагаешь? Я не могу ей рот заклеить. Мама переживает. У меня правда ситуация не очень. Кредиты висят, на работе сокращение намечается. Мне снижать алименты не от хорошей жизни.
— Олег, я не против пересмотра суммы, если объективно упал доход. Но давай официально. Через нотариуса, с документами. Зарплата уменьшилась — приносишь справку, фиксируем новую сумму. Восстановится — возвращаем старую. Это честно.
Олег молчал. Салфетка снова оказалась в пальцах — скручивал в жгут.
— Ты же понимаешь, что у меня не только официальная зарплата была. — Сказал тихо. — И ты знала. И не трогала эту тему. Даже когда разводились. Я ценю. Сейчас официальной не хватит.
— Я не хочу копаться в твоих доходах. Не хочу оценивать твою новую жизнь. Просто пойми: уменьшение алиментов — это отказ от секции. Или от английского. Или от летнего лагеря. Ты готов объяснить Сёме, почему он не поедет в лагерь, куда едут все его друзья?
Олег отвёл взгляд. Салфетка порвалась.
— Я не поэтому позвал тебя. — Голос глухой. — Не только поэтому. Мама предложила… она считает, что Сёма мог бы жить у неё. Часть времени. Неделя у тебя, неделя у нас. Тогда и алименты не нужны. Каждый содержит, когда ребёнок у него.
Катя откинулась на спинку стула. Переваривала.
— Галина Сергеевна предложила? Или ты?
— Мы вместе подумали. Это удобно всем. Ты работаешь, личную жизнь устроишь. Я вижу сына. Мама поможет.
— Твоя мама хочет воспитывать Сёму? Та самая Галина Сергеевна, которая при ребёнке называет меня паразитом?
— Она не со зла. Она эмоциональная.
Катя взяла сумку, достала кошелёк, положила на стол купюру за нетронутый кофе.
— Олег, я пойду. По алиментам — присылай справку о доходах, будем обсуждать. По порядку общения — можешь видеть Сёму, я не против. Но не у твоей мамы. Пока она не научится держать язык за зубами. Хочешь — пойдём к медиатору, составим соглашение. Цивилизованно. А это, — кивнула на порванную салфетку, — не разговор. Это твоя мама говорит твоим голосом. Я уже проходила, когда мы были женаты. Больше не хочу.
Встала и пошла к выходу. Олег не окликнул.
На улице шёл мокрый снег. Подняла воротник пальто, натянула шапку. Перчатки остались в сумке, пальцы замёрзли. Шла к метро и думала: «жируешь». Смешное слово. Жир — то, что накапливается, когда потребляешь больше, чем тратишь. Она не накапливала. Она отдавала. Сон, нервы, время, силы. Пятьдесят тысяч в месяц — не жир. Пот, сцеженный в деньги.
Вечером забрала Сёму от Марины. Сын уснул в трамвае, привалившись к её плечу. Тяжёлый стал, шесть лет, носить на руках уже невозможно. Придерживала голову, чтобы не ударился о поручень. В трамвае пахло мокрой одеждой и чужим парфюмом. За окном проплывали огни.
Телефон в кармане пиликнул. Сообщение. Достала — «Галина С.»: «Ты ещё пожалеешь. Сына я тебе не отдам».
Катя посмотрела на экран. Перечитала. Сердце ударило часто-часто, потом замерло, потом снова забилось — но уже ровнее. Открыла контакты. «Заблокировать». Телефон спросил: «Вы уверены?» Нажала «Да».
Сёма пошевелился во сне, что-то пробормотал. Катя погладила его по голове. Вспомнила, как Галина Сергеевна когда-то, до развода, учила её варить борщ: «Свёклу не пережарь, Катюша, борщ без свёклы — не борщ». Тогда ещё можно было делать вид, что всё хорошо.
Трамвай дёрнулся на стрелке. Она прижала сына крепче. Впереди была их остановка. Нужно было выходить.
