Марина открыла дверь своим ключом и в прихожей сразу наступила на чужие кроссовки, серые, стоптанные, с вылезшей из пятки стелькой. Пакет с больничными вещами она держала в левой руке, потому что справа под повязкой тянуло на каждом шаге, а помощь таксиста отклонила еще у подъезда.
Игорь должен был забрать ее завтра к одиннадцати, но после утреннего обхода хирург махнул рукой и сказал, что держать ее дальше смысла нет. Марина даже обрадовалась, что доедет сама, без сына и без его вечного «мам, дай сюда, тебе нельзя».
На вешалке висела незнакомая синяя куртка, из кармана торчал больничный пропуск на шнурке. В ванной крутилась стиральная машина, которую Марина перед отъездом выдернула из розетки, потому что та подтекала на отжиме. Марина постояла, прислушиваясь к гулу барабана, и толкнула локтем приоткрытую дверь спальни.
На ее кровати, под ее верблюжьим одеялом, спала женщина. Она лежала лицом к окну, подтянув колени, и дышала с тихим присвистом, как дышат люди после ночной смены. Рядом с будильником Марины заряжался чужой телефон, провод тянулся через всю тумбочку к розетке, из которой Марина когда-то запрещала сыну вынимать ночник. На спинке ее стула сушились чьи-то колготки телесного цвета.
– Вы кто? – спросила Марина так громко, что сама вздрогнула.
Женщина не пошевелилась. Тогда Марина разжала пальцы, пакет упал, и внутри о паркет стукнулась литровая банка с компотом, который ей сунула соседка по палате. Женщина резко села, нашарила ногами тапки и только потом подняла глаза. Это были тапки Марины, клетчатые, с примятыми задниками, купленные прошлой осенью на рынке у остановки.
На лице незнакомки Марина увидела досаду человека, которого разбудили раньше будильника.
– Ой, – сказала женщина и потерла глаза. – А вам же завтра выписка была.
Марина шагнула к кровати, и шов отозвался так, что пришлось схватиться за дверной косяк.
– Откуда вы знаете, когда у меня выписка?! Вы как сюда попали? Я сейчас полицию вызову!
– Не надо полицию, – женщина встала, одернула футболку и без всякой суеты выдернула из розетки свой провод. – Меня Оксана зовут. Меня Игорь пустил.
– Какой еще Игорь?
– Ваш Игорь. Сын. Он вам разве не говорил?
Марина вцепилась в край одеяла и рванула его на себя. Под ним оказалась чужая простыня, сиреневая, в мелкий цветок, постеленная поверх ее матраса, и Марина потащила ее с кровати вместе с подушкой в чужой наволочке. Шов дернуло так, что она охнула и согнулась пополам прямо над кучей белья.
– Вам нельзя! – Оксана метнулась к ней и подхватила под локоть. – У вас шов, вы что творите, он же разойдется!
– Руки убрала! – Марина выдернула локоть. – Откуда вы про мой шов знаете?!
Оксана отступила к окну и пожала плечами.
– Знаю, – сказала она.
Марина набрала сына, гудки шли долго, потом включился автоответчик. Она набрала второй раз и третий, а на третий закричала прямо в механический голос, что если он через полчаса не будет здесь, она выбросит в окно все чужое, что найдет. Оксана тем временем подняла с пола свою простыню и складывала ее вчетверо, уголок к уголку, с таким старанием, что Марине захотелось запустить в нее телефоном.
Игорь перезвонил сам через две минуты.
– Мам, ты где? Ты что, уже дома?
– Я дома! А у меня в кровати баба какая-то спит! Ты мне объяснишь, что это такое?!
В трубке было слышно, как он кому-то говорит «я отъеду», как хлопает дверь машины.
– Мам, я еду. Только ты ее не трогай, слышишь? Не трогай ее, я тебя прошу.
Марина отняла телефон от уха и долго смотрела на погасший экран, пока Оксана за ее спиной застегивала молнию на кофте.
Сорок минут, пока ехал Игорь, Марина ходила по квартире и выносила в прихожую все, что не было ее. Первой полетела синяя куртка с пропуском, за ней из холодильника отправились пакет кефира и пачка творога, потом махровый халат из ванной, расческа с намотанными темными волосами и стопка кроссвордов с ее тумбочки. Она швыряла все в одну кучу у двери, придерживая свободной рукой бок, и с каждым броском кричала в сторону спальни, что это ее дом, что она здесь тридцать лет прожила и каждый гвоздь вбивала сама. Оксана из спальни не выходила, только один раз выглянула, посмотрела на кучу и снова прикрыла дверь.
Игорь вошел без звонка, своим ключом, и чуть не упал, зацепившись ботинком за халат.
– Мам, ты что устроила? – он растерянно оглядел прихожую. – Тебе лежать надо, тебе месяц тяжелое поднимать нельзя!
– Это я устроила?! – Марина пнула пакет с кефиром, тот лопнул, и белая лужа поползла по линолеуму к его ботинкам. – Это я, значит, устроила?! Кто она такая? Отвечай, кто она такая и что она делает в моей кровати!
Игорь отступил от лужи, снял куртку и повесил ее на освободившийся крючок, и Марина заметила, как привычно у него это вышло, будто он все эти дни так и приходил сюда после работы.
– Ее зовут Оксана, – сказал он. – Да, это я ее пустил. Ей жить было негде, мам, а квартира пустая стояла.
– Пустая?! Ты ключи брал фиалки мои поливать! Фиалки! – она ткнула пальцем в сторону кухни. – Сколько она здесь живет?
– Двенадцать дней, – Игорь посмотрел в пол. – Ну, тринадцать.
– Тринадцать дней! Я в реанимации лежала под капельницей, а ты в мою квартиру чужую тетку заселил! Ты хоть паспорт у нее смотрел?!
– Смотрел, – буркнул он. – Мам, не ори, соседи же.
– Пусть слышат! Пусть весь подъезд слышит, какой у меня сын! – Марина протянула ладонь. – Ключи давай. Сюда давай, быстро!
Игорь не сразу понял, потом полез в карман и долго выпутывал связку из провода наушников. Марина забрала ключи и держала их в кулаке, пока зубцы не отпечатались на ладони.
Дверь спальни открылась. Оксана вышла уже в джинсах, с большой клетчатой сумкой, наполовину пустой, и остановилась над кучей своих вещей и кефирной лужей.
– Я сегодня не уйду, – сказала она, глядя на Игоря. – Ты как хочешь, Игорь, а мне в восемь утра на смену. Мне эти вещи куда девать, на вокзал везти?
– Это ты мне говоришь, что не уйдешь? – Марина развернулась к ней всем корпусом и снова охнула. – В моей квартире?!
Оксана посмотрела на нее устало и прямо, как смотрят на капризную больную в три часа ночи.
– Марина Петровна, вы меня правда не помните? – спросила она. – Я в вашем отделении санитаркой работаю. Я вас на третью ночь после операции мыла, когда вы вся в пот ушли и встать не могли. Вы меня Галей звали и просили маме вашей позвонить.
Марина вспомнила мокрую простыню под спиной и чьи-то быстрые сильные руки, а лица вспомнить не смогла. Шея у нее налилась жаром, и она отвернулась к зеркалу, чтобы не видеть, как эта женщина на нее смотрит.
– Комнату, где я жила, хозяйка продала и дала мне неделю на сборы, – Оксана говорила ровно, как будто сдавала смену. – А Игорь ваш по ночам в коридоре у отделения сидел, я ему чай из сестринской носила, вот и разговорились. Он и предложил пожить, пока вы лежите. А когда вас выпишут, я бы вам помогала с перевязками, уколами, в аптеку бы сбегала. За угол, так сказать.
Марина медленно повернулась к сыну.
– Помогала мне? – переспросила она очень тихо. – Ты мне сиделку нашел? Мне?! А меня ты спросить забыл?!
– Мам, тебе нельзя одной, врач сказал…
– Мне врач сказал, что я могу домой ехать! – Марина хлопнула ладонью по тумбочке так, что с нее слетела обувная ложка. – Я сама хожу, сама! Я тебе не лежачая, чтобы мне чужую тетку под бок подкладывать, за которой я потом ложки пересчитывать буду!
Оксана дернула щекой, подняла с пола расческу и бросила ее в сумку.
– Да не нужны мне ваши ложки, – сказала она.
Марина пошла на кухню за водой, потому что обезболивающее она пила в последний раз в больнице, в семь утра. На столе стояла ее таблетница на неделю, и все ячейки были уже заполнены, утренние на синей стороне, вечерние на белой, а половинки аккуратно отрезаны ножом. Марина всегда раскладывала таблетки сама, в воскресенье вечером, и никому этого не доверяла, даже Игорю.
– Это вы сделали? – она подняла таблетницу, и внутри зашуршало.
– Я, – Оксана встала в дверях кухни. – Как вы любите, утро слева. Игорь сказал, вы все равно пересчитывать будете, так я сразу по вашему порядку разложила.
– Игорь сказал, – повторила Марина. – А что еще Игорь сказал?
Оксана помолчала, потом посмотрела на сына, который топтался в коридоре, и, видно, решила, что прятать уже нечего.
– Что вы спите с подушкой под коленями. Что на кухне окно не открывать, потому что снизу курят, а в спальне можно. Что соседке Тамаре дверь не открывать, вы с ней из-за кошки не разговариваете. Что вы сначала будете кричать, и тогда надо молча уйти в магазин, а через полчаса вы остынете и сами чай предложите. – Она запнулась. – Ну и про то, как вы его из дома выставили, когда он ремонт у вас в ванной не доделал.
Марина поставила таблетницу на стол очень осторожно.
– Ты ей про меня рассказывал? – спросила она, не оборачиваясь. – Ты чужой бабе рассказывал, как я сплю?!
– А что мне было делать?! – Игорь наконец повысил голос. – Она с тобой жить будет, ей надо знать, где у тебя мины закопаны! Ты же на ровном месте взрываешься, мам!
Марина схватила с сушилки тарелку и швырнула ее на пол между ними, осколки брызнули под холодильник и под ноги Оксане. Следом она смахнула со стола таблетницу, крышки отлетели, белые и желтые таблетки рассыпались по линолеуму, покатились в кефирную лужу у порога. Игорь закричал, что она с ума сошла, но Марина уже протиснулась мимо него в прихожую, вцепилась обеими руками в клетчатую сумку и поволокла ее к двери.
– Вон! – она толкнула дверь ногой и вышвырнула сумку на лестничную площадку, сумка раскрылась, и по кафелю разъехались чьи-то кофты и пачка прокладок. – Оба вон отсюда! Чтобы духу вашего здесь не было!
Напротив щелкнул замок, и в щель выглянула Тамара в бигуди, с кошкой на руках. Оксана перешагнула через осколки, вышла на площадку и молча, не торопясь, собрала свои вещи обратно в сумку под взглядом Тамары. Потом она вернулась, поставила сумку у порога и встала в дверях.
– До утра я не уйду, – сказала она. – Хотите, вызывайте полицию. Только сначала сядьте, Марина Петровна, у вас кровь на кофте проступила.
Марина опустила глаза и увидела на светлой ткани справа темное пятно размером с ладонь, которое расползалось у нее на глазах.
***
Оксана усадила ее на обувную табуретку прежде, чем Марина успела возразить, и одним движением задрала на ней кофту, как задирают рубашки лежачим. Игорь застыл посреди прихожей с белым лицом и только спросил, куда бежать и что нести.
– Никуда, – Оксана уже рылась в своей сумке. – Стой и держи ей руку, чтобы не дергалась.
– Не трогай меня, – прошипела Марина, но руку у сына вырвать не смогла, он держал крепко, по-взрослому.
Оксана отлепила промокшую повязку, посмотрела, нажала пальцами рядом со швом, и Марина взвыла на весь подъезд, в котором дверь так и стояла нараспашку.
– Целый ваш шов, – сказала Оксана. – Сукровица натекла, потому что вы мешки таскали и кефиром в сына кидались. Сидите теперь и не шевелитесь.
Она залепила шов свежей повязкой из больничного запаса, который у нее, видимо, всегда лежал в сумке, и выпрямилась. Марина одернула кофту, оттолкнула руку Игоря и поднялась, держась за стену.
– Перевязала? Спасибо, – сказала она с такой злостью, что Игорь поморщился. – Теперь собирайся. Я тебя первый раз в жизни вижу, а ты мне в таблетки лезешь, в кровать мою лезешь, в голову мою лезешь! Сын тебе про меня все рассказал, да? Как я сплю, как я ору, с кем не здороваюсь! А ты кто такая вообще, чтобы про меня все знать?!
Оксана ничего не ответила. Она присела к сумке, расстегнула внутренний карман на молнии и достала оттуда носовой платок, завязанный узлом. Узел она развязывала долго, ногтями, и Марина успела выкрикнуть еще что-то про полицию, а потом замолчала, потому что увидела у Оксаны на ладони маленькие женские часы на желтом браслете с одним погнутым звеном.
Эти часы мама носила последние двадцать лет и не снимала даже в ванной. После похорон Марина перерыла всю квартиру, вытряхнула мамины сумки, отодвинула от стены шкаф, а потом стояла на этой же площадке и громко, чтобы слышала Тамара, говорила, что сиделку, которую привел сын, надо было гнать в первый же день, потому что такие всегда что-нибудь уносят.
– Не первый раз вы меня видите, Марина Петровна, – сказала Оксана. – Вы и тогда мои вещи на лестницу выкинули, только лица моего не разглядели, вы на меня не смотрели совсем. А часы ваша мама мне сама в руку сунула, в последнюю ночь. Сказала, отдай Маринке потом, сейчас она их об стену разобьет.
Марина взяла часы. Браслет был холодный, стрелки стояли на без двадцати четыре. Она повертела их, нащупала большим пальцем погнутое звено, которое мама когда-то прищемила дверцей автобуса, и повернулась к сыну.
– Ты ее знал, – сказала она. – Ты шесть лет ее знал. И ты мне сегодня в трубку врал, что не трогай ее, и тут врал, что ей жить негде, и в больницу ко мне ходил с апельсинами и врал!
– Я не врал, ей правда жить негде!
– Ты мне про нее ни слова не сказал! – Марина швырнула в него обувную ложку, ложка ударилась о дверной косяк и отлетела под вешалку. – За моей спиной, опять за моей спиной! Ты тогда за моей спиной ее к маме привел, ты и сейчас! Ты меня предал два раза, ты это понимаешь?!
Игорь вдруг шагнул к ней так резко, что Оксана подняла руку, будто собиралась встать между ними.
– Я тебя предал? – переспросил он, и голос у него сорвался в фальцет, как в четырнадцать лет. – Я?! Я тогда половину зарплаты ей отдавал, чтобы бабушка ночью одна не лежала, пока ты на складе смены добирала и всем рассказывала, что сама справляешься! Бабушка по ночам в памперс плакала, мам! А ты мне сказала, что я тебя перед подъездом опозорил, будто ты мать бросила! Ты ее выгнала, меня выгнала, а бабушка через четыре дня умерла ночью одна, потому что ты сама справлялась!
– Замолчи!
– А ремонт ты потом придумала, чтобы людям рассказывать, почему сын у тебя не бывает! – Игорь уже кричал, не обращая внимания на открытую дверь. – Я эту плитку в ванной три года вспоминаю каждый раз, когда ты говоришь соседям, что я лентяй!
Марина ударила его ладонью по щеке, неловко, наотмашь, и сама охнула от боли в боку. Игорь отшатнулся, потер щеку и рассмеялся каким-то чужим, сиплым смехом.
– Вот, – сказал он Оксане. – Я ж тебе говорил.
Он сдернул с крючка куртку, сунул ноги в ботинки, не развязывая шнурков, и вышел, задев плечом Тамару, которая все еще стояла в дверях напротив с кошкой на руках. Внизу хлопнула дверь подъезда. Марина закрыла свою дверь, повернула оба замка и долго стояла, упершись лбом в обивку, пока Оксана за ее спиной собирала с пола осколки тарелки на совок.
Ночью Марина подперла дверь спальни стулом и легла прямо на голый матрас, потому что поднять и постелить простыню у нее не получилось. Часы она положила под подушку, в старый мамин футляр от очков, и утром первым делом проверила, на месте ли они.
В половине седьмого в маленькой комнате зазвонил будильник. Марина вышла в коридор в халате, когда Оксана уже завязывала свои серые кроссовки, сидя на той самой табуретке.
– Вечером чтобы тебя здесь не было, – сказала Марина.
– Не будет, – Оксана затянула шнурок двойным узлом. – Только идти мне некуда, Марина Петровна, вы это учтите. Мне койку в общежитии при больнице давали в сентябре, я отказалась, раз Игорь позвал. Позавчера ее девочке из Кинешмы отдали, медсестре новенькой.
– Это твои дела, а не мои.
– Мои, – согласилась Оксана, поднялась и сняла с вешалки синюю куртку, которую кто-то ночью отряхнул и повесил обратно. – Таблетки ваши я собрала и помыла, которые в кефире были, те выкинула и из своих аптечных добавила. Утренние вы пропустили.
Дверь за ней закрылась тихо, на один замок.
Марина вытряхнула таблетницу на стол и разложила все заново, сама, по своему порядку, утренние справа, а не слева, как разложила Оксана. Потом попробовала натянуть простыню на матрас, дотянула два угла, а третий так и бросила, потому что шов опять потянуло. До обеда она ходила по квартире и находила следы чужой жизни: вымытую до скрипа плиту, перевешенные по-другому полотенца, мамины фиалки на подоконнике с подложенными под горшки блюдцами, которых у нее никогда не было. Блюдца она выставила на стол, а горшки трогать не стала.
Днем она спустилась к почтовым ящикам, держась за перила, и на площадке ее догнала Тамара.
– Это ж та самая, которая у Анны Сергеевны сидела? – Тамара даже не поздоровалась. – Я ее вчера сразу признала. Она мне тогда, между прочим, лекарство от давления в аптеке брала, когда я с ногой лежала.
– Тебе-то что?
– Ничего, – Тамара прижала к себе кошку. – Ты, Марина, тогда сказала, что она часы стащила. Я людям так и передала.
Марина вытащила из ящика квитанции и пошла наверх, не ответив, но на втором пролете остановилась и долго стояла, считая ступеньки до своей двери.
Оксана вернулась в девятом часу, мокрая от снега с дождем, молча прошла в маленькую комнату и стала укладывать в клетчатую сумку свои кофты. Марина слышала, как шуршит пакет с прокладками, как стукают по дну сумки банки с кремом. Она вышла на кухню, поставила на стол две тарелки, потом одну убрала обратно в шкаф и наконец позвала громко, через всю квартиру:
– Оксана! Иди сюда.
Оксана пришла в куртке и с сумкой в руке.
– Сумку поставь, – сказала Марина. – Значит, так. До Нового года живешь. Спишь в маленькой комнате на диване, в мою спальню не заходишь вообще, даже пыль вытирать. За свет и воду платишь, сколько счетчик накрутит, я посчитаю. Таблетки мои не трогаешь. Перевязки делаю сама, а если не смогу, я тебя позову, а сама ты ко мне не подходишь, пока не позову.
Оксана поставила сумку на пол, но куртку не сняла.
– А Игорь? – спросила она.
– А Игорю ключи я не верну. Так ему и передай, раз вы с ним так хорошо разговариваете обо мне.
– Сами передадите, – Оксана расстегнула молнию. – Я вам не почтальон.
– Тогда никак не передавай, – Марина ткнула пальцем в одну тарелку на столе. – Гречка в кастрюле, разогреешь себе сама. И блюдца свои из-под фиалок забери, у меня на подоконнике никогда ничего не стояло.
Оксана посмотрела на блюдца, потом на фиалки, взяла одно блюдце и вернула его под самый большой горшок.
– У вас подоконник от воды вздулся, – сказала она. – Я его сохнуть ставила, неделю под каждым горшком лужа стояла.
Марина хотела крикнуть, но только махнула рукой и ушла в спальню, а стул под дверь в ту ночь подставлять не стала.
Через пять дней Марина впервые сама дошла до магазина за углом, купила кефир, хлеб и банку горошка, которая оказалась тяжелее, чем она рассчитывала. Обратно она шла медленно, перекладывая пакет из руки в руку, и на лестнице дважды остановилась отдышаться. Дверь она открыла своим ключом и сразу увидела, что серых кроссовок на коврике нет.
Синей куртки на вешалке тоже не было, и диван в маленькой комнате стоял застеленный покрывалом, без единой складки. На кухонном столе, рядом с таблетницей, лежал ключ на красной тесемке, а под ним бумажка из блокнота с круглыми, детскими буквами: «Нашла комнату на Заводской. За свет оставила 1200, посчитала по счетчику. Перевязку в четверг сделайте в поликлинике, сами не лезьте. О.». Деньги, две бумажки и мелочь, лежали в хлебнице.
Марина поставила пакет на табуретку, вытащила из хлебницы деньги и пересчитала, потом пересчитала еще раз и сунула в карман халата. Ключ она отнесла в спальню и положила в ящик тумбочки, в мамин футляр от очков, рядом с часами на желтом браслете, которые так и показывали без двадцати четыре.
Телефон зазвонил, когда она закрывала ящик. Звонил Игорь, впервые за неделю, и Марина дала прозвонить пять раз, прежде чем ответить.
– Мам, Оксана сказала, она съехала, – голос у него был осторожный, как у человека, который заходит в темную комнату. – Ты там как одна? Мне приехать?
– В субботу приезжай, – сказала Марина. – К десяти. Плитку в ванной доделаешь, шесть лет уже жду.
– Мам, ну какую плитку… Ладно. А ключи? Мне как зайти?
– В дверь позвонишь, я открою.
Она нажала отбой, вернулась на кухню и поставила кефир в холодильник, на ту полку, где он стоял у нее всегда.
