Я накрыла на шестерых. Нас было восемь.
Слава – это младший брат моего мужа. Деверь. Они с женой Катей вошли в калитку в половине четвёртого, когда угли уже осели и последний шампур снимался с решётки. Катя несла арбуз, прижав его к животу обеими руками. Слава шёл налегке.
– О, а мы как раз вовремя! – сказал он и сразу потянулся к блюду.
Я поставила мясо на стол и села.
Он обошёл стол один раз, потом второй. Посчитал глазами.
– Лид, а тарелок не хватает.
– Не хватает, – сказала я.
– А где взять?
– В доме. Буфет, вторая дверца справа.
Стало тихо. Мой муж Гена перестал резать хлеб. Наш сын Артём уткнулся в телефон, но я видела – он всё слышит.
И тут поднялась Тамара Ильинична, моя свекровь, мать Гены и Славы.
– Сиди, Славочка. Я принесу.
Ей семьдесят четыре года. Двадцать шагов до дома, двадцать обратно, две тарелки и две вилки в руках. И никто, кроме меня, на это даже глаз не поднял.
Вот вам весь наш семейный уклад в одной картинке.
Мясо я замариновала в семь утра. Шесть килограммов, потому что Пётр Саввич ест только свинину, крупными кусками, а Артём вообще может съесть половину мангала. Гена в восемь поехал за углём и водой, вернулся к десяти. Артём таскал доски, ставил стол под яблоней, вытирал скамейки. Свекровь резала два салата. Свёкор ковырялся с шатром, пока Гена его не отобрал.
А Слава с Катей живут в сорока минутах езды. Один поворот с трассы, две деревни, мост.
– Пробки, – сказал Слава, садясь. – Ты не представляешь, что творилось.
В субботу. В два часа дня. На дороге, где за час проезжает четыре машины.
– И арбуз искали, – добавила Катя. – Хороший же надо.
Арбуз оказался белый внутри. Его никто не доел, и он потом три дня лежал на веранде, пока я его не выбросила.
Так у нас с две тысячи девятнадцатого. С того лета, как Славка привёл Катю.
Сначала я даже радовалась. Молодые, весёлые, Катя смеётся звонко, Слава анекдоты знает. Приезжают – и сразу праздник. Только праздник почему-то всегда был уже готов к их приезду.
Я не считала. Правда, не считала. Я просто вставала в шесть, потому что мясо должно постоять, потому что тесто должно подойти, потому что Пётр Саввич любит, чтоб огурцы были с грядки, а не из холодильника.
За столом Катя подняла стакан с морсом.
– Тамара Ильинична, вы тут одна человек. Правда. Одна нормальная.
И все засмеялись. И свекровь засмеялась – довольная, порозовевшая, помолодевшая на десять лет.
Я тоже улыбнулась. У меня это хорошо получается.
В восемь начали расходиться. Катя потянулась и сказала, что она совершенно без сил, что неделя была тяжёлая и завтра вставать в семь. Слава уже стоял у калитки, подбрасывая ключи на ладони.
– Лид, ты мясо в следующий раз чуть помягче делай, – сказал он на прощание. – Кате жестковато.
Посуду мыла я. Артём вытирал. Мы закончили в половине одиннадцатого, при фонаре, под комарами, и я обожгла палец о кастрюлю, в которой грелась вода.
– Мам, – сказал Артём, вешая полотенце на гвоздь. – А почему всегда мы?
Двадцать лет парню. Вопрос у него получился лучше, чем у меня за все шесть.
– Потому что мы ещё стоим, – сказала я. – А они уже уехали.
Он подумал.
– Так это же не причина.
Я не нашлась что ответить. И потом ехала домой сорок минут и всю дорогу не находилась.
А через две недели надо было сдавать деньги за дом на озере.
***
Дом сняли на два дня. Двенадцать тысяч, три семьи, по четыре с каждой.
В чате написала я. Утром. Вечером ответил Гена: «Скинул». Потом Тамара Ильинична: «Мы с отцом отдадим наличными». Слава прочитал и не ответил.
Катя позвонила через день.
– Лид, мы сейчас никак. У нас ипотека, ты же знаешь. Мы потом, ладно? В августе премия.
– Ладно.
Августа не было ни в двадцать третьем, ни в двадцать четвёртом. Я доложила. Гена сказал: «Да брось ты, свои же люди».
Свои люди. Я это выражение теперь слышу как звук – будто гвоздь в доску заходит.
И самое смешное – в чате всё было написано. Чёрным по белому, с суммой и датой. Слава ставил палец вверх. Палец вверх – это ведь тоже вроде как участие. Как будто человек уже что-то сделал.
Тамара Ильинична принесла свои четыре тысячи с пенсии – в конверте, сложенном вчетверо. Я не хотела брать. Она сунула конверт мне в карман фартука и сказала: «Не выдумывай». А с сына своего младшего она не спросила ни разу.
В июне Гене исполнилось пятьдесят два. Сидели у нас, дома, гостей было немного: родители, Славка с Катей, две мои подруги, сосед Валерий Ильич с женой.
И Катя, разрумянившись, стала рассказывать моим подругам, как они вчера на даче пахали.
– Ой, вы не представляете. Весь день. Спина отваливается. Слав, скажи!
– Ага, – сказал Слава с полным ртом.
Вчера они приехали в четыре и уехали в восемь. Между этим они ели и сидели на качелях.
И вот тут меня прорвало. Не планировала. Просто открыла рот и услышала свой голос со стороны.
– Кать. А что ты вчера делала?
– В смысле?
– Конкретно. Руками. Что ты делала руками?
Она засмеялась и обвела глазами стол, ища, кто засмеётся с ней. Никто не засмеялся.
– Ну как. Мы приехали, помогали.
– Что именно?
– Лида! – сказала Тамара Ильинична. – В такой день. Ты что.
– Я спрашиваю. Слав, а ты что делал?
– Я мангал раздувал! – он даже привстал.
– Мангал раздул Артём. В час дня. Ты приехал в четыре, угли уже седые были.
Валерий Ильич очень внимательно разглядывал салфетку.
И меня понесло. Я стала перечислять. Кто вёз воду. Кто платил за дом. Кто вставал в шесть. Кто за три года не сдал ни рубля. Кто ни разу за шесть лет не остался мыть посуду – ни разу, ни одной тарелки.
Я говорила ровно. Даже не громко. И от этого было хуже.
Слава отложил вилку.
– Ты нам не мать, чтобы отчитывать.
– Я вам и не мать. Я вам повар.
Катя встала и ушла в коридор. Через минуту хлопнула дверь.
Свекровь смотрела на меня так, будто я на её глазах разбила сервиз.
– Постыдилась бы. У мужа день рождения.
Гена взял меня за локоть и увёл на кухню. Мы стояли у окна, и он молчал долго, минуты две.
– Ты права, – сказал он наконец. – Всё правда. Каждое слово.
– Тогда что?
– Так ты ничего не добьёшься, Лид. Ты им выкатила счёт, которого они не подписывали. Они его и не признают. Они будут помнить только, что ты орала на дне рождения.
– Я не орала.
– Они будут помнить, что орала.
Он ушёл к гостям. А я осталась стоять и держаться за подоконник, и до меня медленно доходило, что он прав.
Обиженной я была шесть лет. И толку от этого не было ни на копейку.
***
Список я написала первого июля. Не жалобу, не обиду – список.
«Озеро, двенадцатое июля. Кто что везёт».
Гена – уголь, вода, шатёр, дрова. Я – мясо, маринад, посуда, скатерти. Артём – столы, лавки, свет. Пётр Саввич и Тамара Ильинична – огурцы, зелень, картошка со своего огорода. Слава – лёд и сумка-холодильник. Катя – салаты и хлеб.
И внизу приписала: «Кто свой пункт не привёз – пункт не сделан. Дублировать не буду».
Раньше я дублировала всё. У меня дома, в кладовке, всегда стоял запас: вторая сумка-холодильник, запасной уголь, запасные салфетки, запасная бутылка масла. На всякий случай. Случай был каждый раз.
Катя позвонила через час.
– Лид, ты серьёзно? Список какой-то. Мы же семья, а не бригада.
– Семья.
– Ну вот и я говорю. Всегда же как-то само собой было.
– Само собой – это когда я встаю в шесть.
Она помолчала. И потом сказала то, из-за чего у меня земля поехала под ногами.
– Знаешь что. Нам твоя свекровь в первое же лето сказала: не лезьте, Лида всё равно переделает по-своему. Не суйтесь, не мешайте. Мы и не суёмся. Шесть лет не суёмся. А теперь я, значит, лентяйка?
Я положила трубку и поехала в Заречье.
Тамара Ильинична чистила смородину на веранде. Не удивилась. Даже не подняла головы.
– Ну сказала, – ответила она. – Я что, вру?
– Вы им сказали не помогать мне.
– Я им сказала не мешать. Есть разница. – Она сдвинула таз коленом. – Ты помнишь, как Катька в первое лето салат резала? Она нарезала, а ты при ней всё в другую миску переложила. И огурцы дорезала. И сказала: «Ничего, я сама».
– Я не помню.
– А она помнит. Женщины такое помнят по двадцать лет.
Я села на ступеньку. У меня в голове одновременно стояли две вещи, и обе были правдой, и от этого было тошно.
Да, я так делала. Я перекладывала салаты. Я перемывала посуду за Артёмом, когда он был маленький. Я не давала свекрови нести кастрюлю, потому что тяжело. Мне так было проще – не объяснять, а сделать. Я всю жизнь так живу.
Только это было шесть лет назад. Один раз. Один салат.
– Тамара Ильинична. Тогда сказали вы. Теперь скажу я.
– Что ты им скажешь?
– Что список висит. И что я его больше не закрываю собой.
– Ты семью развалишь, – сказала она в таз.
– Я её шесть лет на себе везла. Пусть теперь едет своим ходом.
Вечером я распечатала список и повесила на холодильник. Магнитом с чайкой – Слава с Катей привезли его из Анапы в позапрошлом году.
Гена смотрел на этот лист минуты две. Потом снял очки.
– Лид. А если он не привезёт?
– Значит, не привезёт.
– И что тогда?
– Тогда не будет льда.
Он потёр переносицу. Он у меня хороший мужик, только всю жизнь живёт по правилу «лишь бы не ссориться», и оттого тридцать лет ссорится сам с собой.
– Ты понимаешь, что виноватой будешь ты?
– Понимаю.
– И тебе не страшно?
– Гена, я шесть лет вставала в шесть утра, чтобы не было страшно. И всё равно страшно. Так хоть высплюсь.
Ночью в чате появилось сообщение от Славы.
«Принял. Лёд и сумка за мной».
Гена прочитал через моё плечо и хмыкнул.
– Ну вот. Видишь, работает.
Я не ответила. Я к тому времени уже знала цену слову «принял». Оно у нас в семье бесплатное.
***
Двенадцатого июля было тридцать один градус. Ехать три часа.
Мясо я замариновала накануне вечером, разложила по контейнерам и держала в холодильнике до самого выхода. Свой пункт я закрыла.
Слава приехал к дому в семь, посигналил, вышел, потянулся.
– Грузите, я мангал везу.
Я посмотрела в его багажник. Мангал. Два шампура. Пакет с чипсами.
– Слав. Сумка-холодильник.
Он замер на секунду. Потом сделал лицо – такое, знаете, детское, обаятельное, которое у него срабатывает лет с трёх.
– Ой. Забыл. Ну кто ж знал, что жара такая.
– Прогноз знал.
– Да ладно тебе. Три часа – ничего с ним не сделается.
Раньше я бы развернулась, поднялась на пятый этаж и вынесла свою. Пять минут делов – и мясо доехало бы живым.
Я села в машину и захлопнула дверь.
Мясо ехало в багажнике, в контейнерах, без льда. В тридцать один градус. Три часа по трассе, потом сорок минут по грунтовке.
Дом на озере был хороший – большой, с мостками, с двумя террасами. Пётр Саввич приехал с Геной на второй машине и первым делом пошёл к воде, посмотреть на удочки. Ему семьдесят девять. Он всю дорогу молчал и улыбался, как ребёнок.
В четыре мы открыли контейнеры.
Запах пошёл сразу. Тот самый, сладковатый, который ни с чем не спутаешь.
Артём отвернулся. Катя сказала: «Фу, боже».
Я вынесла всё в мусорный бак за домом. Шесть килограммов. Сама, в два захода, никого не позвала.
Вернулась. Все стояли вокруг стола и смотрели на меня.
– Лид, – сказал Слава. – У тебя же всегда есть запасная сумка.
– Была.
– В смысле?
– В смысле лёд и сумка были твой пункт, Слав.
Тишина.
Катя достала телефон.
– Так, ну ладно, закажем доставку. Сейчас найду.
Она искала минут пять. Потом ещё пять. Ближайший магазин – Ольховка, двадцать восемь километров по грунтовке. Доставки нет. Кафе нет. Ничего нет, кроме озера, комаров и нас.
Тамара Ильинична пошла к своим сумкам и вынесла две банки тушёнки. Она их всегда возит. На всякий случай – у неё тоже есть этот случай, только он у неё в банках.
– Ничего, – сказала она бодро. – Макарончики сварим. Что мы, не люди?
Все посмотрели на меня. Гена – тоже.
– Лид?
– Что?
– Ну ты же водишь. Съезди.
– Это не мой пункт, – сказала я.
Гена открыл рот и закрыл.
Ужинали в девятом часу. Макароны, тушёнка, огурцы с грядки Петра Саввича, хлеб. Свёкор ел молча, аккуратно, до последней макаронины. Он вообще человек беззлобный, войны не видел, но голод в детстве застал, и еду он не оставляет никогда.
Слава посидел, повертел вилку. Потом встал.
– Дайте ключи. Съезжу.
Он уехал в девять. Вернулся в одиннадцать: пельмени, курица-гриль, лёд в пакетах, две палки колбасы – нашёл круглосуточный на трассе, за Ольховкой. Всё это в темноте, при фонаре, он выгружал сам, и никто не пошёл помогать, потому что все уже легли.
Первый раз за шесть лет он куда-то поехал.
Я вышла на мостки, когда все ушли в дом. Вода стояла чёрная и гладкая, ни ветра, ни звука, только где-то у берега плюхнуло. Я села, свесила ноги и вдруг поняла, что у меня не болит спина. Впервые за всё лето.
Я просидела там до половины первого. Просто так.
А через три недели Петру Саввичу исполнялось восемьдесят. Двадцать человек. В Заречье.
***
Список я отправила в чат за три недели. Всё поделила пополам, честно, до грамма.
Мы с Геной: шатёр, столы, скамейки, десять килограммов мяса, посуда, лёд, вода, музыка.
Слава и Катя: салаты на двадцать человек, лимонад, хлеб, двенадцать стульев от соседей.
Катя ответила через день: «Приняли».
Второго августа мы приехали в семь утра. Гена ставил шатёр, Артём таскал воду, я мыла посуду, резала, раскладывала, гладила скатерти.
К одиннадцати стол стоял. Три стола в ряд, длинный, под шатром, на всю поляну.
И накрыт он был ровно наполовину.
Скатерть, тарелки, приборы, мясо, лёд, вода – до середины. Дальше – голая клеёнка в мелкий цветочек. Я даже линию отметила: поставила на границе солонку.
Тамара Ильинична вышла в половине двенадцатого. Она была в новой блузке, с уложенными волосами, и когда увидела стол, у неё лицо стало как у человека, которого толкнули в спину.
– Лида. Ты что делаешь? Люди же придут.
– Придут.
– А это что?!
– Это наша половина.
Она постояла. Потом молча пошла в дом, вернулась с ножом и доской и села резать капусту.
Я забрала у неё нож. Аккуратно, за рукоятку, но забрала.
– Сядьте, Тамара Ильинична.
– Да как ты смеешь! – Она вцепилась в доску. – У отца юбилей!
– Смею. Вы шесть лет назад сказали им не лезть, потому что Лида всё равно всё сделает. Лида шесть лет делала. Сегодня посидите. Это всё, о чём я прошу.
– Ты чудовище, – сказала она тихо.
Может, и чудовище. Я не спорила.
Гости начали съезжаться к двум. Соседи, кумовья, брат Петра Саввича Николай Саввич с женой из Твери, ещё какие-то дядьки с завода, где свёкор отработал тридцать лет.
Пётр Саввич вышел в костюме и при галстуке. Синий костюм, который он надевает раз в пять лет.
Стульев не хватило. Люди стояли. Кто-то принёс ящик из-под яблок и сел на него.
Половина стола была пустая.
Гости переглядывались, но спросить никто не решался. Все делали вид, что так и надо. Николай Саввич сказал жене громким шёпотом: «Наверное, ещё несут».
Не несли.
В три пятнадцать открылась калитка.
Катя шла с тортом на вытянутых руках. Слава – с коробкой конфет.
– О, а мы вовремя! – сказал он.
Двадцать человек повернулись.
Я вытерла руки о фартук и сказала – негромко, ровно, но так, что слышно было до забора.
– Слав. Вторая половина стола – ваша. Салаты на двадцать человек, лимонад, хлеб и двенадцать стульев от соседей. Список висел в чате три недели. Катя написала «приняли».
Не знаю, сколько длилась тишина. Секунд пять. Мне показалось – час.
Катя поставила торт на клеёнку. Не на стол – на пустую его часть, и это выглядело так жалко, что мне на секунду стало её жаль.
– Лид, ну мы же не успели. У нас ремонт. У нас ипотека, ты же знаешь.
– Про ипотеку не надо.
– Что?
– Про ипотеку не надо, Кать. В мае вы летали в Сочи на неделю. Артём видел ваши фотографии.
Артём поднял глаза от телефона и тут же опустил. Он мне их и показал в июне – случайно, между делом, листал и остановился. Море, бассейн, коктейль с зонтиком, подпись «наконец-то отдохнули».
Слава шагнул вперёд.
– Ты отцу юбилей испортила. При людях. Ты понимаешь вообще?
– Юбилей накрыт наполовину, – сказала я. – Вторую половину принесёте вы. Всё честно.
Катя заплакала. Не показное – по-настоящему, некрасиво, размазывая тушь.
– При людях-то, господи, – простонала Тамара Ильинична и встала.
И тут встал Пётр Саввич.
Он весь день молчал. Он вообще молчит – такой человек. Он стоял в своём синем костюме, держась одной рукой за спинку стула, и все замолчали, потому что за столом впервые встал именинник.
– Славка, – сказал он. – Езжай. Магазин в Дубовке до восьми. Список у Лиды.
И сел.
Слава постоял. Потом пошёл к машине.
Катя резала салаты на кухне до шести вечера. Одна. К ней никто не пошёл – ни свекровь, ни я, ни подруги её, потому что подруг там не было. Руки у неё тряслись, и лук она изрубила в кашу, и салат вышел так себе.
В восемь стол был накрыт целиком.
Пётр Саввич поднял рюмку.
– Ну. За то, чтоб каждый своё нёс.
И выпил один. Никто не успел чокнуться.
***
Прошло два месяца.
Катя вышла из семейного чата в августе. Слава остался – читает, иногда ставит палец вверх. Тамара Ильинична со мной не разговаривает: звонит Гене, спрашивает про Артёма, передаёт «привет всем» и кладёт трубку.
В октябре Пётр Саввич позвал копать картошку.
Слава приехал в восемь утра. Первым. С лопатами, с мешками, с термосом. Копал до трёх, ни слова не сказал, ел стоя.
А я до сих пор не знаю, надо ли было ждать другого дня. Можно ли было выбрать не юбилей? Или другого дня просто не было бы никогда?
Я привезла на картошку семь тарелок и поставила стопкой на край стола. Расставлять не стала.
