Светлана Петровна поставила передо мной стопку тарелок. Просто поставила на край разделочного стола, даже не взглянула. Продолжала помешивать что-то в кастрюле и говорить по телефону, зажатому плечом.
— Да, Люда, всё в силе. К пяти подходите. Нет, она поможет, куда денется.
Я стояла с ножом в руке — резала зелень. Мелко, как учили. Укроп уже слипся в зелёную кашу, но Светлана Петровна не замечала. Ей важно было другое: чтобы я стояла здесь, на её кухне, в её фартуке, и резала эту чёртову зелень к её шестидесятилетию.
— Свет, — позвал из гостиной Игорь. — Куда ставить табуретки?
Она махнула рукой, не оборачиваясь.
— Пусть Аля расставит. Аля, слышишь? Потом салфетки сложи. У меня в серванте лежат, синие. И проверь, чтобы бокалы без разводов.
Я положила нож. Провела ладонью по фартуку — чужому, с оборкой и вышивкой «С.П.». Светлана Петровна вручила его мне утром со словами: «Надень, а то платье испортишь».
Платье у меня было простое, тёмно-зелёное. Я купила его специально для этого дня. Думала, что буду сидеть за столом среди гостей, как невестка, как жена Игоря. Второй год в семье — уже почти своя.
Ошиблась.
— Аля, тарелки! — Светлана Петровна наконец обернулась. — Что ты застыла? Гости через час.
Я взяла стопку. Тяжёлая, фаянсовая, с золотой каймой. Парадный сервиз, который доставали два раза в год: на Новый год и на день рождения хозяйки.
В гостиной Игорь двигал журнальный столик. Сын Светланы Петровны был в той же позе, что и всегда в доме матери: плечи вперёд, взгляд чуть вниз. Будто извинялся за то, что занимает место.
— Поставь у окна, — сказал он, не глядя на меня.
— Конечно. Всё, что скажет мама.
Он замер. Потом выпрямился, посмотрел на меня.
— Ты чего?
— Ничего. Тарелки вот принесла.
Я начала раскладывать их по кругу. Белая скатерть, которую Светлана Петровна постелила ещё утром, пахла крахмалом. Двенадцать персон. Всё рассчитано, всё по плану. Моё место — у двери на кухню, чтобы вскакивать и менять блюда.
Игорь подошёл сзади, взял меня за локоть.
— Аль, ну ты это… не начинай. День у неё один в году.
— У меня тоже день рождения был. В марте. Твоя мама даже не поздравила.
— Она забыла. Ну бывает. Ты же знаешь, у неё с памятью сейчас не очень.
С памятью у неё всё было отлично. Она помнила, сколько лет тёте Люде, какие таблетки принимает соседка с третьего этажа и в каком году купила тот самый сервиз. Меня она не забывала. Она меня не записывала в свою память.
Ладно. Я заставила себя дышать. Разложила тарелки, пошла в комнату за салфетками. Проходя мимо кухни, услышала, как Светлана Петровна говорит кому-то по телефону:
— Нет, готовить буду сама, конечно. Аля у меня не кухонная девочка. Ну что ты, Люда, обижаешь. Она поможет подать-убрать. Невестка для того и нужна.
Я остановилась. В груди что-то сжалось — не обида, нет. Обида была утром, когда мне вручили фартук. Сейчас пришло другое чувство. Спокойное, холодное. Как вода из-под крана, которую набираешь в ладонь, чтобы умыться.
Салфетки лежали в серванте, под стопкой льняных полотенец. Синие, с вышитыми васильками. Светлана Петровна любила синий. Говорила, что это цвет благородных кровей, а красный — для деревенщины.
Я достала салфетки. Сложила веером. Поставила бокалы — протёрла, хотя они и так сияли.
Гости начали приходить в пятом часу. Тётя Люда с мужем Геной, соседка Тамара с пирогом, сестра Светланы Петровны — тётя Нина. Ещё какие-то женщины, которых я видела впервые: коллеги с бывшей работы, кажется, из больницы. Светлана Петровна тридцать лет работала медицинской сестрой и до сих пор называла себя «человеком в белом».
Она встречала гостей причёсанная, в перламутровых бусах, пахнущая дорогими духами. Я стояла в фартуке, с подносом в руках, и принимала от гостей верхнюю одежду.
— Аля, это тётя Нина, моя сестра. Ты её помнишь?
— Конечно. Добрый вечер.
Тётя Нина смерила меня взглядом — быстрым, оценивающим. Улыбнулась уголком рта.
— Хозяйка сегодня в передниках, — сказала она и прошла в комнату.
Я отнесла куртки в спальню, сложила на кровать. Вернулась в кухню. Светлана Петровна раскладывала закуски по тарелкам.
— Аля, сельдь под шубой отнеси. И смотри не расплескай. Это тёте Тамаре надо отдельно, она без лука.
— А мне что, с луком?
Она на секунду замерла, потом хмыкнула:
— Тебе не до шуток, Алевтина. Гости ждут.
Я взяла блюдо. Пошла в комнату. Расставила, улыбнулась кому-то, кого не знала по имени. Игорь уже сидел за столом, наливал мужчинам. Ему нашлось место. Рядом с тётей Ниной.
Всё шло как заведено. Тост за тостом. Гости хвалили салаты, спрашивали рецепты. Светлана Петровна улыбалась, принимала комплименты, поправляла бусы. Я входила и выходила: уносила пустые бутылки, приносила хлеб, меняла тарелки. В какой-то момент поймала взгляд Игоря. Он смотрел на меня через весь стол, и в глазах была просьба. Такая же, как у щенка, которого отчитали за лужу.
Я вышла на кухню. За мной вышла тётя Люда.
— Алечка, а подай, будь добра, минералочки. Что-то от солёного пить хочется.
Я открыла холодильник. Достала бутылку. Налила в бокал.
— Спасибо, милая. Светка рассказывала, ты у неё золото. Всё успеваешь: и по дому, и на работе.
Тётя Люда улыбалась. Хорошая, простая женщина. Она не знала, что в меня только что выстрелили. А может, и знала, но не считала это выстрелом. Для неё это был комплимент: «золото», «успеваешь». Для Светланы Петровны, которая это рассказывала, — приговор. Прислуга.
Я вымыла руки. Посмотрела на себя в отражение микроволновки. Зелёное платье под фартуком. Причёска, которую я делала утром, уже развалилась. Одна серёжка выпала — нашла её на разделочной доске.
Светлана Петровна вошла на кухню. Встала у стола, поправила бусы.
— Аля, горячее через десять минут выносим. Утка уже готова, но пусть постоит. И картошку проверь.
— Светлана Петровна.
Она обернулась. Лицо спокойное, уверенное. Привыкла командовать.
— А что вы мне подарите?
Вопрос повис в воздухе. Светлана Петровна нахмурилась.
— В смысле?
— Ну, как это — что? День рождения же. Подарок. Игорь вам конверт подарит, я знаю. Тётя Нина — набор полотенец, я видела пакет. А от меня что?
Она смотрела на меня, как на блюдо, которое неожиданно заговорило.
— Ты о чём, Аля? Ты же помогаешь мне. Это и есть твой подарок.
— Нет. Это не подарок. Это работа. Бесплатная. А подарок — это то, что дарят. Я хочу подарить вам что-то от себя.
— Хватит дурака валять. Гости ждут.
— Они подождут. Пять минут. Я быстро.
Я сняла фартук. Аккуратно сложила его и положила на табурет. Светлана Петровна следила за мной глазами, и в них впервые появилось что-то, кроме приказов. То ли удивление, то ли предчувствие.
Я вышла в гостиную. Разговоры стихли не сразу — сначала кто-то громко смеялся, но заметил меня, осекся. У меня, видимо, было такое лицо, что смех застрял.
Игорь встал со стула.
— Аля, ты чего?
— Я хочу поздравить Светлану Петровну.
В комнату ворвалась и сама виновница. Встала рядом с мужем, сложила руки под грудью.
— Алевтина, прекрати этот цирк.
— Какой цирк, Светлана Петровна? Вы же сами учили: дорогих гостей надо уметь занять. Вот я и хочу. Скажу тост.
Гости переглянулись. Тётя Нина отложила вилку. Тётя Люда улыбнулась — она ещё не понимала. А муж Тамары, кажется, что-то почуял: отодвинулся со стулом, как будто готовился к драке.
Я обвела всех взглядом. Двенадцать человек. Чужие и почти родные.
— Восемь часов назад я пришла сюда в этом платье, с причёской и с букетом, который покупала у метро. Знаете, где этот букет? В мусорном ведре, я его выбросила. Потому что Светлана Петровна сказала: «Убери эту вонь, у меня аллергия». Аллергия у неё, как выяснилось, только на цветы от невестки. На одеколон тёти Тамары аллергии нет.
— Да как ты смеешь! — Светлана Петровна шагнула вперёд, но Игорь придержал её за локоть.
— Мам, подожди.
— Чего ждать? Она пьяна! Или сошла с ума! Гости, извините, это у неё бывает, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла оскалом.
Я посмотрела на Игоря. Он стоял между нами — высокий, растерянный, с бегающими глазами. Его мать сейчас выставит меня сумасшедшей, и он промолчит. Потому что спорить с ней в этом доме — смерть.
— Я не пьяна, — сказала я спокойно. — Я протрезвела.
Вытащила из кармана серёжку, которую нашла на доске. Подняла над столом.
— Вот. Эта серёжка выпала, пока я резала ваш лук. Четвёртый час подряд. А знаете, зачем я резала лук? Не для салата. Просто, когда я плачу на кухне, Светлана Петровна делает вид, что всё в порядке.
Тётя Нина хмыкнула. Светлана Петровна кинула на неё яростный взгляд.
— У тебя всегда всё не так, Алевтина! Ты даже день рождения человеку устроить не можешь без своего эго! Тебя попросили помочь — что тут такого? Невестка должна помогать свекрови!
— Должна, — кивнула я. — Я и помогла. За четыре часа я вынесла больше посуды, чем за полгода в ресторане, где работаю. В ресторане, Светлана Петровна. Я не доярка, не разнорабочая. Я официант. Только там мне платят деньги, а здесь — приказами.
— Ах, так ты за деньги?! — она всплеснула руками. — Ну, конечно! Что я могла ожидать от девки из общежития!
Игорь дернулся.
— Мама, хватит.
— А что, Игорёш? Ты сам её привёл. Не с улицы, скажешь, подобрал? Из общаги! С курсами поваров! Мы ей дом дали, семью! А она нам — счёт выставляет!
Я смотрела на неё. Потом на Игоря. Он отводил глаза. Конечно. Он знал, что я из общежития. Знал, что у меня нет родителей. Знал, что за место в их семье я должна быть благодарна. Просто никогда не говорил этого вслух.
А теперь его мать говорила. За него.
— Дом? — переспросила я. — Этот дом — ваша квартира. Семья? Игорь — мой муж. Я с ним спала до свадьбы не ради прописки, представьте себе. И курсы поваров я закончила лучше всех в потоке. Жаль, вам готовить не понравилось. Вы попробовали один раз и сказали: «Это не моя еда».
— Потому что это действительно было не моё! Я привыкла к нормальной пище!
— А я — к нормальному отношению. И, знаете, не привыкать.
Я вытерла ладонью щеку. Рука дрожала, но голос держался.
Светлана Петровна снова надела маску улыбки, обернулась к гостям:
— Полюбуйтесь. Молодёжь. Чуть что — сразу истерика. Ты бы лучше плед принесла, Тамаре дует от окна.
Тамара сжалась. Тамаре ничего не дуло. Просто надо было вернуть власть, показать, кто здесь диктует.
Я улыбнулась.
— Плед она сама принесёт. А я пойду. Свой подарок я сделала.
— Какой подарок? — выкрикнула Светлана Петровна.
— Правду. Вы ведь так любите правду. Сами говорили: «Врать в моём доме не смей». Вот я и не вру. Ни одной минуты с тех пор, как вошла. А вы в этом доме врёте всем. Что мы с вами как мать и дочь. Что Игорь счастлив. Что вы рады меня видеть. Что утка получилась без холестерина.
Тётя Люда прыснула. Кто-то из женщин закашлялся в салфетку. Муж Тамары громко выдохнул.
Светлана Петровна побледнела. Бусы заходили ходуном на груди.
— Пошла вон. Вон из моего дома!
— С удовольствием.
Я повернулась. Прошла мимо стола, не глядя на гостей. В прихожей надела туфли, не застёгивая. Схватила сумку. Услышала шаги — Игорь.
— Аля, стой. Ну что ты наделала?
— Я? — я обернулась, держась за дверь. — Игорь, я весь день ждала, что ты скажешь хоть слово. Одно. «Аля, присядь». «Аля, ты гостья». «Мам, не говори с ней так». Ничего. Ты молчал.
— Ну а как ты хотела? Это же её день! Я не мог с ней ссориться при всех!
— А я смогла. Потому что мне уже нечего терять. У меня, знаешь ли, тоже нет ничего твоего. Я в твоей квартире живу, на твоей работе работаю, с твоей мамой воюю. И ты всё это время — на её стороне.
— Я на твоей, просто не показываю, — тихо сказал он.
— Непоказанная любовь — это не любовь. Это удобство. Оставайся. Целуй маму в щёчку. Я поехала.
— Куда? У тебя же ключи только сюда!
Я не ответила. Закрыла дверь. В лифте нажала кнопку первого, посмотрела на себя в зеркало. Серёжка блестела в ухе. Одной не хватало. Нашла в кармане пальто. Так и поехала — с серёжкой в кулаке.
На улице шёл дождь. Мелкий, настойчивый, как вопросы свекрови. Я пошла пешком до метро, не раскрывая зонта. В голове крутилась одна фраза: «Пошла вон из моего дома».
Дом. Она сказала «моего». Четвёртый год я прихожу в этот дом, чищу там картошку, развешиваю шторы после стирки, поливаю фиалки, когда они с Игорем в санатории. И всё это время это был её дом. Даже для Игоря — её. А для меня — тем более.
Я купила в палатке бутылку лимонада и горячий пирог с капустой. Села на лавочку под козырьком аптеки. Откусила. Вкус детства: вокзальный пирог, сладковатое тесто, много начинки. Рядом сидела женщина с коляской, укачивала ребёнка. Смотрела на меня без любопытства — просто так, как смотрят на людей, у которых в жизни непогода.
Позвонила Лида — моя сменщица из ресторана.
— Ты как? Что это было? Игорь мне написал. Просил тебя дождаться.
— Я уехала.
— Он дурак?
— Наверное, нет. Просто он вырос в этом. Ему кажется, что если не говорить вслух, то это не по-настоящему. Как будто его мать — это погода. С ней не спорят.
— А ты?
— А я больше не хочу быть зонтиком, под которым все прячутся.
Она помолчала.
— Приезжай ко мне. У меня ночью смена, ключи оставлю под ковриком.
— Приеду.
Я доела пирог. Смяла бумагу, бросила в урну. Встала. Дождь кончился. Воздух пахнул мокрым асфальтом и тополиными почками.
Я зажала серёжку в кулаке. Потом разжала. Маленькая золотая рыбка, подарок мамы на шестнадцать лет. Вторую я потеряла, но эту не выбросила. Как и себя — до этого дня.
В метро я ехала, прислонившись головой к стеклу. Напротив сидела девушка с букетом. Наверное, к маме. Или к свекрови. Цветы пахли резко, весной. Я подумала: а ведь завтра надо купить себе пионы. Поставить в вазу у Лидки на подоконнике. И не ждать, что кто-то подарит.
Телефон звонил не переставая. Игорь. Мама — высветилось на экране. Я скинула вызов, потом выключила звук. Убрала телефон в сумку.
Мне было больно. Но не так, как бывает, когда режут заживо. Иначе. Как будто наконец вытащили занозу, которая сидела глубоко, уже срослась с кожей. Кровит, саднит, но рука свободна.
На «Академической» я вышла, поднялась по эскалатору. Позвонила Лиде.
— Я почти у тебя.
— Давай. Заходи, холодильник мой, пол в моей половине не мой. Соседи тихие.
— Спасибо.
— За что? Ты бы сделала то же самое.
Я улыбнулась. Наверное, сделала бы. Теперь — да.
У её дома я остановилась. Достала из кармана фартук. Нет, фартук я оставила на её кухне, на табурете. А из кармана достала салфетку, синюю, с васильками. Машинально сунула, когда раскладывала. Из тех, парадных.
Я повертела её в руках. Подняла над урной. Опустила. Пусть лежит.
Завтра куплю себе новые. Белые. Без вышивки. И не буду никому их показывать.
