Я опять пересчитала деньги. В кошельке – триста рублей мелочью и две купюры по сто. До следующей пенсии оставалась неделя с небольшим, а на хлеб, молоко и коммуналку всё равно не хватало.
Семён вошёл на кухню, вытирая руки о полотенце. В гараже он провозился весь день, но толку было мало: старая машина требовала ремонта, а денег на запчасти не было.
– Что, опять считаешь? – Он сел напротив.
Я не ответила. Смотреть на него было тяжело: за последний год ему стало труднее, хотя вида он не показывал. Всё такой же собранный, привыкший к работе. Только работы давно нет, а он всё ещё ищет, где подработать.
– Зоя, – позвал он. – Ну что молчишь?
– Считать нечего. – Пусто.
Он откинулся на спинку стула. На столе лежали квитанции: за свет, газ, воду. За телефон. Всё вместе – почти половина пенсии. Оставалось на еду, но на этом всё. Ни на подарки внукам, ни на дрова для дачи.
– Надо что-то решать.
– Что решать? – Он посмотрел на меня. – Всё уже решено. Пенсия – вот она. Работать я не могу, возраст. Ты тоже.
– Значит, придётся отказываться.
Он промолчал и стал ровнять квитанции на столе. Семён был из тех, кто не жалуется. Всю жизнь тянул. Завод, смены, сверхурочные. Я помню, как он приходил домой в мазуте, очень усталый, но никогда не позволял себе сесть за стол, не помывшись. Потом шёл к детям – проверить уроки, поиграть, починить что-нибудь. Он был хорошим отцом. И я старалась быть хорошей матерью.
Мы растили двоих: Захара и Ульяну. Захар родился, когда Семёну было двадцать восемь, а мне двадцать три. Когда Захар подрос и пошёл в детский сад, я начала работать в школе – вела первый класс. Помню, как бежала после уроков, чтобы успеть за ним в садик, а потом – на вечерние курсы. Всё казалось, что вот-вот станет легче. Так и не получилось.
Мы помогали им всегда. Захару – с квартирой. Ульяне – со свадьбой. Внукам – с одеждой, игрушками, секциями. Никогда не считали. Думали: дети – это главное. А про себя – потом. Потом, когда выйдем на пенсию. Потом.
Потом наступило. И оказалось, что копить мы не умели.
– Может, к Захару сходить? – тихо сказала я.
Семён посмотрел на меня так, что я поняла: этого он не хочет.
– Зачем?
– Просто поговорить. Может, он подскажет что-нибудь. Он же у нас умный, вон как в фирме поднялся.
– В фирме он поднялся, а родителей содержать – это другое. – Ты думаешь, он не знает, что нам трудно? Знает. Только молчит.
Я не стала спорить. Он был прав. Захар знал. Он приезжал раз в месяц, привозил внуков, сидел за столом, рассказывал про работу. Но денег не предлагал. Ни разу.
Ульяна тоже. Она вообще редко звонила. Всё время занята: работа, ребёнок, муж. Тарас – человек неплохой, но себе на уме. Я помню, как на свадьбе он сказал: ‘Мы теперь сами, у нас своя семья’. Мне тогда это понравилось – самостоятельный. А теперь я думаю: может, он уже тогда давал понять, что помогать не будет?
– Ладно. – Давай сами.
– Как?
– Откажемся от чего-нибудь.
Я взяла лист бумаги и ручку. Села писать. Дача. Машина. Подарки. Телевизор можно оставить, но перейти на самый дешёвый тариф. Газеты отменить. Продукты покупать в дешёвом магазине. Одежду донашивать. Обувь чинить.
Семён смотрел на список и молчал. Потом сказал:
– Дачу не продам.
– Семён…
– Не продам. Это память. Там отец мой сажал. Там дети выросли.
– А содержать её на что? – Дрова, свет, налог. Ты посчитай.
Он посчитал. Я видела, как он считает в уме – быстро, привычно. Он всегда так делал, когда работал с металлом: сначала прикидка, потом точный расчёт. И когда посчитал, лицо у него стало другим.
– Много.
– Вот именно.
– А машина?
– Машину продадим. – Тебе всё равно тяжело за рулём, а мне права не нужны. Автобус есть.
Он хотел возразить, но не стал. Машина была его гордостью – старенькая, но своя. Он её сам ремонтировал, сам водил. Но я знала: он понимает, что права. Просто не хочет признавать.
– А подарки?
– Что подарки?
– Внукам. День рождения у Макара скоро. Восемь лет.
Я промолчала. Макар – сын Захара. Хороший мальчик, похож на отца в детстве. Я уже придумала, что ему подарить – конструктор, который он видел в магазине и просил. Но конструктор стоил почти четверть моей пенсии.
– Купим что-нибудь попроще. – Он не обидится.
– Не в этом дело. – Не хочу, чтобы он думал, что бабушка с дедушкой – бедные.
– А мы и есть бедные. – Просто раньше это было не так заметно.
Он отвернулся. Я знала это его состояние – когда стыдно и горько одновременно. Семён всю жизнь работал. Не тратил лишнего, не транжирил. Каждая копейка – в дом. И вот теперь он сидит на кухне и считает, хватит ли на хлеб. Это было несправедливо. Но жизнь вообще редко бывает справедливой.
На следующий день я позвонила Захару. Не просить – просто поговорить. Он ответил не сразу, потом перезвонил.
– Мам, привет. Что-то случилось?
– Нет, ничего. Просто хотела услышать, как вы.
– У нас всё нормально. Ксюша на работе, дети в школе. У Макара тренировка сегодня.
– Понятно.
Я помолчала. Спросить было трудно. Но я всё же сказала:
– Захар, у нас с папой пенсия маленькая. Мы думаем, как жить дальше.
Он замолчал. Я слышала, как он дышит в трубку. Потом сказал:
– Мам, ну вы же понимаете. У нас ипотека. Ксюша недавно на новую работу перешла, ещё не получает полную. Дети, школа, кружки. Мы сами еле-еле.
– Я не прошу. – Я просто говорю.
– Я понимаю. – Но вы держитесь. Вы же всегда справлялись.
Я хотела сказать: ‘Раньше мы справлялись, потому что работали’. Но не стала. Смысла не было.
Потом был разговор с Ульяной. Она приехала в субботу, привезла внучку. В прихожей разулась, прошла на кухню, села, пила чай, рассказывала про Тараса, про его дела. Я слушала и думала: как сказать? Но она сама спросила:
– Мам, ты какая-то грустная. Что случилось?
Я рассказала. Про пенсию, про расходы, про то, что не хватает. Она выслушала, покивала. Потом сказала:
– Мам, ну а что вы хотите? Мы не можем вам помогать. У нас Тарас бизнес поднимает, там всё в кредитах. Я на работе за копейки. Если я начну вам давать, мы сами не вылезем.
– Я и не прошу.
– Ну а что тогда? Продайте дачу. Она вам зачем? Только силы тратите.
– Отец не хочет.
– А что он хочет? Чтобы вы голодали?
Я не ответила. Ульяна покачала головой и стала собирать дочку. Уходя, сказала:
– Мам, ну ты пойми. Мы же не обязаны. У нас своя жизнь.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре и смотрела на закрытую дверь. Своя жизнь. Конечно. У них своя жизнь. А у нас – что? Наша жизнь закончилась? Нет, наша жизнь – это они. Всегда была. А теперь оказалось, что мы им не нужны. Не в смысле совсем не нужны – они приезжают, звонят. Но помогать – нет. Это было обидно. Но я понимала: они выросли в другое время. Они не знают, что такое жить для других. Мы их так воспитали. Мы хотели, чтобы они были самостоятельными. И они стали.
Вечером я сказала Семёну:
– Продаём дачу.
Он долго молчал. Потом сказал:
– Знаешь, я когда на заводе работал, у нас был мастер, Тихон. Он всю жизнь копил на машину. Копил, копил, а потом, после того как человека не стало, до пенсии оставался месяц. Так и не купил. Я тогда подумал: вот странный человек. Жил очень скромно, а зачем? А теперь думаю: может, он и прав был? Может, надо было копить?
– Ты не такой. – Ты намного лучше.
– Чем?
– Тем, что не думал только о себе.
Он посмотрел на меня и улыбнулся – впервые за много дней.
– Ладно. – Продаём.
Мы продали дачу в мае. Покупатель нашёлся быстро – молодая пара, хотели дом для детей. Мы отдали им ключи, и я в последний раз прошла по участку. Яблони цвели. Смородина стояла зелёная, вся в бутонах. Я вспомнила, как мы сажали её с Семёном – молодые, сильные, с двумя детьми на руках. Тогда казалось, что всё впереди. Тогда казалось, что мы всё успеем.
Мы успели. Только не то, что хотели.
Машину продали в июне. Семён сам отогнал её покупателю, вернулся на автобусе. Я ждала его у подъезда. Он вышел из автобуса, посмотрел на меня и сказал:
– Ну вот. Пешком ходить полезно.
– Полезно, – согласилась я.
Мы пошли домой. В подъезде было темно, лампочка перегорела. Семён достал из кармана фонарик – маленький, он всегда носил его с собой. Посветил на ступеньки.
– Осторожно. – Тут ступенька шатается.
Я взяла его под руку. Так мы и поднялись – медленно, шаг за шагом. На своём этаже остановились. Он открыл дверь, пропустил меня вперёд.
– Заходи. – Дома.
Я вошла, разулась и прошла в комнату. Квартира была та же, что и тридцать лет назад. Обои мы так и не поменяли – всё было некогда. Мебель простая, но крепкая. На стене – фотографии детей, внуков. Я посмотрела на них. Дети, внуки. Денег мало, а это у нас есть.
Вечером мы сидели на кухне. Пили чай – простой, без сладкого. Я сказала:
– Знаешь, я тут подумала. Может, я начну шить? Раньше хорошо получалось. Буду брать заказы, хоть небольшие деньги.
– Тебе будет тяжело. – Глаза устают.
– А что делать? Не сидеть же сложа руки.
Он подумал.
– А я могу в гараже подрабатывать. – Мужики просят – то одно, то другое. Я же умею.
– Тебе тяжело.
– А тебе?
Мы посмотрели друг на друга. Я подумала: справимся. Не потому, что сильные, а потому, что вдвоём. Всю жизнь вдвоём. Это и держит.
Но дети… Они не помогали. Не потому, что злые. А потому, что не понимают. Они думают, что мы всегда были такими – усталыми, с маленькой пенсией. Они не помнят, как мы работали. Как мы отказывали себе, чтобы у них было всё. Они не знают, что мы не копили не потому, что не хотели, а потому, что не могли. Каждый раз находилось что-то важнее: то Захару на курсы, то Ульяне на платье, то внукам на подарки. Мы думали: потом. А потом не наступило.
Я не жалею. Наверное, снова бы так поступила. Только хочется, чтобы они знали. Не для упрёка. Чтобы понимали: старость – это не просто пенсия. Это когда считаешь копейки и думаешь, хватит ли на хлеб. И когда дети говорят: ‘У нас своя жизнь’.
А вы бы смогли так – отказаться от привычного, лишь бы не быть обузой? Или попросили бы помощи, даже если знаете, что откажут?
