— Ты же понимаешь, что мы не можем с ней круглосуточно сидеть? — дядя Рома помешивал сахар в чашке с таким спокойным, отстраненным лицом, будто мы обсуждали покупку нового холодильника, а не судьбу его родной матери. — У Риты давление, я работаю. А мать… сам видишь, она уже всё. Не в себе.
Я смотрел на дядю и пытался найти в его глазах хоть каплю сожаления. Не нашел.
Мы сидели на просторной кухне бабушкиной квартиры. Трехкомнатная «сталинка» в хорошем районе. Высокие потолки, толстые кирпичные стены, дубовый паркет, который дед когда-то укладывал своими руками. Семьдесят восемь квадратных метров, которые сейчас, при нынешних ценах на недвижимость, стоили как крыло самолета.
— Что значит «не в себе»? — тихо спросил я. — Три недели назад, когда я приезжал, она помнила все дни рождения правнуков и рассказывала мне сюжет книги, которую читала.
В кухню вошла тетя Рита. Она вытирала руки кухонным полотенцем и тяжело, демонстративно вздыхала.
— Дима, три недели назад — это три недели назад, — с нажимом произнесла она. — У стариков деменция развивается скачками. Вчера она чайник на плиту поставила пустой. Хорошо, я как раз заехала её проведать. А если бы газ открыла? Мы с Романом уже с ног сбились каждый день сюда мотаться. Приходится постоянно приезжать, контролировать, как бы она дом не спалила или ещё чего не натворила. Сидим на работе и дома как на иголках!
— И что вы предлагаете?
— Есть отличный пансионат, — быстро, словно по заученному тексту, ответил Роман. — В сосновом бору. Там уход, врачи, круглосуточное наблюдение. Мы с Ритой уже всё узнали. Очередь туда большая, но через нужных людей можно устроить. Месяц стоит дорого, но мы квартиру будем сдавать, и этих денег как раз хватит на оплату.
Я посмотрел сначала на дядю, потом на Риту. В их словах была железная, холодная логика. Логика людей, которые уже всё решили без меня. И без самой бабушки.
Моя мама, младшая сестра Романа, умерла восемь лет назад. Бабушка, Нина Михайловна, тогда вытянула меня из черной депрессии. Она вообще всегда была стержнем нашей семьи. Бывший учитель литературы, человек с ясным, цепким умом и железным характером. И поверить в то, что за три недели ее мозг превратился в кашу, я просто не мог.
— Я пойду к ней, — сказал я, вставая из-за стола.
— Иди, — пожала плечами Рита. — Только она спит почти всё время. Слабенькая стала.
Я прошел по длинному коридору в дальнюю комнату. В квартире пахло чем-то тяжелым, аптечным. Смесь корвалола и какой-то затхлости, которой раньше здесь никогда не было.
Бабушка сидела в кресле у окна. Телевизор работал без звука. Она смотрела куда-то сквозь стекло, на голые ветки осенних деревьев.
— Бабуль? — я присел перед ней на корточки и взял ее за руку. Рука была ледяной и какой-то ватной.
Она медленно перевела на меня взгляд. В глазах стояла мутная пелена.
— Димка… — голос был тихим, растянутым, язык словно заплетался. — Ты пришел. А я… я устала сегодня. Сплю всё время. Голова тяжелая.
— Что болит? Врача вызывали?
— Врача? — она нахмурилась, пытаясь собрать мысли. — Риточка капли дает… от сердца. И чай заваривает. Горький такой чай. Травы, говорит. После него спать хочется.
В комнату бесшумно скользнула Рита. В руках у нее была чашка.
— Вот, Нина Михайловна, время пить ваши витаминки, — елейным голосом произнесла она. — Дима, приподними ее, пожалуйста.
Я помог бабушке сесть ровнее. Рита поднесла чашку к ее губам. Бабушка сделала пару глотков и поморщилась.
— Горько, Риточка.
— Это полезно, Нина Михайловна. Пейте до дна, — в голосе тетки проскользнула сталь.
Я смотрел, как бабушка покорно допивает странный мутный напиток. Через десять минут ее веки начали слипаться, голова безвольно опустилась на грудь. Она уснула прямо в кресле.
Выйдя в коридор, я столкнулся с Романом. Он уже надевал куртку.
— Ну, сам видел, — вздохнул он, пряча глаза. — Овощ. Жалко мать, конечно. Но жизнь есть жизнь. Я на следующей неделе подаю документы в суд. Буду оформлять опекунство, признавать ее недееспособной. Без этого в пансионат не берут, да и с квартирой вопросы надо решать.
Я вышел из подъезда и сел в машину. Внутри всё клокотало. Что-то в этой картине было неправильным. Фальшивым. Деменция не выглядит как тяжелое алкогольное или наркотическое опьянение. Деменция — это потеря памяти, спутанность сознания, но не стеклянные глаза и заплетающийся язык после чашки чая.
Моя мама всегда говорила: «Рома за рубль удавится. Он не злой, он просто считает, что всё в этом мире должно принадлежать ему».
Я не поехал домой. Я достал телефон и начал читать. Читал медицинские форумы, статьи о деменции, о действии различных препаратов на пожилых людей. К вечеру у меня в голове сложилась картина, от которой по спине пополз ледяной пот.
***
На следующий день, в среду, я отпросился с работы пораньше. Роман в это время был на смене, а Рита должна была уйти в поликлинику — она жаловалась на спину.
Я приехал к бабушке в три часа дня. Открыл дверь своим ключом.
В квартире стояла тишина. Я прошел в комнату. Бабушка лежала на кровати, тяжело дыша.
Я подошел к тумбочке, на которой стоял графин с водой, чашка и несколько пузырьков с лекарствами. Валидол, корвалол, таблетки от давления. Ничего особенного. Затем я пошел на кухню. Открыл шкафчик, где Рита хранила чаи. Обычные коробки.
Но интуиция буквально кричала мне: ищи.
Я заглянул за хлебницу. Потом открыл верхний шкафчик со специями. Там, за баночками с перцем и гвоздикой, стоял небольшой пузырек без этикетки. Внутри — прозрачная жидкость.
Я открутил крышку и понюхал. Запаха почти не было, лишь легкий спиртовой оттенок. Я капнул каплю на палец и лизнул. Жидкость была невыносимо, химически горькой.
В замке повернулся ключ.
Я быстро сунул пузырек в карман куртки и вышел в коридор. Рита замерла на пороге, увидев меня. В ее глазах на секунду мелькнул испуг, который она тут же попыталась скрыть за раздражением.
— Дима? Ты чего тут?
— Приехал бабушку забрать, — спокойно сказал я.
— Куда забрать? — голос Риты сорвался на визг. — Ты в своем уме? Она больная!
— Вот именно. Вы с Романом устали, вам нужен отдых. Я забираю ее к себе на неделю. Поживет у меня, я поработаю из дома, присмотрю. А вы пока отдохнете.
— Нет! — Рита бросилась вперед, загораживая проход в комнату. — Никуда она не поедет! Ей нужен режим! Ей нужны ее лекарства!
— Лекарства я куплю. Список напишешь.
Я отодвинул ее в сторону — мягко, но достаточно твердо, чтобы она поняла: спорить бесполезно. Зашел в комнату. Бабушка приоткрыла глаза.
— Бабуль, собирайся. Поедешь ко мне в гости.
— К тебе, Дима? — она слабо улыбнулась. — А можно? Я бы с радостью. Тут так душно…
Я помог ей одеться. Рита бегала вокруг нас, заламывая руки, кому-то звонила (наверняка Роману, но тот не брал трубку), угрожала полицией, кричала, что я похищаю недееспособного человека.
— Она пока дееспособна, Рита, — жестко ответил я, застегивая бабушке пальто. — Суда еще не было. И ты ей еще не опекун, чтобы распоряжаться.
Я вывел бабушку под руку, посадил в машину и мы уехали.
***
Первые двое суток у меня дома были страшными. Бабушка спала по шестнадцать часов. Просыпалась, пила воду, пыталась что-то сказать, но слова путались, и она снова засыпала. Я сидел рядом и с ужасом думал: а вдруг Рита была права? Вдруг это действительно болезнь, а я просто параноик?
Но на третье утро я проснулся от запаха. С кухни пахло блинчиками.
Я подскочил с кровати и выбежал из комнаты.
Бабуля стояла у плиты в моем фартуке и ловко переворачивала блин на сковородке.
— О, проснулся, — ее голос звучал совершенно иначе. В нем вернулась та самая учительская звонкость, которую я знал с детства. — А я смотрю, у тебя в холодильнике молоко киснет. Решила пустить в дело.
Я оперся о косяк двери, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— Бабуль… ты как?
Она выключила плиту. Повернулась ко мне. Ее глаза были абсолютно ясными. Никакой мутной пелены. Никакой заторможенности.
— Знаешь, Димка… — она вдруг тяжело опустилась на табуретку, и ее плечи задрожали. — А ведь я думала, что с ума схожу. Правда думала. У меня в голове словно вата была. Пытаюсь вспомнить слово — и не могу. Пытаюсь встать — а ноги ватные. И страх постоянный. А как к тебе приехала, поспала — и словно туман рассеялся.
Я подошел, обнял ее за худые плечи.
— Они мне что-то давали, да? — тихо спросила она, глядя в окно. — Рита всё время чай приносила. Я после него спала как убитая. Рома знает?
Она посмотрела на меня с такой детской надеждой, что мне захотелось взвыть. Она надеялась, что ее сын не в курсе. Что это только злая невестка.
— Мы всё выясним, бабуль, — сказал я, избегая прямого ответа.
***
Через час мы сидели в кабинете частной токсикологической лаборатории. Я заплатил за срочный, расширенный анализ крови. А пузырек, который я забрал из кухни, отдал знакомому химику.
Результаты пришли на следующий день.
В крови Нины Михайловны обнаружили запредельную дозу мощного нейролептика, который применяется в психиатрии для купирования острых психозов. Препарат вызывает сильную заторможенность, спутанность сознания, а у пожилых людей может спровоцировать имитацию тяжелой деменции и остановку сердца.
Знакомый химик подтвердил: в пузырьке без этикетки были именно эти капли. Препарат рецептурный. Просто так в аптеке его не купить.
Я сидел на кухне, смотрел на распечатки анализов, и внутри меня что-то навсегда сломалось. Это был не просто квартирный вопрос. Мой родной дядя, человек, который учил меня кататься на велосипеде, планомерно, день за днем, травил свою мать, чтобы превратить ее в овощ, сдать в интернат и завладеть ее метрами.
Телефон зазвонил. На экране высветилось «Роман».
Я нажал кнопку ответа и включил громкую связь.
— Значит так, щенок, — голос дяди вибрировал от ярости. — Ты сейчас же, немедленно, сажаешь мать в машину и привозишь домой. Иначе я пишу заявление в полицию о похищении.
— Она не хочет возвращаться, — спокойно ответил я. — Она поживет у меня.
— Ты не понимаешь, во что лезешь! — сорвался на крик Роман. — Ей нужен медицинский уход! Она сумасшедшая! Она себя не контролирует! Я уже подал заявление в суд на лишение ее дееспособности. У меня на руках заключения врачей из поликлиники!
— Заключения врачей, которые ставили диагноз с твоих слов и по ее состоянию после ваших с Ритой чаев?
На том конце повисла короткая, тяжелая пауза.
— Я не понимаю, о чем ты бредешь. Завтра я приеду с полицией.
Он бросил трубку.
Я не стал ждать завтрашнего дня. Я действовал быстро. Сначала мы с бабушкой поехали в государственный психоневрологический диспансер. Я добился официального приема у заведующего отделением. Бабушка прошла полное тестирование. Решала логические задачи, вспоминала даты, рассказывала стихи.
Врач, пожилая женщина с умными глазами, долго изучала результаты токсикологии, которые я положил ей на стол, а потом посмотрела на бабушку.
— Нина Михайловна, у вас ясный ум. А то, что с вами делали — это уголовное преступление. Я выдам официальное заключение о вашей полной дееспособности.
В тот же день мы заехали к нотариусу. Бабушка оформила на меня генеральную доверенность на представление ее интересов в суде и написала завещание. Квартиру она оставляла мне.
— Я не вернусь туда, Дима, — сказала она, когда мы вышли на улицу. Она казалась очень старой в тот момент. Старой и сломленной. — Я не смогу смотреть ему в глаза. Пусть забирает всё.
— Нет, бабушка. Он не заберет ничего.
Роман был слишком уверен в себе. Он привык, что я всегда молчал, уступал, старался быть «хорошим племянником». Он искренне считал меня мягкотелым тюфяком.
Позже через общих знакомых всплыла одна интересная деталь. Оказалось, Роман так спешил превратить квартиру в деньги, что нашел покупателя еще до решения суда. Большие «сталинки» без ремонта обычно продаются месяцами, а дядя хотел выжать из метров максимум. В итоге он заранее договорился с каким-то бизнесменом с Севера, который подыскивал именно такой вариант.
Роман взял у бизнесмена задаток. Официальный, по договору задатка. Триста тысяч рублей. В договоре было прописано: если сделка срывается по вине продавца, задаток возвращается в двойном размере. То есть — шестьсот тысяч.
Роман был уверен, что суд — это простая формальность. Опека у него в кармане, мать — «овощ». Он взял эти триста тысяч и тут же вбухал их в покупку новой машины для Риты. Он считал, что квартира уже его.
***
Судебное заседание назначили через месяц.
Все это время Роман обрывал мне телефон, писал угрозы, пару раз приезжал ко мне во двор, но я просто не открывал дверь. Бабушка жила у меня, гуляла в парке, читала книги и даже начала вязать мне свитер. К ней полностью вернулась жизнь.
В день суда Роман пришел в костюме. Рита сидела рядом с ним, всем своим видом изображая скорбь. Представитель органов опеки лениво листала бумаги.
Судья, уставший мужчина в очках, монотонно зачитал иск.
Роман встал и толкнул заготовленную речь. О том, как они с женой героически ухаживали за больной матерью. О том, как она теряла память, становилась опасной для себя и окружающих. О том, как неблагодарный племянник выкрал ее, чтобы завладеть пенсией, и теперь отказывается возвращать.
— Мы просим суд признать Иванову Нину Михайловну недееспособной и назначить меня, ее единственного сына, законным опекуном, — с надрывом закончил Роман.
Судья кивнул и посмотрел на меня.
— Ответчик, вам есть что сказать? Вы привели в суд саму Нину Михайловну?
— Да, Ваша честь, — я встал.
Дверь в зал открылась. В кабинет вошла бабушка. Она была одета в строгий серый костюм, с аккуратной прической, держалась прямо и уверенно. Роман побледнел. Рита тихо ахнула.
— Нина Михайловна, присаживайтесь, — судья с интересом посмотрел на нее. — Вы понимаете, зачем мы здесь собрались?
— Да, Ваша честь. Мой сын пытается признать меня сумасшедшей, чтобы отправить в интернат и продать мою квартиру.
Голос бабушки не дрогнул.
— Это ложь! — вскочил Роман. — Ваша честь, у нее бывают просветления, но потом она снова…
— Сядьте, истец, — оборвал его судья. — Дайте высказаться стороне.
Я достал из папки документы и подошел к столу судьи.
— Ваша честь, я прошу приобщить к материалам дела следующие документы. Первое: официальное заключение государственной судебно-психиатрической экспертизы, пройденной Ивановой Ниной Михайловной три недели назад. Вывод комиссии: признаков деменции, психических расстройств не обнаружено. Полностью дееспособна.
Судья взял бумагу, пробежал глазами.
— Второе, — я положил следующий лист. — Результаты токсикологического анализа крови моей бабушки, сделанные через день, когда я забрал ее от сына. В крови обнаружена опасная доза рецептурного нейролептика. Этот препарат давали ей истец и его жена под видом «витаминных чаев», целенаправленно доводя ее до состояния овоща для фальсификации диагноза.
В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Представительница опеки внезапно проснулась и уставилась на Романа с ужасом.
— Это клевета! — голос Романа дал петуха. Он вцепился в край стола. — Он сам ей это давал!
— Третье, — я не обращал на него внимания. — Справка от нотариуса о том, что Нина Михайловна оформила завещание в мою пользу. И заявление от самой Нины Михайловны в полицию по факту покушения на ее здоровье. Ход делу мы пока не давали, ждали решения этого суда.
Судья долго изучал документы. Потом поднял тяжелый взгляд на Романа.
Дядя сидел, вжавшись в стул. Рита закрыла лицо руками. Вся их спесь, вся уверенность в своей безнаказанности испарились в секунду.
— В удовлетворении иска Иванову Роману Сергеевичу отказать в полном объеме, — сухо произнес судья через двадцать минут, оглашая решение.
Мы вышли в коридор. Роман подскочил ко мне, схватил за лацкан пиджака. Лицо у него было серым, глаза бегали.
— Ты что наделал, мразь? — прошипел он. — Я убью тебя!
— Руки убери, — я спокойно скинул его пальцы. — Ты всё сделал сам.
— Я задаток уже взял! Триста тысяч! Северянин меня на счетчик поставит, если я квартиру через неделю не освобожу! Я должен вернуть шестьсот! У меня нет этих денег! Мама!
Он внезапно бросился к матери, пытаясь упасть перед ней на колени.
— Мама, скажи ему! Отдай мне квартиру! Меня же убьют!
Бабушка посмотрела на него. В ее взгляде не было ни злости, ни торжества. Только бесконечная, глубокая усталость.
— Ты мне больше не сын, Рома, — тихо сказала она. Обернулась ко мне. — Пойдем домой, Димка.
Мы ушли, оставив его стоять в пустом коридоре суда.
***
Уголовное дело бабушка просила не возбуждать. «Не хочу, чтобы мой ребенок сидел в тюрьме, каким бы он ни был», — сказала она. Я уступил.
Но наказание Роман получил сполна. Северный бизнесмен оказался человеком жестким. Когда сделка сорвалась, он потребовал свои деньги назад в двойном размере, как было по договору. Шестьсот тысяч. Роману пришлось продать машину Риты и взять два микрозайма под дикие проценты, чтобы расплатиться. Они влезли в такие долги, что через полгода им пришлось продать свою «двушку» на окраине, купить комнату в коммуналке, а разницу отдать банкам. Рита от него в итоге ушла.
Бабушка осталась жить у меня. Ее трехкомнатную «сталинку» мы сдали хорошей семье с двумя детьми. Денег от аренды с лихвой хватает на качественные продукты, лекарства (теперь уже настоящие) и регулярные поездки в хороший санаторий.
Иногда вечерами мы сидим на кухне, пьем обычный чай с мятой, и я думаю о том, как легко можно потерять человека. Не из-за болезни. А из-за того, что кто-то решил, будто родство дает ему право распоряжаться чужой жизнью как вещью.
Кровь делает нас родственниками. Но только человечность делает нас семьей.
