— Наследство делить надо, Люда. Ну ты сама подумай.
Алексей сказал это так, будто объяснял очевидное. Как будто речь шла не о её квартире и вкладе, а о том, кому мыть посуду после ужина.
Людмила поставила чайник на плиту. Щёлкнула конфорка, и синий огонёк отразился в хромированном боку. Она повернулась к нему и ждала продолжения. Потому что у Алексея оно всегда было.
— Матери крышу латать, сама знаешь. Ей семьсот тысяч минимум. Ирка кредит за машину тянет, там четыреста с чем-то осталось. И нам самим ремонт нужен, если уже вместе жить.
Он загибал пальцы. Три пальца, три суммы, три чужие проблемы.
Людмила села напротив. Чай она так и не налила.
— Подожди. Ты сейчас мне рассказываешь, куда пойдут деньги от Надежды Семёновны?
— Ну а чего тянуть? Квартиру можно продать, там двушка на Мичурина, район средний, но миллиона три с половиной дадут. Плюс вклад. Ты сама говорила, около двух.
Она говорила. Один раз, мельком, когда ещё не верила, что крёстная оставила всё ей. Надежда Семёновна была одинокой, и Людмила последние восемь лет возила ей продукты, сидела в больнице, разбирала квитанции. Не ради квартиры. Просто так вышло, что больше некому.
— Алексей, это моё наследство.
— Так мы же семья через два месяца. Какое «моё»?
Он не спорил. Он правда не понимал вопроса.
В нотариальной конторе было прохладно и пахло старой бумагой. Людмила расписалась, получила свидетельство и вышла на крыльцо. Солнце било в глаза, а в сумке лежала папка с документами на двухкомнатную квартиру и сберкнижка.
Позвонила подруга Валя.
— Ну что, оформила?
— Оформила.
— И как себя чувствуешь?
— Странно. Как будто мне дали чужое.
— Не чужое, Люд. Она тебе оставила. Потому что ты восемь лет рядом была. Привыкнешь.
Людмила убрала телефон. К квартире и вкладу она, может, и привыкнет. А вот к тому, что Алексей знает суммы лучше неё, привыкать не хотелось.
Через три дня Алексей предложил заехать к матери. Тамара Ивановна жила в частном доме на окраине, с протекающей крышей и огородом, который она уже не тянула одна.
Людмила к ней хорошо относилась. Тамара Ивановна всегда встречала с пирогами и не лезла в их дела. По крайней мере, так казалось.
На кухне у свекрови сидела Ирина. Это было неожиданно, потому что Ирина жила в другом конце города и без повода не приезжала.
— О, Людочка! — Ирина поднялась, обняла. — Я тебя поздравить хотела. Хорошо, что всё оформилось.
Людмила кивнула. Тамара Ивановна разливала чай и улыбалась, но как-то осторожно, будто ждала чего-то.
— Лёша сказал, ты в апреле, может, переведёшь? — Ирина спросила это между глотком чая и печеньем. Буднично, как уточняют дату доставки.
— Что переведу?
— Ну, четыреста двадцать. За кредит. Он сказал, вы обсудили уже.
Людмила посмотрела на Алексея. Он намазывал хлеб маслом и не поднял глаз.
— Мы не обсуждали.
Ирина замерла с чашкой.
— Лёш, ты же говорил…
— Я говорил, что поговорю, — он наконец посмотрел на Людмилу. — Вот, разговариваем.
Нет. Это не был разговор. Разговор предполагает, что у второй стороны есть выбор. А Ирина уже знала сумму. До копейки.
Тамара Ивановна подсела ближе, когда Ирина вышла курить на крыльцо.
— Людочка, ты не сердись. Лёша просто о семье думает. Крыша у меня совсем худая, прошлой осенью вёдрами собирала.
— Тамара Ивановна, я всё понимаю. Но мне никто не предложил участвовать в этом решении.
— Так какое тут решение? Вы же одна семья будете. Мы же не чужие просим.
Вот это слово. «Просим». Но никто не просил. Алексей распределил. Ирина уточнила срок. Тамара Ивановна объяснила необходимость. Людмиле оставалась роль кассира.
Она пила чай и думала о том, как Надежда Семёновна последние месяцы повторяла: «Ты, Людка, себе на ноги встань. Не для кого-то, для себя».
Алексей проводил её до машины и сел за руль. Несколько минут ехали молча.
— Ты могла бы и помягче с мамой, — сказал он, не отрываясь от дороги.
— Помягче?
— Она старый человек. Ей дом чинить не на что. А ты сидишь, будто у тебя каждый рубль отнимают.
— Алексей, ты когда с Ириной суммы обсуждал?
— На прошлой неделе. А что?
— То есть ты неделю назад рассказал своей сестре, сколько я получу и сколько ей отдам. А мне сообщил позавчера. На кухне. Как факт.
— Потому что это нормально. Семья так работает.
— Мы ещё не семья.
— Через два месяца будем.
Он сказал это с такой уверенностью, что Людмила поняла: для него вопрос закрыт. Не обсуждается. Деньги, квартира, вклад — всё уже учтено в чужих планах.
На следующий день позвонила Ирина.
— Люд, я без обид, ладно? Просто мне в банк нужно до пятнадцатого число точное сказать. Если апрель не получается, можно в мае. Но тогда проценты набегут.
Людмила держала трубку и слушала, как чужой человек спокойно планирует её деньги. Ирина говорила ровно, без нажима, без просьбы. Как говорят с бухгалтерией о плановом платеже.
— Ирина, я ничего не обещала.
Пауза.
— Лёша сказал, что принципиально вы договорились.
— Лёша ошибся.
Ирина помолчала. А потом тихо, но отчётливо:
— Ну, знаешь, Люда, это некрасиво. Тебе с неба упало, а ты даже семье помочь не хочешь.
Семье. Которой ещё не существует. Людмила положила трубку.
Вечером Алексей пришёл злой. Не кричал. Он вообще никогда не кричал. Просто стал говорить медленно, как с ребёнком.
— Люда, объясни мне. Тебе досталось пять с половиной миллионов, которых ты не зарабатывала. Мать мою заливает каждый дождь. Сестра платит двадцать процентов годовых. И ты не можешь миллион сто отдать? Из пяти?
Он знал общую сумму. Он знал, сколько кому. Он вычел и посчитал, сколько останется.
— Ты ведь даже не спросил, — сказала Людмила. — Ни разу.
— А зачем спрашивать? Я думал, это очевидно. Мы строим семью. Значит, вместе.
— Вместе — это когда оба решают. А ты решил один.
— Я не один. Я с мамой и Иркой обсудил, потому что это их проблемы.
— Вот именно. Их проблемы, твоё решение, мои деньги.
Алексей сел на табуретку и потёр лицо руками.
— Ты жадничаешь, Люда. Я не думал, что ты такая.
Он сказал это спокойно. Без злости, без обиды даже. Просто констатировал. И в этой констатации было всё: он действительно верил, что она обязана. Что наследство, полученное до свадьбы, от женщины, которую он видел дважды в жизни, за восемь лет заботы, о которой он знал только в пересказе, это общий семейный фонд. Его семьи.
— Если ты не готова делиться, — он поднял на неё глаза, — может, нам вообще не стоит жениться.
Он произнёс это как ультиматум. Как последний аргумент, после которого она должна испугаться и согласиться.
Людмила стояла у плиты, где три дня назад грела чайник и впервые слышала его распределение. Плитка под ногами была холодная. За окном темнело. В раковине стоял стакан с остывшим чаем.
— Хорошо, — сказала она. — Не будем.
Алексей моргнул.
— Что?
— Не будем жениться.
Он молчал секунд десять. Потом встал.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за денег?
— Из-за того, что ты неделю назад раздал моё наследство своей родне. А меня поставил в известность. Это не деньги, Алексей. Это то, как ты видишь нашу жизнь. Ты не спрашиваешь. Ты распределяешь.
Он взял куртку с вешалки.
— Ты пожалеешь. Одной в пятьдесят три, знаешь, не сладко.
— Знаю. Но лучше одной, чем с человеком, который уже потратил то, что мне не принадлежало бы ему никогда.
Дверь закрылась. Тихо, без хлопка.
Через две недели Людмила поехала на Мичурина. Двушка была маленькая, с низкими потолками и старыми обоями в мелкий цветок. Пахло пылью и чуть-чуть лавандой. Надежда Семёновна всегда держала сухую лаванду в шкафу.
Людмила открыла окно. Двор был тихий, с тополем и детской площадкой. На подоконнике стоял горшок с засохшей фиалкой.
Она села на табуретку в кухне и посидела минут пять. Просто так. Продавать квартиру она передумала. Вклад трогать пока тоже не стала. Сделала ремонт в ванной за свои, поменяла замок и повесила новые занавески.
Алексей звонил один раз, через десять дней. Не извинялся. Спрашивал, не передумала ли она.
Не передумала.
А фиалку она всё-таки выходила.
