– Двадцать три сорок, четверо ворот, датчик молчит, проверено вручную, – прочитал Глеб Аркадьевич и поднял голову. – Наум Яковлевич, вы это серьёзно писали?
В кабинете пахло свежей краской. Стены перекрасили за выходные, и запах ещё держался, тяжёлый, химический, так что у Наума Яковлевича с утра ломило виски.
Он сидел с краю длинного стола, между кладовщиком Витьком и водителем. Журнал обходов лежал перед новым управляющим раскрытый, и тот листал его двумя пальцами, будто боялся испачкаться.
– Серьёзно, – сказал Наум Яковлевич.
– И так шесть лет?
– Шестой год.
Глеб Аркадьевич отложил журнал и придвинул к себе ноутбук. Ему было года тридцать четыре, не больше. Светлая замшевая обувь на складском дворе смотрелась как чистая скатерть в гараже, но он этого, похоже, не замечал.
– Хорошо. Давайте посчитаем вместе, – он развернул экран к столу. – Три сторожевых поста. С отчислениями – миллион четыреста в год. Я спрашиваю не для протокола, я правда хочу понять. Что база покупает за миллион четыреста?
За столом никто не отозвался. Витёк рассматривал свои руки.
– Двенадцать часов в сутки, когда на территории нет ни одного человека, – сказал Наум Яковлевич. – С восьми вечера до восьми утра. Вот это и покупает.
– Двенадцать часов присутствия. Не работы, а присутствия. Вы сами слышите разницу?
Кто-то хмыкнул. Наум Яковлевич разгладил ладонью колено и стал отвечать по порядку, как привык отвечать на нарядах, когда работал дежурным электромонтёром на подстанции.
– Обход в двадцать три, в два и в четыре. Ворота, четыре штуки, все проверяю руками, не глазами. Периметр по внутренней стороне. Отдельно смотрю три точки, которые техника не берёт.
– Какие именно точки?
– Камера три. Её тополь закрывает, ветки. Летом полностью, зимой наполовину. Дальше ворота четверо, там датчик звенит от ветра, его сняли с контура ещё при Степане Игнатьевиче, чтобы пульт не глушил. И забор за трансформаторной будкой. Там снизу выломано, я заложил поддонами.
Глеб Аркадьевич слушал внимательно. Телефон он крутил в руке, экраном вниз, туда-сюда, как монету.
– То есть у нас три дыры, о которых знает один человек.
– Знают все, кому я говорил. Я говорил.
– Кому?
– Степану Игнатьевичу. Дважды. И писал.
Управляющий улыбнулся уголком рта. Это была не злая улыбка, а такая, какой улыбаются, когда взрослый человек рассказывает, что оставил записку домовому.
– Наум Яковлевич, я вас очень прошу. Сейчас две тысячи двадцать шестой год. У нас пропуска по картам, чат смены в телефоне, накладные в системе. А охрана объекта у нас, оказывается, живёт в тетрадке из канцтоваров.
– Прежний начальник так велел вести, – сказал Наум Яковлевич. – Электронного мне не завели.
– Вот и я о том же.
Он закрыл журнал и положил на него ладонь.
– Я вам скажу, как вижу. Периметр должна держать техника, а не человек с фонариком. Камеры, датчики, вывод на пульт, тревожная группа. Восемь минут до ворот в любое время суток. Это работает, это считается, это не устаёт и не спит.
– Ночь длинная, – сказал Наум Яковлевич. – Восемь минут тоже длинные.
Ему не ответили.
*
Он попросил слово в конце, когда все уже собирали телефоны и отодвигали стулья.
– Глеб Аркадьевич. Две вещи. Спилить тополь у третьей камеры и заварить низ забора за будкой. Я узнавал: пильщики берут двенадцать, сварной шесть. Восемнадцать тысяч, два дня работы.
Управляющий уже стоял. Он посмотрел на цифру так, как смотрят на цену за то, что и даром не надо.
– На этот квартал не заложено.
– Восемнадцать тысяч.
– Дело не в сумме. Дело в том, что мы сейчас будем ставить нормальную систему, и она закроет периметр целиком. Зачем тратить на дерево, если через месяц у нас будет контур?
– Тополь стоит внутри контура, – сказал Наум Яковлевич. – Он его и закроет. Собой.
Глеб Аркадьевич кивнул – так кивают, чтобы человек закончил.
*
Он вышел во двор и постоял у бытовки.
С утра подморозило, лужи взялись серой коркой, и она хрустела под сапогами тонко, как яичная скорлупа. Пахло соляркой и мокрым картоном от размякших коробок у мусорного бака. За воротами прогревался чей-то грузовик, и звук шёл ровный, низкий, привычный.
*А что, если он прав?*
Наум Яковлевич отогнал эту мысль, но она вернулась. Он и правда полсмены сидел в вагончике. Чайник, обогреватель, радио. Со стороны – сидит дед в тепле и получает тридцать восемь тысяч. Как это выглядит из кабинета, он понимал прекрасно. Работу сторожа видно только тогда, когда её не сделали.
Он вернулся в вагончик, достал из шкафчика жестяную коробку из-под печенья и вынул оттуда три листа.
Служебная записка от девятого марта двадцать второго года. Входящий двести четырнадцать. Забор за трансформаторной будкой, нарушение целостности.
От седьмого апреля двадцать третьего. Входящий сто девяносто.
От двадцать второго мая двадцать четвёртого. Входящий триста один.
Он сложил их пополам и пошёл обратно.
Дверь кабинета была открыта. Глеб Аркадьевич стоял у окна и разговаривал по телефону, а увидев в проёме брезентовую куртку, поднял брови.
Наум Яковлевич не стал ждать, пока тот закончит. Он подошёл к столу и положил три листа рядом с ноутбуком. Ровно, углами по краю столешницы.
– Вот это я писал.
Управляющий убрал телефон от уха.
– Что это?
– Три записки. Двадцать второй, двадцать третий, двадцать четвёртый. Про забор за будкой. У каждой входящий номер, они у Ларисы в журнале входящих зарегистрированы, можете поднять.
Он выпрямился.
– Вы сказали, что охрана живёт в тетрадке. Она живёт ещё и здесь. Четыре года. Ответа не было ни разу.
В кабинете стало тихо. Слышно было, как во дворе кто-то катит по бетону тележку, и колёса подпрыгивают на стыках плит.
Глеб Аркадьевич посмотрел на листы. Взял верхний, прочитал, положил обратно.
– Я разберусь, – сказал он.
– Разберитесь.
Наум Яковлевич кивнул и вышел, не закрывая за собой дверь.
Он не победил, он это знал. Но в первый раз за четыре года бумаги оказались не в жестяной коробке из-под печенья, а на столе у человека, который решает.
Дошёл до вагончика, поставил чайник, сел на топчан. Руки почему-то были холодные, хотя на улице стоял всего лёгкий минус. Он подышал в ладони.
*Ну вот. Сказал.*
Смена началась в восемь вечера. В одиннадцать он сделал первый круг, отметил в журнале время, проверил ворота. Всё было как всегда, и от этого делалось спокойно: территория лежала на своих местах, барабаны с кабелем стояли у стены слева от будки, шесть штук, накрытые брезентом от сырости.
А в половине десятого к главным воротам подъехала белая машина с синей полосой и надписью на борту.
Из неё вышли двое с лазерным метром и планшетом.
***
Монтажники приехали через неделю, в понедельник, на двух микроавтобусах.
Работали быстро и грамотно: бурили стойки, тянули кабель в гофре, вешали камеры на кронштейны с запасом по высоте. Бригадир, крепкий мужик лет сорока пяти в оранжевой жилетке, ходил с распечатанной схемой в файле и сверялся с ней на каждой точке.
Наум Яковлевич подошёл к нему в первый же час.
– Можно посмотреть?
Бригадир протянул файл. Схема была хорошая, аккуратная, с номерами точек и углами обзора. Забор шёл ровным прямоугольником, все ворота подписаны и пронумерованы, камеры расставлены с перекрытием.
Тополя на схеме не было.
– А дерево где?
– Какое дерево?
– Вот это, – Наум Яковлевич показал рукой. – Двадцать метров от вас. Оно у вас на третьей точке в кадре будет.
Бригадир посмотрел на схему, потом на тополь, потом снова на схему.
– У меня по плану чисто.
– План когда рисовали?
– Не мы рисовали. Нам заказчик дал.
– Его по кадастровому делали, – сказал Наум Яковлевич. – А тополь после посадили, лет двенадцать назад, тут раньше площадка была под щебень. Он на бумаге не вырос.
Бригадир хмыкнул – по-доброму, без насмешки.
– Слышь, отец. Я тебе верю. Но я ведь вешаю по схеме. Отойду от неё – мне акт не подпишут.
Он всё-таки поднялся на вышку и посмотрел с высоты. Постоял, прищурился.
– Да, задевает. Летом вообще половину закроет.
– Летом полностью.
– Ну так спилите.
– Просил.
Бригадир пожал плечами и спустился. Камеру повесили ровно там, где стояла точка на схеме.
*
К обеду дошли до дальнего угла, где стоит трансформаторная будка. Наум Яковлевич пошёл с ними.
Он отодвинул четыре поддона – тяжёлые, разбухшие от дождей, они цеплялись за землю и оставляли на ней тёмные вмятины, – и показал низ забора. Профлист там был отогнут снизу и подрезан, дыра выходила аккурат в кусты со стороны пустыря. Не пролезет крупный мужчина, но подросток пройдёт свободно. А главное, отогни ещё лист, и проедет легковая.
– Это как? – спросил бригадир.
– Так. Четыре года.
– И что, никто не заварил?
– Пишу с двадцать второго.
Бригадир достал телефон и сфотографировал. Потом ещё раз, крупнее.
– Наше дело – периметр по забору. Забор у меня на схеме целый. Я вам это в акт не впишу, у меня и графы такой нет. Скажите управляющему, пусть заваривают, это на полдня работы.
– Скажу, – сказал Наум Яковлевич.
Он сказал в тот же день.
– Вопрос в работе, – ответил Глеб Аркадьевич, не отрываясь от экрана.
*
Барабаны стояли слева от будки, у самой стены. Шесть штук, силовой кабель, каждый весом под четыреста килограммов. Их привезли в сентябре и поставили там, где было место.
От барабанов до дыры в заборе было двадцать два шага. Наум Яковлевич их посчитал.
Он пошёл к Витьку в склад.
– Витёк. Барабаны надо в глубину переставить, к стеллажам. Полчаса погрузчиком.
Витёк оторвался от телефона. Ему было под тридцать, он работал кладовщиком третий год и никогда ни с кем не спорил, потому что спорить было лень.
– Наум Яковлевич, погрузчик под отгрузку до пятницы. Я не могу его снять, у меня накладные.
– В пятницу?
– В пятницу приходите. Или в понедельник. Оно ж не убежит.
Двадцать два шага, подумал Наум Яковлевич. Не убежит. Уедет.
*
Тюлин появился во дворе к четырём, когда монтажники сворачивали лестницы. Он обошёл точки, сфотографировал вышку, поговорил с бригадиром. И, проходя мимо, сказал – не Науму Яковлевичу, а бригадиру, но громко, чтобы слышали все:
– Вот теперь территорию будет охранять техника. А не чай в вагончике.
Бригадир не ответил. Кто-то из монтажников засмеялся.
Наум Яковлевич стоял у бытовки с мотком провода в руках. Провод был холодный и скользкий от изморози, и он вдруг почувствовал, как этот холод дошёл до локтей.
Он не сказал ничего. Постоял, посмотрел в сторону ворот – туда, где на схеме всё было ровно, – и пошёл к барабанам.
*
Барабан катят вдвоём. Один человек может, если под уклон и если у него правильный рычаг.
Наум Яковлевич взял из бытовки лом, подложил доску, стянул с барабанов брезент. Мокрая ткань пахла пылью и подвалом.
Первый пошёл тяжело. Он упирался в него плечом, перехватывал, вставлял лом, снова упирался. Барабан прокатывался на четверть оборота и вставал. Потом ещё на четверть. Бетон под ним шуршал крошкой.
Сорок минут – и первый стоял в глубине, у стеллажей, где нет ни одного окна и куда с улицы не подойти.
Второй он катил час двадцать. К концу рубашка под курткой была мокрая насквозь, а между лопатками кололо так, что приходилось останавливаться и стоять, положив руки на колени.
Третий он не смог. Попробовал и оставил.
Стемнело. Двор освещали два фонаря, и от новых камер шёл слабый красный огонёк – по одному на каждой.
Наум Яковлевич вернулся в вагончик, снял куртку, повесил на гвоздь. Сел, отдышался. Потом придвинул журнал и написал, как писал всегда – время, дата, факт, без единого прилагательного:
«19.10.2026. 19:40. Барабаны с кабелем, 6 шт. Два перемещены к стеллажам вручную. Четыре остались у стены со стороны трансформаторной будки. Доступ со стороны будки открыт, забор снизу нарушен, заложен поддонами. Просил погрузчик, отказано до пятницы. Пестряков».
Поставил подпись. Закрыл журнал.
Чайник закипел и щёлкнул кнопкой. Он заварил себе крепкого, обхватил кружку обеими ладонями и держал, пока не отпустило плечи.
*Четыре осталось. Ну хоть два.*
Смешно, конечно. Два барабана из шести. Но эти два теперь стояли там, откуда их не возьмёшь.
*
В среду на доске у проходной появился приказ.
Наум Яковлевич прочитал его дважды. Первый раз быстро, второй – внимательно, водя пальцем по строчкам, как читают наряд.
Охрана объекта передавалась частному охранному предприятию с первого ноября. Собственные сторожевые посты сокращались. Работникам предлагались вакансии по штатному расписанию.
Внизу стояла подпись Тюлина и число.
За спиной остановился Витёк, тоже почитал, присвистнул и пошёл дальше, не сказав ни слова.
***
Итоги месяца разбирали в четверг, в бывшей столовой, потому что кабинет всех не вмещал.
Собрали человек двадцать: грузчиков, водителей, кладовщика, девочек из отдела заказов, Ларису из кадров. Пахло разогретой пылью от батарей и чьим-то одеколоном.
Глеб Аркадьевич вывел на экран таблицу.
– Строка «охрана». Три поста – миллион четыреста в год. Договор с охранным предприятием плюс обслуживание системы – семьсот восемьдесят. Экономия шестьсот двадцать тысяч. Это не считая того, что база наконец получает контур с выводом на пульт.
Говорил он хорошо: спокойно, без нажима, цифры ложились ровно.
– И теперь я скажу то, что должен был сказать кто-то до меня. Три человека шесть лет получали деньги за то, что сидели ночью в вагончике. Пили чай, слушали радио и раз за смену обходили забор с фонариком. Мы называем это охраной. На самом деле мы держали на балансе троих дармоедов.
Помещение молчало.
Наум Яковлевич сидел у стены, на пластиковом стуле, и смотрел не на экран, а на облупленный угол подоконника. Ему было шестьдесят три. Тридцать один год он отработал на подстанции дежурным электромонтёром, пока участок не закрыли в девятнадцатом, и в райцентре для человека его возраста нашлось одно место – это. Шесть лет он ни разу не проспал смену.
Слово сказали при двадцати людях, с которыми он каждый день здоровался за руку.
*Дармоед. Это я-то дармоед?*
Он даже не покраснел. Просто перестал разбирать, что говорят дальше, и слышал одно: как за окном кто-то заводит машину и она не заводится с третьего раза.
– Посты снимаем с первого ноября, – закончил Тюлин. – Тридцать первого сдача объекта, с первого числа предприятие работает.
Он назвал дату громко и отчётливо, при грузчиках, водителях и кладовщике. Витёк тут же наклонился к соседу и что-то ему сказал, и оба закивали. А вечером у проходной висело объявление с тем же числом, и его читал каждый, кто входил.
*
Дальше случилось то, чего Наум Яковлевич не ждал.
– И ещё, – сказал Тюлин, уже закрывая ноутбук. – Я подумал над тем, что мне говорили. Один пост мы всё-таки оставим. Ночь есть ночь.
По столовой прошёл выдох. Кто-то хлопнул в ладоши, один раз, неловко.
Наум Яковлевич не хлопал. Но внутри у него отпустило – так отпускает спина, когда ставишь на пол тяжёлое.
*Услышал. Прочитал записки.*
Два дня он ходил спокойным.
На третий его позвала Лариса. Она стояла в коридоре у кадров, прижимая к груди папку, и говорила полушёпотом, хотя рядом никого не было.
– Вы только не подумайте, я же не против. Пост оставляют Гоше. Которому тридцать один, он со стройматериалов перешёл. А вам Глеб Аркадьевич предложит полставки кладовщика.
Она смотрела в пол.
– Простите.
*
Тюлин говорил вежливо и даже вышел из-за стола, что, видимо, означало доверительный разговор.
– Полставки, восемнадцать тысяч. Приём-выдача, вы это знаете лучше меня. Условия простые: охрана – зона ответственности предприятия, у них свой регламент и свои отметки в системе. В их работу не лезть. И тетрадку эту, – он показал глазами на журнал, лежащий на подоконнике, – закрываем. Электронный обход фиксирует сам.
– Журнал куда?
– В макулатуру. Ну а куда его? Это же просто ваши личные записи.
Он крутил телефон в руке, экраном вниз.
Наум Яковлевич посмотрел на книгу в картонной обложке с обтрёпанными углами. На корешке белела наклейка с датой начала – двенадцатое января двадцатого года. Шесть лет ночей, и каждая строчка – время, точка, факт.
В коридоре стоял чёрный мешок, наполовину полный старыми накладными. Кто-то из девочек вынес журнал и опустил туда сверху. Он лёг на бок, и обложка распахнулась.
Внутри поднялось что-то сухое и горячее, от груди к горлу. Наум Яковлевич сглотнул, чтобы это ушло. Не ушло.
А через полчаса он шёл мимо и увидел, как Лариса стоит над мешком на корточках, держит журнал на колене и щёлкает страницы телефоном. Одну за другой, придерживая разворот ладонью.
– Вы чего это?
Она подняла голову и опять заговорила полушёпотом.
– Да ну как же. Шесть лет ведь. Пусть у меня полежит.
– Кому оно нужно, Лариса.
– А это уж не мне решать, – сказала она и щёлкнула следующую.
*
Он не стал ждать до вечера. Взял чистый лист и написал заявление своей рукой, крупными буквами, как писал наряды.
– Полставки не надо, – сказал он. – Я лучше сам.
– Вы погорячились.
– Я не горячусь. Мне шестьдесят три, я на этой территории шесть лет. Под чужим регламентом кладовщиком работать не буду. И ключи сдам тридцать первого, при вашем предприятии и при Ларисе.
– Сдавайте.
*
Тридцать первого во дворе стояли четверо: Наум Яковлевич, Тюлин, представитель охраны с планшетом и Лариса с папкой.
Ветер поднялся ещё с обеда, гнал по бетону обрывки плёнки и хлопал незакреплённой створкой на дальнем складе. Пахло дождём, которого пока не было.
Наум Яковлевич выложил ключи на капот. Связка звякнула.
– До того как подпишем. Три вещи, вслух, при всех. Первое. Камера три. Её закрывает тополь, на записи вы увидите ветки, а не забор. Второе. Ворота четыре, датчик снят с контура, потому что звенел от ветра. Если вы его при приёмке не включили – у вас дыра в системе, и она молчит. Третье. Забор за трансформаторной будкой, низ вырезан, заложен поддонами. Двадцать два шага оттуда до кабеля.
Он говорил ровно, как читал наряд.
– Прошу внести в акт.
Представитель посмотрел на планшет, потом на Тюлина.
– Мы принимаем объект по утверждённой схеме. Что не на схеме – того в акте нет. Со слов вписывать не могу.
– Со слов человека, который тут шесть лет.
– Ни с чьих. У меня форма.
Наум Яковлевич повернулся к кадровику.
– Лариса. Тогда отметьте вы. Что замечания озвучены при сдаче ключей. Дата, время, кто присутствовал. Одну строчку.
Она посмотрела на Тюлина. Тот стоял, стряхивая с рукава что-то невидимое.
– Пишите, – сказал он. – Ей же не жалко.
Лариса написала разборчиво и попросила всех расписаться. Расписались все – кто внимательно, кто не глядя.
– Всё, – сказал Наум Яковлевич, забирая куртку с крыла машины. – Территория ваша.
Он дошёл до проходной, приложил пропуск, и турникет пискнул в последний раз. За спиной хлопнула та же створка. Он не оглянулся.
*
Дома Аглая поставила перед ним тарелку и села напротив, ничего не спрашивая. Она всегда так делала: сначала кормила, потом спрашивала.
– Уволился, – сказал он сам.
– Ну и правильно.
– Чего правильного.
– Того, что не под чужой регламент.
Он посмотрел на неё и первый раз за день отпустил плечи. За окном гудело, по подоконнику стучало мелким – не то дождём, не то крупой.
В десять вечера он поймал себя на том, что смотрит на часы. Двадцать три часа. Первый обход. Ворота один, два, три, четыре.
Он выключил свет и лёг. А ветер к полуночи разошёлся так, что где-то на улице сорвало и потащило по асфальту железный лист.
***
Телефон зазвонил в шесть двадцать утра.
– Наум Яковлевич, – голос у Ларисы был не полушёпотом, а совсем другой, высокий и торопливый. – Вы только не пугайтесь. У нас полиция на базе.
Он сел на кровати. В комнате было ещё темно.
– Что взяли?
– Кабель. Барабаны эти ваши. И инструмент из третьего бокса.
– Сколько барабанов?
– Шесть.
Он молчал секунды три.
– Шесть не могли. Два стояли у стеллажей.
– Наум Яковлевич, – сказала Лариса и всхлипнула. – Их в понедельник обратно откатили. Погрузчиком. Чтоб место под отгрузку освободить.
*
К девяти он был на базе, хотя его никто не звал. Пропуск не сработал, и через проходную его провели по паспорту, как чужого.
Двор был полон людей. Стояли две машины, ходил человек с фотоаппаратом, кто-то из грузчиков переминался в сторонке и курил одну за другой.
Наум Яковлевич сначала пошёл не к людям, а к трансформаторной будке.
Поддоны лежали отброшенные, все четыре, один расколот пополам. Профлист был отогнут широко, метра на два, и края завёрнуты наружу аккуратно, не рвано – работали инструментом, не руками. На земле остались две колеи, глубокие, с налипшей глиной: заезжали задом, встали, грузились.
От будки до места, где стояли барабаны, он снова прошёл двадцать два шага.
И что теперь? Кому от этого легче, что он оказался прав? Он бы всё отдал, чтобы ошибиться.
Потом поднял голову и посмотрел на камеру номер три.
Ветки тополя ходили перед объективом взад-вперёд, как метла.
*
В столовой шло совещание.
Приехал сам Матвей Ростиславович – собственник, которого на базе видели раза три в год. Ему было под шестьдесят, он был в обычной куртке, сидел за столом и слушал, положив перед собой сложенные руки.
Глеб Аркадьевич стоял. Он был бледный, но говорил связно.
– Ущерб по предварительной оценке – миллион девятьсот. Шесть барабанов силового кабеля, ящики с инструментом. Товарный остаток, к сожалению, не застрахован, страховка только на здания. Эту строку урезали до меня, я её не пересматривал.
– Дальше.
– Охранное предприятие работало по регламенту. Тревога не поступала. Объект принят по акту, схема утверждена, монтаж выполнен по схеме. Замечаний в акте приёма-передачи нет.
– А почему не поступила тревога?
– Разбираемся. Предварительно – датчик на четвёртых воротах не был включён в контур.
– Кто это должен был проверить?
– Предприятие при приёмке. Но, повторю, объект принят по акту, и в акте пусто.
Матвей Ростиславович помолчал.
– Записи?
– Есть. Но на нужном участке ничего не видно. Дерево в кадре.
Собственник обвёл глазами столовую и увидел у стены брезентовую куртку.
– Вы кто?
– Пестряков. Сторож. Бывший.
– Подойдите.
*
Наум Яковлевич подошёл и остановился у края стола. Он не сел, хотя стул был свободен.
– Меня следователь вызывал на десять, – сказал он. – Я пришёл раньше.
– Вы тут работали?
– Шесть лет.
– Скажите своими словами, что произошло.
Наум Яковлевич достал из внутреннего кармана телефон – простой, кнопочный, он его держал для звонков, – а следом вынул сложенный вчетверо лист.
– Своими словами не буду. Скажу по бумагам.
Он положил лист на стол и разгладил ладонью.
– Первое. Три служебные записки. Двадцать второй год, входящий двести четырнадцать. Двадцать третий, входящий сто девяносто. Двадцать четвёртый, входящий триста один. Все три – про низ забора за трансформаторной будкой. Оригиналы у Глеба Аркадьевича, я их сам на стол клал в сентябре. В папке они, слева.
Тюлин не двинулся.
– Второе. Журнал обходов за шесть лет. Его выбросили в макулатуру двадцать шестого октября. Но Лариса Юрьевна перед этим его сняла на телефон, все страницы.
Лариса, стоявшая в дверях, кивнула и покраснела.
– Там есть запись за девятнадцатое октября, девятнадцать сорок. Читаю. «Барабаны с кабелем, шесть штук. Два перемещены к стеллажам вручную. Четыре остались у стены со стороны трансформаторной будки. Доступ со стороны будки открыт, забор снизу нарушен, заложен поддонами. Просил погрузчик, отказано до пятницы».
Он поднял глаза.
– Два барабана я откатил сам, руками, за два часа. В понедельник их вернули на место погрузчиком. Тем самым, который для меня был занят.
– Третье, – сказал он. – Тридцать первого при сдаче ключей я назвал три точки вслух. Камера три перекрыта деревом. Датчик четвёртых ворот снят с контура. Забор за будкой вырезан. Просил внести в акт – мне отказали, сказали, что принимают по схеме. Тогда я попросил кадры зафиксировать, что замечания озвучены. Лариса Юрьевна записала. Дата, время, четыре фамилии, все расписались. В том числе Глеб Аркадьевич.
В столовой стало очень тихо. Слышно было, как во дворе работает мотор.
Матвей Ростиславович повернул голову.
– Глеб Аркадьевич. Отметка есть?
Тюлин открыл папку. Полистал. Нашёл.
– Есть, – сказал он.
– А записки в папке?
Он полистал ещё. И тут руки у него стали неловкие, он дважды уронил скрепку.
– Есть.
*
– Я скажу и про себя, – сказал вдруг Наум Яковлевич.
Собственник поднял брови.
– Я до вас не дошёл. Знал ваш телефон – он на стенде у проходной висит – и не позвонил. Побоялся. Через голову полезешь – вылетишь за неделю, а мне до конца года доработать надо было, у меня жена на лекарствах. Так что вы с меня тоже спросите. Четыре года бумажки писал, а через голову не пошёл.
Он помолчал.
– И ещё. Я думал, если полезут – то за инструментом, через крышу бытовки. Я туда чаще всего и ходил ночью. А взяли кабель. Не угадал я.
Матвей Ростиславович смотрел на него внимательно.
– Сколько стоило спилить дерево?
– Двенадцать тысяч. И шесть – сварному, забор заварить. Восемнадцать всего, два дня работы.
– Восемнадцать тысяч, – повторил собственник. И посмотрел на Тюлина.
Тот молчал.
– Глеб Аркадьевич, я вам задам один вопрос, и мне не нужен виноватый. Мне нужно понять. Вам этот человек в сентябре положил на стол три бумаги с входящими номерами. Вы их прочитали?
– Я сказал, что разберусь.
– Разобрались?
Тюлин не ответил. Он взял со стола телефон, повертел его в руке экраном вниз и положил обратно.
– Экономия шестьсот двадцать в год, – сказал Матвей Ростиславович негромко. – Ущерб миллион девятьсот. За одну ночь. И плюс страховки нет.
Он не повышал голоса. От этого было хуже.
*
Наум Яковлевич вышел во двор.
Ветер к утру стих, и стало слышно, как на дальнем складе кто-то переговаривается. Небо было низкое, серое, ровное. Пахло сырым бетоном и соляркой – тем же, чем пахло здесь всегда.
Он дошёл до тополя и постоял под ним. Ствол в два обхвата, кора в глубоких бороздах, снизу тёмная от сырости. Вверху ветки уходили в самый угол, туда, где на кронштейне сидела камера номер три.
Под ладонью было шершаво и холодно, и тянуло сыростью и палым листом.
– Пилить надо было в марте, – сказал он вслух, никому. – Пока не в соку.
Ничего он не чувствовал похожего на радость. Было пусто и немного тошно, как бывает, когда всю ночь простоял на морозе и наконец зашёл в тепло, а тепло не берёт.
Из столовой вышел Матвей Ростиславович. Постоял рядом, тоже посмотрел вверх.
– Наум Яковлевич. Вы можете вернуться?
Наум Яковлевич не ответил сразу. Он прищурился в сторону ворот, на которых теперь стоял чужой замок.
– На каких условиях?
– Назовите свои.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда я напишу. На бумаге. С входящим номером.
И собственник, к его удивлению, не усмехнулся, а достал телефон и записал что-то себе в заметки.
***
Через две недели тополя не было.
Его спилили в первый же понедельник, вывезли ветки, а пень срезали вровень с землёй, и на его месте остался светлый круг свежего дерева, заметный со всего двора. Камера номер три теперь видела забор целиком, от угла до угла.
Низ забора за трансформаторной будкой заварили в два слоя и приварили поперечину. Датчик четвёртых ворот включили в контур и заменили на другой, который не звенит от ветра. Барабаны с кабелем перекатили к стеллажам – все шесть, погрузчиком, за сорок минут. Товарный остаток застраховали.
Наум Яковлевич вернулся сторожем. Ставка сторожа плюс надбавка за старшего смены, и отдельно – договор на месяц, разовый: составить регламент обходов и перечень точек контроля. За эту работу ему заплатили как за месяц смен.
Охранное предприятие осталось. Просто теперь оно ходит по точкам, которые вписал в перечень он, и в порядке, который он указал.
Глеб Аркадьевич тоже остался. Он здоровается коротко, кивком, и заявки подписывает не читая. Извинений не было, разговора по душам не было. Так и ходят по одному двору, не мешая друг другу.
Дело о краже пока идёт. Кабель не нашли.
*
В четверг на планёрке новый регламент читали вслух – так положено, под подпись.
Пункт первый: ночной обход в двадцать три, в два и в четыре часа, все ворота проверяются вручную, независимо от показаний системы.
Наум Яковлевич сидел с краю длинного стола и слушал, как незнакомый парень из смены читает по бумаге то, что шесть лет было записано от руки в тетрадке из канцтоваров.
После планёрки он вышел во двор.
Смеркалось рано, по-ноябрьски. От бытовки тянуло горячим железом обогревателя, где-то у ворот прогревался грузовик, и звук шёл ровный, низкий, привычный. Он прошёл мимо светлого круга на месте тополя, посмотрел на камеру три и пошёл к вагончику.
Там на столе лежал новый журнал. Толстая книга в картонной обложке, углы ещё острые, наклейка на корешке чистая.
Он открыл первую страницу, снял колпачок с ручки и написал:
«12.11.2026. 23:00. Обход. Ворота 1, 2, 3, 4 – проверены вручную. Пестряков».
Поставил подпись, закрыл журнал и пошёл в ночь – привычной дорогой, вдоль забора, по внутренней стороне.
