— Так, внимание! — Олег постучал вилкой по бокалу. — Минуту внимания.
Настя замолчала на полуслове. Артём отставил салат. Валентина Петровна сложила руки на скатерти, как на собрании.
Олег вышел в коридор и вернулся с коробкой. Большая, плоская, в глянцевой плёнке, перевязана золотой лентой. Он нёс её на вытянутых руках, через всю комнату, медленно.
— Двадцать пять лет, — сказал он. — Серебро. Держи, мать.
Светлана вытерла руки салфеткой и потянула за ленту. Узел не поддался. Настя молча протянула ей ножницы.
Под плёнкой был картон. На картоне — три сковородки в ряд, снятые сверху, блестящие, с каплями воды для красоты.
— Не просто сковородки, — сказал Олег и поднял палец. — Тройка. Двадцать, двадцать четыре, двадцать восемь. Антипригар, литой алюминий. По акции взял, между прочим. Три по цене двух.
— Хорошие, — сказала Валентина Петровна. — Тяжёлые. Тяжёлые — это правильно.
Светлана вынула первую сковородку. Под ней лежал вкладыш с инструкцией. Она вынула вторую. Под ней — картонная перегородка. Она приподняла перегородку и провела рукой по дну коробки. Потом вынула третью и заглянула в угол, где пенопласт.
Ничего. Только пакетик с силикагелем.
— Ты что там ищешь? — спросил Олег.
— Гарантийный талон, — сказала Светлана.
— А, он на чеке. Чек я где-то… ну, найду.
Настя посмотрела на брата. Артём уставился в тарелку и стал ковырять салат.
Светлана составила сковородки обратно, ровно, по размеру, закрыла коробку и отнесла её в коридор. Вернулась с другой — маленькой, чёрной, перевязанной обычной бечёвкой, потому что ленту она выбирать не стала.
— А это тебе, — сказала она.
Олег развязал бечёвку, открыл. Внутри лежали часы. Те самые. Синий циферблат, стальной корпус — он два года держал их в закладках и раз в месяц открывал вкладку, чтобы посмотреть, не подешевели ли. Рядом, отдельно, лежал коричневый кожаный ремешок — не тот, что шёл в комплекте, а тот, который он однажды похвалил на руке у главного инженера.
— О-о, — сказал Олег. — О-о!
Он поднял часы, покрутил, надел на руку прямо поверх рукава рубашки, снял, перевернул.
— «Двадцать пять. Всё ещё ты», — прочитал он вслух. Помолчал. — Слушай, а зачем гравировка?
— В смысле — зачем?
— Ну если продавать потом — гравировка цену собьёт. Прилично собьёт, я узнавал, у них там правило.
За столом стало тихо ровно на одну секунду. Где-то на кухне капнул кран.
— Не продавай, — сказала Светлана.
— Пап, — сказала Настя.
— А что «пап»? Я по факту говорю. Часы хорошие, мне нравятся, я просто говорю, как есть.
Артём налил всем компота, хотя никто не просил.
Правило в этом доме придумала Светлана — давно, в две тысячи третьем. В тот год Олег подарил ей утюг с парогенератором, а она ему — свитер, который он ни разу не надел, потому что «шея чешется». Свитер до сих пор лежал где-то на антресолях, в пакете из-под сахара. Тогда Светлана и постановила: подарки не угадывают. Подарки узнают. Спрашивают напрямую, подсматривают в закладках, звонят своим и уточняют размер. Правило прижилось. Артём каждый год присылал ссылку с припиской «вот это, размер L». Настя скидывала три варианта на выбор. Олег три года назад сам продиктовал артикул шуруповёрта и потом хвастался всем, что жена угадала.
Свои серьги Светлана тоже не оставляла на волю случая. Четырнадцатого марта она отправила ему в мессенджер скриншот: золото, гвоздики, мелкие камни, двадцать одна тысяча. И подписала: «На всякий случай. Чтоб не бегал».
Гости разошлись в одиннадцатом часу. Светлана перемыла посуду, протёрла стол, свернула скатерть — накрахмаленную, материнскую, которую достают два раза в год. Коробка со сковородками так и стояла в коридоре, у вешалки.
Утром Олег потряс её за плечо.
— Свет. Свет, вставай. Ну что, обновляем подарок? Блинчиков хочу.
Светлана открыла глаза.
— У меня гастрит. Десять лет.
— Так ты пожаришь, а я поем. Тебе-то что.
Она встала, испекла блины на старой сковородке — новые лежали в коробке, она их не распаковала. Олег съел семь штук со сметаной, сказал «вот это я понимаю», надел часы и уехал в гараж.
В час дня Светлана собрала бельё в стирку. Двадцать пять лет она проверяла его карманы: там жили шурупы, дюбели, обрывки накладных, монеты и один раз — рыболовный крючок, который потом полдня искали в барабане.
В правом кармане куртки лежали два чека, сложенные вдвое, чек в чек.
Первый: гипермаркет «Волна», четвёртое апреля, одиннадцать двенадцать. «Набор сковород, 3 предмета — 2 890,00. Пакет подарочный — 79,00. Итого 2 969,00». Оплата картой.
Второй: ювелирный «Гранат», четвёртое апреля, двенадцать шестнадцать. «Серьги, золото 585, вставка — фианит, арт. 41-207. 47 000,00». Оплата — наличные.
Светлана прочитала оба дважды. Потом сфотографировала — сначала первый, потом второй, потом оба вместе, чтобы было видно дату. Сложила ровно так же, вдвое, ювелирный внутрь, и убрала обратно в правый карман.
Куртку она в стирку не отправила.
Вечером она открыла переписку. Четырнадцатое марта, скриншот с серьгами, «на всякий случай, чтоб не бегал». Под сообщением — одна серая галочка. Не доставлено и прочитано, а просто доставлено. С четырнадцатого марта он ей туда не писал ни разу. Он звонил. Писать он вообще не любил, говорил: «Проще позвонить, чем эти буквы тыкать».
Двадцать три дня сообщение лежало непрочитанным. Двадцать четвёртый шёл.
В понедельник на работе Светлана свела оборотку по одному поставщику, отправила уточнёнку и только потом открыла банковское приложение.
У них был отдельный счёт. Назывался «Крыша» — на дачу, которая досталась Светлане от матери, с шифером семьдесят девятого года и двумя вёдрами под протечками на веранде. Смету на кровлю бригада дала в феврале: двести пятьдесят четыре тысячи, работа плюс материал. Копили полтора года. Счёт был оформлен на Светлану — «ты бухгалтер, тебе и держать», сказал тогда Олег.
На четвёртое апреля на счету должно было лежать двести шестьдесят четыре тысячи.
Лежало двести четырнадцать.
Четвёртое апреля, одиннадцать сорок восемь. Снятие наличными, банкомат, ТЦ «Меридиан», пятьдесят тысяч.
Гипермаркет «Волна» был на первом этаже «Меридиана». Ювелирный «Гранат» — на втором, у эскалатора, рядом с точкой, где чинят обувь.
Светлана сделала скриншот выписки и вернулась к оборотке.
Вечером она поставила перед мужем тарелку и сказала ровно:
— С «Крыши» ушло пятьдесят.
Олег дожевал.
— А. Ну да. На объекте скинулись, бетон надо было срочно, а у них там аванс наличкой, ты же знаешь этих.
— Наличными.
— Наличными, конечно. Иначе никак.
— Вернёшь?
— В мае с квартальной верну. Свет, ну ты чего? Пятьдесят тысяч, нашла проблему.
Светлана кивнула и убрала со стола.
В среду, девятого, позвонила Валентина Петровна.
— Свет, а Олежка говорит, ты сковородки просила?
— Я просила?
— Ну он сказал, ты жаловалась, что старые пригорают. И правильно! Мужика кормить надо. А то у вас всё варёное да пареное, как в больнице.
— У меня гастрит, Валентина Петровна. Десять лет.
— Гастрит у всех, — сказала свекровь. — А есть всем хочется.
В четверг позвонила Настя.
— Мам. А серьги где?
— Какие серьги?
— Мам, не надо. Я ему ссылку в марте продублировала, отдельно. Он ответил: «Принял к сведению».
Светлана усмехнулась. «Принял к сведению» — так он писал в рабочем чате, когда не собирался ничего делать.
— Настя, не лезь.
— Мам.
— Не лезь, я сказала.
В пятницу, одиннадцатого апреля, Светлана поехала в обед в «Меридиан».
В «Гранате» пахло стеклоочистителем, за витриной гудела лампа. Продавщица — лет тридцати пяти, бейдж «Оксана» — раскладывала цепочки на бархате.
— Здравствуйте. Мне вот по этому чеку, — Светлана положила телефон с фотографией на стекло. — Хочу такие же посмотреть.
Оксана переписала артикул на стикер, ушла и вернулась с планшеткой.
— Вот эти. Серьги, золото пятьсот восемьдесят пятой, вставка фианит. Крупные, «капли». Сорок семь тысяч, сейчас так же.
Светлана взяла одну. Тяжёлая, длинная, камень величиной с ноготь.
— Их не возвращали?
— Нет, что вы. Четвёртого брали, я сама и продавала. Мужчина, высокий, в синей куртке. — Оксана поправила планшетку. — С девушкой был. Она мерила, вон у того зеркала. Он ещё коробочку побольше просил, синюю, с бантом.
— Молодая?
Оксана посмотрела на Светлану. Пауза была короткая, но была.
— Молодая.
— Спасибо, — сказала Светлана. — Я подумаю.
Она вышла на улицу, дошла до машины, села и десять минут смотрела на парковку, где мужик в оранжевой жилетке собирал тележки в змейку. Потом поехала на работу и до конца дня разносила банк.
В субботу Светлана поехала на дачу — снять с окон плёнку и посмотреть, что там после зимы.
После зимы там было то же, что и осенью. На веранде под потолком темнело пятно размером с наволочку, пахло сырой фанерой, а под пятном стояли два ведра из-под краски, синее и белое. В синем воды было на два пальца, в белом на четыре — там текло сильнее.
Дом строил отец, в семьдесят девятом, из бруса, шифер клали тогда же. Светлане он достался в шестнадцатом году, после матери, по свидетельству о праве на наследство — одна, других наследников не было. Олег ездил сюда пятнадцать лет как хозяин: жарил шашлык, ругал соседский забор и каждую весну говорил, что шифер надо менять.
Светлана вылила воду в смородину, поставила вёдра на место, влезла по стремянке на чердак и посветила фонариком. Три листа треснули по гвоздям, два расслоились по краю. Балка была сухая — и то хорошо.
Потом она позвонила бригадиру.
— Николай Иваныч, здравствуйте. Это Светлана, вы мне в феврале кровлю считали. Двести пятьдесят четыре.
— Помню вас. Смета в силе, до августа цену держу.
— А аванс?
— Тридцать процентов. Семьдесят шесть двести, я на них материал беру.
— В мае будет.
— Тогда ставлю на июль, раньше никак, у меня очередь.
Светлана записала в заметки: «Июль. Аванс 76 200». Потом посчитала ещё раз, хотя считать было нечего: за полтора года на эту крышу они отложили двести шестьдесят четыре. Из них Светлана внесла двести две тысячи — у неё было записано, она вела таблицу с одиннадцатого года. Пятьдесят из этих денег четвёртого апреля превратились в фианит.
Домой она вернулась в восьмом часу, с банкой прошлогоднего варенья.
— Ну как там? — спросил Олег, не отрываясь от телевизора.
— Течёт.
— Ну летом перекроем.
— Перекроем.
В понедельник, четырнадцатого, он прислал ссылку.
— Свет, у меня ОСАГО двадцатого заканчивается. Оформи, ты быстрее умеешь.
Светлана оформила. Четырнадцать тысяч двести, со своей карты, как платила девять лет подряд. Скачала полис, отправила ему файлом. Он ответил голосовым: «Спасибо, солнце». Голосовое было двенадцать секунд, из них восемь он что-то жевал.
Светлана открыла таблицу и добавила в столбец «Олег» одну строку: «ОСАГО — 14 200».
Пятнадцатого апреля Олег позвонил в половине девятого утра:
— Свет, я таблетки забыл, от давления. В тумбочке в блистере. Кинь, если будешь в той стороне.
Она была в той стороне — налоговая через два квартала от его объекта.
Вагончик стоял у забора, дверь была подпёрта кирпичом. Внутри пахло растворимым кофе и мокрой спецовкой, на подоконнике сохли две пары рабочих перчаток. За столом сидел прораб Серёга и что-то отмечал в распечатке. У окна, с ноутбуком на коленях, сидела девушка — молодая, волосы забраны, куртка на спинке стула.
В ушах у неё были серьги. Крупные. «Капли». Камень величиной с ноготь.
— О, Свет! — обрадовался Олег и встал.
Светлана поставила блистер на стол.
— Две в обед, одна на ночь. Не запивай кофе.
— Ага. Спасибо.
— Здравствуйте, — сказала девушка.
— Здравствуйте, — сказала Светлана и посмотрела на серьги. Ровно две секунды, не дольше.
— Это Кристина, инженер ПТО, — быстро сказал Олег. — Она у нас с февраля.
— Очень приятно.
Светлана вышла, села в машину, доехала до налоговой, сдала документы, вернулась в офис. До семи вечера она сводила квартальный отчёт и не сделала ни одной ошибки. Главбух Лариса даже удивилась: «Свет, ты чего сегодня как машина?»
В четверг Валентина Петровна приехала без звонка — с пирогом и с претензией, что её давно не зовут.
Она обошла кухню, потрогала занавеску, заглянула в коридор.
— А чего сковородки не распакованы?
— Руки не дошли.
— Оле-е-ег! — крикнула она в комнату. — Она сковородки твои даже не открыла!
Из комнаты не отозвались.
Свекровь села, отрезала себе пирога.
— Ты бы, Свет, отношение поменяла. Он тебе всё в дом несёт, до копейки. Вон, тридцать тысяч премии дали — так он сразу домой.
Светлана вытирала стол и не перестала вытирать.
— Тридцать?
— Ну тридцать. Он сам говорил, за сдачу объекта. В понедельник получил.
— В понедельник.
— В понедельник, Свет. Я что, дни путаю?
Из комнаты вышел Олег — быстро, слишком быстро для человека, который минуту назад ничего не слышал.
— Мам, ты пирог привезла? Давай пирог.
— Олежка, я говорю, премию тебе…
— Мам.
Светлана домыла стол, сполоснула тряпку и повесила её на кран — ровно, серединой.
— Хороший пирог, Валентина Петровна. С капустой?
— С капустой! — обрадовалась свекровь.
Вечером, когда мать уехала на такси, Олег сам зашёл на кухню.
— Свет, ты про премию не думай. Это разовая, за сдачу. Квартальная в мае будет.
— Я не думаю.
— Я на «Крышу» верну, я же сказал.
— Ты сказал.
Он потоптался у холодильника и ушёл.
Светлана открыла таблицу. В столбце «Крыша» последняя запись стояла от двадцатого марта: «+15 000, С.». Ниже было пусто.
В пятницу Лариса поймала её у кулера. Они работали вместе двенадцать лет.
— Свет.
— М?
— Ты вторую неделю ходишь как акт сверки с расхождением. Что у тебя?
— Ничего.
— Свет. Ты когда довольная — ты болтаешь. Ты когда злая — ты молчишь. А сейчас ты считаешь. Я вижу.
Светлана налила воды, выпила половину стаканчика.
— Считаю.
— Много?
— Сорок семь.
Лариса поставила свой стакан на подоконник.
— Ювелирный?
— Ювелирный.
— Молодая?
— Тридцати нет. Инженер ПТО.
Лариса помолчала.
— И что ты сделала?
— Пока ничего.
— Свет, ты хоть тарелку разбей. Легче станет, проверено.
— Тарелки жалко. Тарелки мои, я их в две тысячи девятом покупала, сервиз неполный уже.
Лариса засмеялась, а потом перестала смеяться.
— Ты чего задумала?
— Отчёт свести, — сказала Светлана и выбросила стаканчик.
— Какой отчёт?
— Годовой. За двадцать пять лет.
В субботу, девятнадцатого апреля, Олег уехал в гараж перекидывать резину.
Светлана собрала коробку от часов — с гарантийным талоном, с чеком, с родным браслетом, который лежал в отдельном пакетике, — положила в сумку и поехала на Гагарина, в скупку «Циферблат».
Оценщик был молодой, с лупой на резинке. Он открыл коробку, достал часы, посмотрел на циферблат, потом на заднюю крышку.
— Так. Комплект полный, коробка, талон, чек — это хорошо. Ремешок не родной?
— Родной в пакете.
— Вижу. — Он повертел часы, поймал свет настольной лампы. — Гравировка.
— Гравировка.
— Гравировка цену собьёт, — сказал оценщик.
Светлана усмехнулась. Первый раз за две недели.
— Знаю. Меня предупреждали.
— Сорок одна тысяча. Больше не дам, извините, с такой крышкой это уже не новый товар.
— Сорок одна, — повторила Светлана. — Оформляйте.
Она предъявила паспорт, прочитала договор от первой строки до последней, нашла опечатку в своей фамилии, дождалась, пока переделают, и расписалась в двух экземплярах. Свой убрала в сумку. Деньги пересчитала при нём, дважды.
Из «Циферблата» она поехала в «Меридиан».
— Мне вот эти, — сказала она Оксане и показала скриншот от четырнадцатого марта.
— Эти? Секунду. — Оксана сверилась. — В марте были двадцать одна, сейчас двадцать две четыреста. Золото подорожало, у нас в апреле переоценка была.
— Беру.
— Упаковать?
— Надену.
Оксана подвинула зеркало. Светлана вдела гвоздики, застегнула, повернула голову вправо, влево. Мелкие, аккуратные, почти незаметные. Как на скриншоте.
Осталось восемнадцать тысяч шестьсот.
Стоматология «Дента» была на Строителей, в подвале жилого дома. Коронку ей назначили ещё в ноябре, восемнадцать тысяч. С тех пор она её откладывала: сначала до Нового года, потом до марта, потом до апреля. Деньги каждый месяц уходили в конверт на часы — по одиннадцать пятьсот.
— Полную сумму вносите? — уточнила администратор.
— Полную.
— Запишу вас на двенадцатое мая, десять утра. Устроит?
— Устроит.
Осталось шестьсот рублей. В кофейне на первом этаже Светлана взяла капучино за сто девяносто и эклер за четыреста. Эклер был сухой. Сдачу — десять рублей — она положила в кошелёк, в отделение для мелочи.
Домой она приехала в четыре. Достала папку-скоросшиватель, ту самую, зелёную, в которой лежали квитанции за газ.
На кухонный стол она выложила, слева направо:
два чека от четвёртого апреля — гипермаркет и ювелирный, развёрнутые;
распечатку по счёту «Крыша» за апрель, где строка «11:48, снятие, 50 000,00» была обведена карандашом;
свой экземпляр договора из скупки;
пустую коробку от часов;
и коробку со сковородками — сверху, чтобы не мешала смотреть на остальное.
Потом заварила чай и села.
Олег пришёл в семь, из коридора крикнул «я дома», зашёл на кухню и остановился.
— Это что?
— Отчёт, — сказала Светлана.
Он подошёл к столу, наклонился. Увидел чеки. Выпрямился.
— Ты по карманам моим шаришь?
— Я твои карманы проверяю двадцать пять лет. Перед стиркой. Ты в них оставляешь всё: шурупы, дюбели, накладные, один раз крючок был. И чеки.
Он взял ювелирный чек, подержал, положил обратно — не туда, откуда взял.
— Это коллективу. Скидывались на день рождения, я собрал и купил, а потом мне сдавали. По две тысячи с человека.
— Ты сказал: на бетон.
— Я не хотел, чтоб ты…
— Наличными. Со счёта на крышу. Одиннадцать сорок восемь, банкомат в «Меридиане». В двенадцать шестнадцать — второй этаж. — Светлана постучала ногтем по выписке. — Между ними двадцать восемь минут. И ещё сковородки на первом этаже, в одиннадцать двенадцать. Ты сначала купил подарок мне, потом снял деньги, потом поднялся наверх. В таком порядке.
Олег молчал.
— А часы где? — спросил он вдруг и посмотрел на пустую коробку.
— Продала. Сегодня. Сорок одна тысяча.
— Ты… — Он сел на табурет. — Ты с ума сошла. Шестьдесят четыре стоили!
— Шестьдесят девять с половиной. Ремешок четыре триста, гравировка тысяча двести. Я на них полгода откладывала по одиннадцать пятьсот.
— И где деньги?
— Двадцать две четыреста — серьги. — Светлана повернула голову. — Восемнадцать — коронка, я её с ноября жду. Шестьсот — кофе с эклером. Сдача десять рублей, лежит в кошельке.
— Какой кофе?! — заорал Олег.
— Обычный. Эклер сухой попался.
Он встал, прошёл к окну, вернулся.
— Свет. Между нами ничего не было.
— Сорок семь тысяч было.
— Это подарок! Просто подарок! Ты не понимаешь, там коллектив, там отношения надо…
— Ты попросил коробочку побольше. Синюю. С бантом.
Олег осёкся.
— Она у зеркала мерила, — сказала Светлана. — Оксана помнит. Оксана вообще всё помнит, у них в тот день три покупателя за смену было.
Он потёр лицо ладонью. Потом сказал — тихо, почти жалобно:
— Из-за сковородок, да? Двадцать пять лет — и из-за сковородок?
Светлана достала телефон, открыла переписку и развернула экран к нему.
— Четырнадцатое марта. Одна галочка.
Олег посмотрел.
— Я не видел.
— Ты не открыл. Двадцать пять лет у нас правило: подарки не угадывают, подарки узнают. Ты по этому правилу шуруповёрт получил. Артём по нему футболку получает каждый год. Настя тебе ссылку продублировала, ты ответил «принял к сведению». — Она убрала телефон. — Я тебе всё положила в руки. Артикул, цену, магазин. Мне не нужно было угадывать. Мне нужно было, чтобы ты открыл.
— Свет…
— И ещё. — Она подвинула к нему телефон второй раз, теперь со списком автоплатежей. — Твой мобильный — восемьсот пятьдесят. Подписка — пятьсот девяносто девять. Отключила оба. И ОСАГО я тебе четырнадцатого оплатила, четырнадцать двести. Полис у тебя в телефоне. Это был последний раз.
— Ты серьёзно?
— Счёт «Крыша» я закрыла. Двести четырнадцать перевела на свой вклад. Счёт был на меня, ты сам так решил.
Олег стоял посреди кухни и не знал, куда деть руки.
— Завтра ты уезжаешь к маме, — сказала Светлана.
— Это и моя квартира тоже.
— Твоя. Поэтому я тебя не выгоняю. Я прошу. Один раз.
Он уехал в воскресенье, в четыре часа. Две спортивные сумки, дрель в кофре и пакет с обувью. Зимняя резина осталась в гараже. Ключи он положил на тумбочку в прихожей — один комплект, от квартиры. Гаражные забрал.
Настя приехала в тот же вечер, без звонка, с сумкой продуктов, которые Светлане были не нужны.
— Мам.
— Всё нормально.
— Мам, я знала. Я не про серьги знала, я про то, что он в феврале в чате написал, что задерживается на объекте, а я его в «Меридиане» видела. Я думала — ерунда.
— Ерунда и была. Ерунда стоила сорок семь тысяч.
Настя разложила продукты по полкам, села и заплакала. Светлана дала ей полотенце, потому что салфетки кончились, и поставила чайник.
Артём позвонил из своего города на следующий день, помолчал в трубку минуты полторы и спросил только одно:
— Мам, тебе деньги нужны?
— Нет, сынок.
— Точно?
— Точно. У меня всё посчитано.
В понедельник Светлана вызвала мастера и поменяла личинку в замке. Три тысячи четыреста, два ключа, чек она подшила в зелёную папку.
Во вторник позвонила Валентина Петровна.
— Ты что творишь? Из-за сковородок семью рушишь?
— Из-за сорока семи тысяч, Валентина Петровна.
— Каких ещё сорока семи?
— Спросите у Олежки. У него чек был, я его на стол положила.
Свекровь помолчала и положила трубку. Больше она не звонила.
Двадцать четвёртого апреля Светлана подала заявление мировому судье, участок номер пять. Детей несовершеннолетних нет, спора об имуществе в заявлении не было — только расторжение брака. Госпошлина — пять тысяч. Квитанцию она подшила в зелёную папку, третьей по счёту. Квартиру решила не делить пока: доля Олега никуда не денется, а этим она займётся осенью, отдельно, с юристом.
Двадцать шестого мая было заседание. Олег пришёл в костюме, в котором ходил на сдачу объектов, и сказал, что не согласен и что это всё эмоции. Судья, женщина лет шестидесяти, посмотрела на него поверх очков и дала срок на примирение — месяц.
Тридцатого мая Олег приехал. Ключи он оставил на тумбочке ещё в апреле, поэтому позвонил в дверь.
В руках у него была коробочка. Из «Граната».
— Вот, — сказал он. — Те самые. Ты не думай, я по твоему скриншоту брал, артикул сверил. Там уже двадцать две четыреста, они подорожали.
Светлана стояла в проёме и не отходила в сторону.
— У меня есть, — сказала она и повернула голову.
Мелкие гвоздики. Как на скриншоте.
Олег посмотрел на её ухо. Закрыл коробочку.
— Подожди. — Светлана ушла в коридор и вернулась с большой плоской коробкой. — Забери.
— Что это?
— Сковородки. Ни одна не распакована, я на старой пеку. Чек внутри, гарантия год, до четвёртого апреля. Блинчики жарь у мамы, она любит.
Он взял коробку — механически, обеими руками, как тогда, за столом.
— Свет.
— Если что-то из вещей забыл — позвони. В дверь звони.
Она закрыла дверь.
Тридцатого июня брак расторгли. Заседание длилось одиннадцать минут. Свидетельство Светлана получила в августе, когда решение вступило в силу, и убрала в ту же зелёную папку, к квитанциям.
Крышу перекрывали в июле. Николай Иваныч слово сдержал: двести пятьдесят четыре так и остались двести пятьдесят четыре, хотя обрешётку пришлось менять почти всю. У Светланы на вкладе лежало двести четырнадцать. Сорок тысяч она добавила с июньской премии — премия была сорок три.
Работали с двадцатого по двадцать восьмое. Над садом весь день стоял стук и пахло горячим железом. Двадцать восьмого бригадир протянул ей акт в двух экземплярах, шариковую ручку и сказал:
— Проверяйте, хозяйка.
Светлана проверила. Нашла в акте расхождение на полтора квадратных метра, показала пальцем, дождалась, пока перепишут, и только потом расписалась. Свой экземпляр убрала в зелёную папку — туда, где уже лежали два чека от четвёртого апреля, договор из скупки, квитанция на пять тысяч и чек на новую личинку.
Папку она подписала печатными буквами: «ДАЧА».
Пятого августа Олег приехал за инструментом — перфоратор и ящик с ключами пятнадцать лет лежали у него в сарае. Позвонил в калитку; кнопка была новая, он нажал дважды. Светлана открыла, отперла сарай и стояла в стороне, пока он выносил свои коробки. Он ничего не сказал, только один раз посмотрел вверх — на новую крышу, зелёную, ровную, без единого ведра под ней.
Когда он уехал, Светлана заперла калитку и положила ключ в карман.
В кармане звякнули десять рублей.
