Сообщение пришло в четверг, ближе к обеду, когда Катя как раз разбирала накладные на складе и меньше всего думала о своем бывшем муже Денисе.
«Твои вещи уже собраны. Приезжай, заберешь. Ключ у соседки, если меня не будет».
Она перечитала дважды, потому что за четыре месяца после развода он ни разу не написал первым, а тут вдруг сам предлагает отдать вещи, которые она просила забрать еще в январе. Тогда он сказал, что ему некогда, что он не грузчик, что она сама ушла и сама пусть организовывает переезд и логистику, когда он будет дома.
Катя тогда не стала спорить, решила, что подождет, пока квартиру разменяют по суду, и заберет потом все разом. А тут такая щедрость.
Она отпросилась с работы на два часа раньше, заехала в хозяйственный за большими пакетами и поехала на Ферганскую, где они с Денисом прожили почти шесть лет. Лифт в подъезде по-прежнему пах затхлостью, на третьем этаже по-прежнему горела только одна лампочка из трех, и Катя поймала себя на том, что считает ступеньки, как раньше, по привычке. Двадцать четыре до их этажа.
Соседки дома не оказалось. Катя позвонила в свою дверь и услышала шаги, мягкие и торопливые. Денис ходил тяжело, пятками, а это были легкие шаги, почти бегом.
Дверь открыла Оксана. Та самая Оксана, с которой Катя ходила на занятия по йоге…
На ней была домашняя футболка и спортивные штаны, закатанные до щиколоток, потому что Оксана была на голову ниже Дениса, а штаны были явно мужские. В руке она держала деревянную лопатку, и из кухни тянуло чем-то мясным.
Они смотрели друг на друга секунды три, может, четыре, но этого хватило, чтобы Катя увидела все: и тапочки Оксаны у порога, не гостевые, а обжитые, стоптанные на левую сторону, и её куртку на вешалке, и запах духов, которые Катя знала наизусть, потому что сама дарила этот флакон на день рождения в марте.
– Кать, – сказала Оксана и переложила лопатку в другую руку, как будто это что-то меняло. – Все не так…
– Привет, – ответила Катя.
Голос у нее получился нормальный, ровный даже, и она сама удивилась, потому что внутри происходило что-то совершенно ненормальное. Вроде бы факт простой, вот ее приятельница Оксана, вот квартира, вот мужские штаны, но мозг отказывался сложить это в одну картинку, как будто деталей слишком много для одного кадра.
– Денис сказал, ты приедешь после семи, – Оксана говорила быстро, глотая окончания. – Я бы… Я бы ушла, если бы знала.
– Куда бы ты ушла, Оксан? Ты же тут живешь, как я понимаю…
Оксана не ответила, только отступила вглубь коридора, и Катя вошла. В прихожей стояли три коробки, заклеенные скотчем, и чемодан, тот самый серый, с которым она ездила к маме в Саратов. На коробках черным маркером было написано «Катя», крупно и аккуратно почерком Дениса, как будто он подписывал посылку.
Катя прошла в комнату. Шторы были новые, бежевые, с каким-то растительным узором, который она терпеть не могла. На подоконнике стоял горшок с фиалкой, книжная полка была переставлена к другой стене, и на ней стояли книги, которых Катя не знала, в мягких обложках, какие-то детективы.
– Это мои, – сказала Оксана из-за спины. Она стояла в дверях комнаты, прислонившись к косяку, и было видно, что ей физически плохо, что она хочет и объяснить и убежать одновременно.
– Давно? – спросила Катя.
– Четыре месяца. Почти сразу после… ну, после того как ты переехала к маме.
Четыре месяца. Катя подсчитала и поняла, что совпадает почти день в день. Она тогда позвонила Оксане поздно вечером, уже из маминой квартиры, с заплаканным голосом, и рассказала, что ушла от Дениса, что больше не может, что он не слышит ее уже второй год и она задыхается рядом с ним. Оксана слушала, говорила правильные вещи, предлагала приехать с вином, обещала, что все будет хорошо. И через неделю, если верить тому, что Катя видела сейчас, въехала к нему со своими фиалками.
– Он сказал, что ты ушла к другому, – Оксана произнесла это тихо, почти шепотом, как будто сама слышала, насколько жалко это звучит. – Что у тебя мужчина, что ты давно хотела уйти и наконец ушла. Что ему тяжело одному. Я сначала просто приезжала помочь с ужином, а потом…
– А потом фиалки привезла, – сказала Катя.
– Кать, я правда не знала. Он так рассказывал, что я… Я думала, вы давно все решили.
Катя села на диван, который они с Денисом купили в рассрочку три года назад. На нем появилось покрывало, клетчатое, из тех, что продают в сетевых магазинах за шестьсот рублей… покрывало Оксаны на их диване.
– У меня нет мужчины, Оксан, – сказала Катя. – Не было и нет. Я живу у мамы в однушке на Бирюлевской, сплю на раскладушке, и каждый день езжу на работу полтора часа в одну сторону. Никакого другого мужчины, никакого тайного романа. Я ушла, потому что Денис за два года не сказал мне ни одной фразы, которая не была бы про ужин, счета или то, что я опять не так паркуюсь.
Оксана медленно съехала по косяку и села на пол прямо в коридоре, поджав колени к груди. Лопатка осталась лежать рядом на линолеуме.
– На кухне горит, – сказала Катя.
Она вскочила и убежала на кухню, и Катя услышала шипение сковородки и звук открывающегося окна. Она осталась сидеть на диване и смотреть на коробки с надписью «Катя» в коридоре, и думала о том, что в этих коробках скорее всего перемешано все: зимние ботинки с елочными игрушками, документы с полотенцами, книги с посудой. Денис никогда не умел сортировать, он просто сгребал все подряд и утрамбовывал до состояния кирпича.
***
Входная дверь щелкнула, и в квартиру вошел Денис с пакетом из продуктового. Он увидел Катю на диване, замер на секунду, потом поставил пакет на пол и сказал обыденно, как будто она зашла за солью:
– О, ты раньше приехала. Там все собрано, можешь грузить.
– Денис, – позвала Оксана с кухни. Голос у нее был такой, что даже Катя поняла: сейчас что-то будет.
Денис, видимо, тоже понял, потому что снял куртку очень медленно и повесил ее на крючок с той аккуратностью, которая появляется у человека, когда он тянет время.
– Денис, ты говорил, что она ушла к другому, – сказала Оксана, появляясь в дверях кухни. Лицо у нее было красное, и непонятно было, от плиты или от всего остального.
– Мы можем обсудить это без посторонних? – Денис кивнул в сторону Кати.
– Я посторонняя? – Катя даже не повысила голос, просто удивилась. – В квартире, которая по документам наполовину моя, я посторонняя?
– Ты же сама ушла!
– Я ушла от тебя, Денис, а не из квартиры. Квартиру мы покупали вместе, если ты забыл, и мои деньги для первого взноса никуда не делись.
Денис сунул руки в карманы и привалился к стене. У него было то выражение лица, которое Катя знала наизусть: слегка скучающее, слегка раздраженное, как у человека, который вынужден слушать чужие глупости из вежливости. Шесть лет она смотрела на это лицо каждый раз, когда пыталась поговорить о чем-то важном.
– Ладно, – сказал он. – Что ты хочешь услышать сейчас?
– Я ничего не хочу услышать, – ответила Катя. – Я хочу забрать свои вещи. И еще я хочу, чтобы ты сказал Оксане правду, раз уж мы все тут собрались.
– Какую правду?
– Что никакого другого мужчины у меня не было. Что я уходила не к кому-то, а от тебя! Потому что с тобой жить невыносимо! Что ты это знаешь, потому что я тебе сто раз говорила прямым текстом, почему ухожу.
Денис посмотрел на Оксану, потом на Катю, потом на пакет с продуктами на полу…
– Я мог что-то перепутать, – сказал он.
– Перепутать? – Оксана шагнула к нему. – Перепутать, что у жены есть мужчина, с тем, что его нет? Как это можно перепутать, Денис?
– Я не знал подробностей. Мне казалось…
– Тебе казалось то, что тебе было удобно, – сказала Катя и встала с дивана. Она подошла к коробкам и попыталась поднять одну, но та оказалась неожиданно тяжелой, и Катя поставила её обратно. – Что ты туда напихал, кирпичи?
– Книги и сковородки, – ответил Денис.
– Вместе?
– Они влезли.
Катя срезала скотч ножом, который достала из кармана куртки, обычный канцелярский нож, она носила его с собой, потому что на складе приходилось постоянно вскрывать упаковки. Сверху лежали её зимние ботинки, под ними коробка с елочными шарами, которые она покупала каждый год по одному, и вот вся коллекция за шесть лет была утрамбована между ботинками и ее чугунной сковородкой. Катя вытащила один шар, красный с золотой полоской, и он оказался целым, что было чудом.
– Ты хоть бумагой переложил бы! – сказала она.
– Я переложил. Газетами.
Оксана стояла в дверях кухни и смотрела на них обоих, и на лице у нее менялись выражения так быстро, что Катя не успевала их считывать: стыд, злость, обида, растерянность и что-то еще, похожее на облегчение, как будто пазл, который не складывался четыре месяца, наконец сошелся, и картинка оказалась не той, что на коробке.
– Он мне говорил, что ты истеричка, – сказала Оксана, и это прозвучало как извинение. – Что ты устраивала сцены каждый вечер, что он не мог дышать, что ты контролировала каждый его шаг.
– Я просила его разговаривать со мной, – сказала Катя, не поднимая головы от коробки. – Видимо, для него это и есть истерика.
Денис перешел в кухню, открыл холодильник и достал бутылку воды. Он пил долго, стоя спиной ко всем.
– Мне нужна помощь эти коробки спустить, – сказала Катя. – Они тяжелые, я одна не дотащу.
– Вызови такси с грузчиком, – резко ответил Денис, не оборачиваясь.
– Денис, ты серьезно сейчас? – Оксана подошла к нему. – Ты соврал про мужчину, мне про истерики, а теперь не можешь помочь три коробки спустить на улицу?
– Я ничего не врал. Я рассказывал так, как видел!
– Ты видел то, чего не было!
– Откуда ты знаешь, что не было? Ты там жила, что ли?
Оксана отступила на шаг и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого видят впервые, хотя стоят с ним на общей кухне и его штаны на тебе закатаны до щиколоток.
– Кать, – сказала Оксана, – подожди. Не уезжай пока.
Она ушла в комнату и вернулась через минуту с телефоном. Катя не поняла зачем, но Оксана просто открыла переписку с Денисом и молча протянула ей. Катя не хотела читать, но взгляд зацепился за первое сообщение, датированное двадцатым января, через три дня после того, как Катя ушла. Денис писал Оксане: «Она уехала к своему. Наконец-то тихо стало. Приедешь?»
Катя вернула телефон.
– Двадцатого января, – сказала она. – Через три дня. Я тебе звонила двадцать первого вечером и плакала в трубку, а ты уже знала, что приедешь сюда…
Оксана закрыла лицо руками. Телефон чуть не выпал, и она прижала его к груди, как будто это могло что-то исправить.
– Я не приехала сразу, – сказала она глухо, сквозь ладони. – Я приехала через две недели. И я думала, что помогаю другу. Что ты ушла сама, что у тебя все хорошо, что он один и ему плохо.
– А через месяц ты переехала со своими фиалками.
– Через полтора.
Катя подумала, что разница между месяцем и полутора в данном случае не имеет никакого значения, но не стала говорить это вслух, потому что Оксана и так это понимала.
Денис поставил бутылку на стол и повернулся к ним лицом.
– Можно я скажу? – начал он тем спокойным, рассудительным тоном, который Катя ненавидела больше всего, потому что он включал его каждый раз, когда хотел выглядеть взрослым на фоне двух якобы истеричных женщин. – Мы разошлись. У каждого своя жизнь. Я имею право жить с кем хочу. Оксана взрослый человек. Ты взрослый человек. Зачем устраивать этот цирк?
– Цирк устроил ты, когда придумал мне мужчину, – сказала Катя. – Тебе не хватило просто развестись. Тебе нужно было ещё и выглядеть брошенным, чтобы Оксана тебя пожалела.
– Я никого не просил жалеть!
– Ты именно это и сделал. Ты рассказал ей, что я ушла к другому, что я контролировала каждый твой шаг, и что ты мучился. И она пришла тебя спасать. Ты этого и хотел, признайся! Быстро заменил меня…
– Ладно, – сказал он наконец. – Допустим, я преувеличил. Но это было давно, и сейчас уже…
– Четыре месяца это не давно, Денис.
Оксана опустила руки от лица и посмотрела на него, и Кате на секунду стало её жалко, по-настоящему жалко, потому что она знала это выражение: когда ты понимаешь, что человек рядом с тобой не тот, за кого ты его принимала, и что ты сама в этом виновата, и что теперь нужно что-то делать с этим знанием, а делать ничего не хочется…
– Оксан, – сказал Денис мягко, и протянул к ней руку.
– Не трогай меня сейчас! Ты знаешь, как я ненавижу ложь! – она отодвинулась к стене.
– Ну вот, начинается, – Денис закатил глаза. – Две женщины на одной кухне, и обе решили, что я злодей.
– Ты не злодей, – сказала Катя, застегивая куртку. – Ты трус. Злодей хотя бы знает, что делает.
Она подняла чемодан и одну коробку, ту, что полегче, с одеждой, судя по весу. Остальные две она решила забрать потом, попросить маминого соседа Виктора Палыча.
– Кать, подожди, – Оксана вышла за ней в коридор.
– Я не буду с тобой ссориться, – сказала Катя. – Мне не из-за чего. Мы с Денисом развелись, он свободный человек, ты свободный человек. Но знать ты должна была. Теперь знаешь.
– А что мне теперь делать с этим? – спросила Оксана, и вопрос был такой простой и такой безнадежный, что Катя на секунду остановилась.
– Я не знаю, Оксан. Я четыре месяца пытаюсь понять, что мне делать со своим, и пока не очень получается.
Она вызвала лифт, и пока ждала, слышала, как за дверью Денис говорит что-то Оксане быстрым, убеждающим голосом, тем самым, которым он умел говорить лучше всего: ласковым, логичным, немного обиженным, как будто весь мир его не понимает, а он просто хочет, чтобы все было хорошо.
Катя слушала этот голос шесть лет и ещё два года до свадьбы, и каждый раз верила, потому что голос был красивый, а слова складывались так, что возразить было нечего.
Возражать получалось потом, через день, когда голос стихал, а факты оставались.
Лифт приехал, Катя затащила коробку и чемодан внутрь и нажала первый этаж. Зеркало в лифте было мутное, исцарапанное, и Катя увидела своё лицо: бледное, с поджатыми губами и темными кругами под глазами, которые были у неё уже три месяца, потому что на маминой раскладушке она спала плохо, а просыпалась в пять.
***
На улице было холодно, ветер дул с угла дома прямо в лицо, и Катя поставила коробку на лавочку у подъезда, чтобы вызвать такси. Пока ждала, достала телефон и пролистала контакты. Оксана была записана как «Оксана йога» потому что они познакомились на занятиях три года назад, в том зале на Кантемировской, который потом закрылся.
Катя тогда пришла после первой крупной ссоры с Денисом, когда он впервые сказал, что она делает из мухи слона и что нормальные жены не ноют каждый вечер.
Оксана занималась на соседнем коврике и после занятия предложила кофе. С тех пор они виделись два раза в неделю, иногда чаще, и Катя рассказывала ей все, а Оксана слушала, кивала и говорила, что мужики все такие, но твой хотя бы не пьет.
Твой хотя бы не пьет. Катя усмехнулась и спрятала телефон.
Это была правда: Денис не пил, не бил, не гулял открыто, не тратил деньги на ерунду. Он просто не разговаривал с ней, как с человеком, а разговаривал как с функцией, которая должна работать тихо и не отвлекать. И когда Катя наконец собралась и ушла, он не то чтобы расстроился, он разозлился, потому что функция отказала, и нужно было срочно искать замену.
Замена нашлась быстро. Через три дня.
***
Такси подъехало, водитель помог загрузить коробку и чемодан в багажник, и Катя села на заднее сиденье, а потом вдруг набрала Оксану.
Оксана взяла после четвертого гудка.
– Алло, – голос был хриплый, и в нем стояли те самые слезы, которые человек пытается не показывать, но они слышны в каждом слоге.
– Оксан, у меня в сумке, в боковом кармане, папка с судебными документами. Я забыла её на полке в коридоре, там, где раньше стояли мои туфли. Можешь посмотреть, там есть?
Оксана помолчала, потом Катя услышала шаги и шуршание.
– Есть, – сказала Оксана. – Синяя папка?
– Да. Не выбрасывай, я заберу в субботу с остальными коробками. И Оксан.
– Что?
– Открой её и почитай. Там заявление, мое, с датами и причинами развода. Никакого другого мужчины, никаких измен. Просто невозможность совместного проживания, так это называется по-человечески, когда тебя годами не слышат.
Оксана молчала так долго, что Катя подумала, что связь оборвалась.
– Я почитаю, – сказала Оксана наконец.
– И ещё, Оксан, это уже не мое дело, но через год он будет рассказывать такую же историю про тебя. Кому-нибудь следующей. Что ты была истеричкой, что ты контролировала, что ты ушла к другому. Он не умеет по-другому, понимаешь? Это просто единственный способ, которым он умеет объяснять себе, почему от него уходят.
Катя нажала отбой и откинулась на спинку сиденья. За окном проплывала Ферганская улица, потом поворот на Братиславскую, потом длинный путь в мамину однушку на Бирюлевской.
***
Телефон зазвонил через двадцать минут, когда такси уже стояло в пробке на Каширке. Звонил Денис.
Катя смотрела на экран, на имя, которое светилось белыми буквами, и думала о том, что за четыре месяца после развода он ни разу ей не позвонил, ни разу не написал ничего, кроме коротких ответов по делу, а теперь звонит, потому что Оксана, видимо, открыла синюю папку и прочитала то, что там написано, и красивая история, которую он выстроил, развалилась за один вечер.
Она не взяла трубку. Потому что знала, что он скажет. Он скажет, что все не так, как выглядит, что она неправильно поняла, что он не хотел обидеть, что Оксана все раздула, что женщины всегда все усложняют.
Катя слышала эти слова столько раз, что могла произнести их за него, с теми же паузами, с теми же интонациями, с тем же финальным вздохом, который означал: ну что ты опять придумала!
Телефон замолчал и через минуту зазвонил снова. Катя выключила звук и убрала его в сумку.
Она думала об Оксане, которая сейчас сидит в чужой квартире, в чужих штанах, рядом с человеком, который за четыре месяца успел сочинить про свою бывшую жену целую биографию, удобную, понятную и полностью выдуманную.
И про себя Катя знала, что злиться на Оксану у нее не получается, как бы она ни пыталась, потому что Оксана попалась на ту же удочку, на которую Катя сама попалась восемь лет назад, когда Денис рассказывал ей про бывшую девушку, которая якобы была невыносимой и не ценила его.
Тогда Катя поверила. Оксана тоже поверила. Следующая тоже поверит…
Мама встретила её в дверях, в халате и с чашкой чая, посмотрела на коробку и чемодан и спросила единственное, что имело смысл:
– Ужинать будешь?
– Буду, – сказала Катя и поставила чемодан у стены.
Раскладушка уже была разложена, подушка лежала ровно посередине. Катя села на нее и подумала, что завтра нужно позвонить Виктору Палычу насчет газели, а в понедельник позвонить адвокату насчет квартиры, а послезавтра, может быть, позвонить Оксане и спросить, что она решила…
А может, и не звонить, потому что есть вещи, которые человек должен решить сам, стоя на чужой кухне в чужих штанах, рядом с горшками фиалок, которые он притащил в дом, где ещё пахнет чужой жизнью…
