– Вот тут и вот тут, мама Броня, – Виталий постучал ногтем по листу. – Две подписочки, и всё. А то до пятницы приём, потом доплата сгорит.
Ручку он уже держал наготове. Синюю, с кнопкой, без всякого колпачка. Я её не взяла.
Он стоял у моего кухонного стола в рабочей куртке и не раздевался, потому что «на минуту». Большой палец у него ходил по кнопке ручки, коротко, по два раза, щёлк-щёлк, пауза, щёлк-щёлк. На груди куртки темнел прямоугольник, где раньше была нашивка с названием его шиномонтажа, и нитки по краю торчали, как ресницы. Сорокалетний мужик щёлкал ручкой, как школьник у доски, которому не терпится сесть на место.
Виталий был вдовцом моей дочери и отчимом моего внука. Олеси не стало в августе двадцать третьего, и с той осени Тима жил у меня, а я была его опекуном. Десять лет Виталий считался у нас своим. Чинил мне калитку, учил Тиму вязать рыболовные узлы, звал меня мамой Броней, и мне, признаюсь, это нравилось. Весной Тима хвастал, что Виталик учится по вторникам и четвергам на курсах по охране труда и скоро получит сертификат. Я тогда порадовалась: мужик за ум взялся.
В тот четверг Тима был на тренировке до половины восьмого. Виталий это знал.
– Вы ж без очков не разберёте, – сказал он и подвинул лист ко мне. – Давайте я вам прочитаю. Там, короче, областная доплата опекунам-пенсионерам. Я всё узнал, всё скачал, распечатал у вокзала. В шестьдесят лет с вашим давлением ещё и в соцзащиту ходить, в очереди сидеть? Да ладно вам. Подписочку, и я сам отнесу.
Очки мои лежали в футляре на подоконнике. Он это видел и на это рассчитывал.
– Олеся бы подписала не глядя, – добавил он. – Она мне доверяла.
Я выдвинула ящик стола. Там, среди ниток и квитанций, лежала прозрачная линейка-лупа длиной с ладонь. Я унесла её с работы в последний день и так и не вернула.
– Ого, – Виталий фыркнул. – Как у сыщика.
Я положила лист перед собой и повела лупу не сверху, а снизу. От строки подписи.
Я всегда читаю бумагу снизу. Привычка эта у меня с сентября девяносто четвёртого, с моего первого месяца на новой работе. Тогда женщина из деревни подписала в роддоме «бумажку на пособие», а это было согласие на усыновление её сына, и я целый год возвращала ей мальчика через суд. С тех пор я знаю: подпись – это то, ради чего написано всё остальное. Значит, с неё и надо начинать.
Над строкой подписи серел абзац. Буквы в нём были не больше макового зерна, и без лупы я приняла бы его за полоску от плохого принтера.
Сверху крупно и жирно стояло «ЗАЯВЛЕНИЕ», под ним обычным шрифтом «о назначении ежемесячной доплаты к пенсии гражданам, осуществляющим опеку над несовершеннолетними». А в сером абзаце, в самом его начале, мелко значилось: «в отдел опеки и попечительсва».
Без буквы «т».
Я узнала эту опечатку раньше, чем поняла, что читаю. Это был мой бланк. Я набирала его в две тысячи девятом, когда наш отдел перевели в администрацию, пропустила букву и так и не исправила, хотя моя ученица Эльвира просила меня раза три. Бланк с тех пор висел на сайте администрации, и любой мог его скачать.
Я повела лупу дальше, и пальцы мои сделались чужими.
Под видом доплаты к пенсии он принёс мне вот что: «Прошу освободить меня от исполнения обязанностей опекуна несовершеннолетнего Радкевича Тимофея Ильича, две тысячи четырнадцатого года рождения, в связи с состоянием здоровья. Против назначения опекуном Корнеева Виталия Романовича не возражаю».
Я перечитала дважды. Под серым абзацем ждала пустая строка, и заполнить её Виталий хотел сегодня, пока Тимы нет дома.
Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк.
– Ну? – сказал Виталий. – Нашли там чего?
Я подняла на него глаза. Левая бровь у меня от рождения сидит на полсантиметра выше правой, и людям кажется, что я всё время переспрашиваю. В тот раз я и правда переспрашивала.
– Виталий, а почему доплату к пенсии назначает опека?
– В смысле?
– Доплату к пенсии назначает Социальный фонд. А бумага у тебя адресована в опеку.
– Да какая разница, – он махнул рукой. – Там пересылают. Мне так в соцзащите сказали.
– Статья тридцать девятая Гражданского кодекса, – сказала я.
Он моргнул.
– Чего?
– Ничего. Это я себе.
Я встала, взяла с холодильника Тимину тетрадь в клетку и вырвала из середины двойной лист. Тетрадь была по русскому, Тима бы мне потом высказал, но об этом я подумала уже позже. Ручку я взяла свою, из стакана у окна. Она легла на средний палец правой руки туда, где у меня сбоку твёрдый желтоватый бугорок величиной с горошину. Каждый рабочий день моей жизни она лежала именно там, и бугорок так и остался.
«Начальнику отдела полиции», – написала я в правом верхнем углу.
Виталий наклонился, прочитал вверх ногами и потянулся к своему листку. Я прижала его бумагу ладонью к столу.
– Мама Броня, вы чего? Это же для вас. Это же деньги вам.
– Это заявление, – сказала я. – Только не на доплату. В полицию.
– На кого?
– На тебя.
Он выпрямился. Лицо у него стало не злое, а растерянное, как у человека, который полез в карман за ключами, а карман пустой.
– Вы серьёзно? Из-за бумажки? Да я ж для вас старался, бегал, распечатывал.
Я писала и не поднимала головы. Фамилия, имя, отчество. Адрес. «Прошу провести проверку». Почерк у меня с годами не испортился, только буквы стали мельче.
– Да кто вас слушать будет, старую, – сказал он вдруг другим голосом, ровным и низким. – Скажу, что у вас с головой не то. Давление, таблетки, вот и мерещится. Тимке скажу, что бабушка заболела.
– Потому и пишу, – ответила я. – Чтобы второго листка не было.
Он ещё постоял. Потом развернулся и вышел, дверь за ним хлопнула, и тут же, как нарочно, в котле у плиты щёлкнул поджиг и где-то в стене тихо загудел огонь.
Я сидела над двумя листками, его и моим, и не могла понять одну вещь. Он ведь не спросил, откуда я знаю номер статьи. За десять лет он ни разу не спросил, где я работала. Для него я была тёща, которая когда-то «в администрации бумажки подшивала». А я тридцать лет проработала юристом в районном отделе опеки и дома о чужих детях не рассказывала ни слова, потому что чужие дети – это чужая тайна.
Выходит, о своём собственном зяте я знала меньше, чем о любом опекуне из своих папок.
В начале девятого стукнула калитка, и я быстро сложила оба листка пополам и сунула в ящик, под лупу. Тима ввалился с сумкой, красный с холода, и с порога спросил, есть ли макароны. Макароны были. Он ел, уткнувшись в телефон, и рассказывал, что тренер опять поставил его в защиту, а он хочет в нападение. Я кивала и смотрела, как он держит вилку, точно как Олеся, между средним и безымянным.
– Ба, а Виталик заходил? – спросил он, не поднимая головы. – Он писал, что зайдёт.
– Заходил, – сказала я. – Ненадолго.
Больше он не спрашивал, а я больше ничего не сказала. Такое мальчику за макаронами не говорят.
***
На следующее утро, в пятницу, я в девятом часу уже стояла в дежурной части отдела полиции на площади.
За стеклом сидел дежурный, молодой, с ушами, которые покраснели, едва я наклонилась к окошку. У него за спиной стрекотал принтер. Пальто я снимать не стала и сразу сказала, что пришла с заявлением на зятя.
– Бабуль, может, вы с зятем просто поругались? – сказал он, не глядя на мой двойной лист в клетку. – Помиритесь, а заявление потом заберёте, и бумагу зря изведём.
– Прошу провести проверку и дать правовую оценку действиям Корнеева Виталия Романовича, – сказала я, – по признакам покушения на мошенничество в отношении имущества несовершеннолетнего подопечного. Оригинал документа прилагаю.
Он поднял глаза. Прочитал моё заявление. Потом прочитал ещё раз, ведя пальцем по строчкам, и спросил, как меня зовут по отчеству.
– Бронислава Игнатьевна, присядьте, пожалуйста, – сказал он, и больше я в этом здании бабулей не была.
Он ушёл куда-то вглубь, за вторую дверь, и вернулся минут через десять уже не один, а с мужчиной постарше, в форме без фуражки. Тот взял у него мой двойной лист, пробежал глазами, посмотрел на меня поверх очков и спросил только одно: «Опека в курсе?» Я сказала, что будет в курсе сегодня же. Он кивнул и вернул лист дежурному: «Регистрируй».
Дежурный зарегистрировал заявление и выдал мне талон-уведомление, узкий листок с номером и его подписью. Бумага Виталия осталась у них. Перед тем как отдать, я сняла её на телефон, с лупой, крупно, чтобы серые буквы было видно.
Домой я пошла пешком. От площади до края города минут двадцать, и все эти минуты я думала об Олесе.
Олеся заболела в ноябре двадцать второго. Лежала в областной, потом её отпускали домой между курсами, потом снова забирали. В мае, в такой вот промежуток, она вдруг сходила к нотариусу и написала завещание на Тиму. А на следующий день потянула меня в мою же опеку, к Эльвире, и при мне написала заявление: если с ней что-то случится, опекуном сына она выбирает мать.
– Почему не Виталий? – спросила я у дверей. – Он же его с трёх лет растил.
– Потому что Тиме нужна зануда, мама, – сказала Олеся и взяла меня под руку.
Мы с ней посмеялись на лестнице. Я ещё подумала, что она права, зануда я знатная.
В августе Олеси не стало. Ей было тридцать три. А потом у нотариуса, когда нам прочитали завещание, Виталий сказал: «Правильно, всё Тимке», – так быстро, что я им даже загордилась. Благородный, подумала я, не стал за метры воевать. Прописан он в квартире так и не был, Олеся этого не сделала, и регистрация у него осталась у тётки в соседнем районе. Тогда меня и это не насторожило.
Квартиру эту, двухкомнатную на третьем этаже пятиэтажки у вокзала, Олесе ещё до замужества оставила моя мама. В феврале двадцать четвёртого Тима получил свидетельство о праве на наследство и стал её хозяином. А Виталий остался там жить.
Тут мне и стало стыдно, прямо посреди тротуара. Я всю жизнь требовала от опекунов разрешения на каждую тряпку подопечного. Хочешь сдать комнату ребёнка – неси бумагу. Хочешь пустить родственника – неси бумагу. Тимины деньги, пенсию по потере кормильца и областную выплату на содержание, я до копейки отчитываю опеке каждый год.
А зятя я пустила в Тимину квартиру без договора и без единого разрешения, потому что семья. Потому что он горевал. Потому что по субботам Тима ездил к нему с ночёвкой, и они уходили на реку.
Я вспомнила март. Пятнадцатое, воскресенье, Виталий сидел у меня на кухне с чаем, который так и не выпил.
– Мама Броня, короче, – сказал он тогда. – Давайте продадим. Тимке потом купим что-нибудь, когда подрастёт. А сейчас деньги нужны, прямо сильно.
– Нет, – сказала я. – Это его квартира, а не твоя и не моя.
Он больше не заговаривал. В апреле он закрыл свой шиномонтаж и спорол нашивку. Я ещё сказала, что зря, куртка хорошая, а он ответил, что не хочет носить на груди вывеску мастерской, которой больше нет. Кредит на эту мастерскую, больше миллиона, он брал при мне, прошлой весной. А теперь Тима рассказывал: «Ба, Виталику опять банк звонит, он трубку не берёт». Квартира у вокзала стоила около двух миллионов.
Я остановилась у забора соседей и сложила одно с другим. Ему нужен был не Тима. Ему нужна была квартира. А Тима был ключом от неё, потому что продать жильё ребёнка может только опекун и только с разрешения опеки.
Почему он не подделал подпись, я тоже поняла. В опеке лежит моё личное дело опекуна, там моих подписей десяток, любой специалист сравнит. Ему нужна была моя собственная рука. Тогда и давление моё стало бы доводом против меня же.
И что бы я сделала, подпиши я тот листок? Пришла бы отзывать. А меня бы спросили: Бронислава Игнатьевна, вы же сами просили, вот ваша подпись. А мальчик, которому двенадцать, говорит, что хочет к отчиму. Я столько раз сидела по другую сторону этого стола и видела, как такие истории кончаются. Хорошо они почти никогда не кончаются.
Остаток дня я искала, чем занять руки. Помыла полы, которые были чистые. Разобрала Тимины носки. В половине шестого зазвонил телефон.
– Броня Игнатьевна, это я, – сказала Эльвира. Она зовёт меня так с две тысячи третьего, с тех пор как пришла к нам девчонкой и я учила её отличать акт обследования от акта о назначении. Теперь она начальник отдела. – Так, первое. У меня на столе заявление Корнеева о назначении его опекуном Тимы.
Я села на табуретку.
– Когда?
– В среду принёс. Я среду и четверг в областном суде сидела, сегодня только увидела. Регистрировала новенькая. Полный пакет, Броня Игнатьевна. Справка о несудимости, медзаключение, справка о доходах. И сертификат школы приёмных родителей. Апрель – июнь.
Вторники и четверги. Никакой охраны труда, значит, и не было.
– Он вчера приносил мне бумагу на подпись, – сказала я и рассказала ей всё. Про серый абзац, про лупу, про полицию.
Эльвира долго молчала. Я слышала, как у неё в кабинете хлопнула дверца шкафа.
– Второе, – сказала она наконец. – В понедельник к десяти я вызываю его на беседу по заявлению. Приводите Тиму, нам по закону нужно его выслушать. А вы сами приходите без двадцати. Мне надо вам кое-что сказать без него.
– Что сказать?
– В понедельник, – сказала Эльвира. – Не по телефону.
Она положила трубку первой, чего раньше никогда не делала. Я ещё посидела на табуретке с телефоном в руке, потом открыла снимок листка и растянула его пальцами. Серые буквы на экране стали крупными и безобидными, как в букваре. Что такого она не может сказать при нём? И почему без Тимы? Я перебирала в голове всё, что знала про Виталия, и выходило, что знаю я очень мало: где родился, где работал, как зовут тётку в соседнем районе. Больше ничего.
***
В субботу, в пятом часу, в прихожей что-то грохнуло. Я вышла из кухни и увидела на полу Тимину удочку, сложенную, в чехле. Тима стоял над ней в серой толстовке и в одной кроссовке, вторая валялась у порога.
– Виталик рыбалку отменил, – сказал он. Начал низко, а на середине голос сорвался и ушёл вверх, как у него теперь бывало. – Его участковый вызвал. Из-за тебя! Он сказал, ты на него в полицию написала. Ты на Виталика в полицию написала?
– Написала, – сказала я.
– Зачем? Ты всё портишь! Всегда всё портишь! Он меня сегодня узлы новые учить хотел!
Он знал семь рыболовных узлов. Он показывал их мне на шнурках от ботинок по вечерам, а я делала вид, что запоминаю.
Мне надо было сесть рядом с ним. Сказать спокойно, по-человечески, объяснить. Чужим детям я сотни раз объясняла, что их мнение учтут и что взрослые иногда врут из-за денег. А родному внуку я сказала другое.
– Хочешь к нему, иди. Держать не буду.
Тима замолчал. Он не ожидал. Я, честно говоря, тоже.
Я прошла в его комнату, которая раньше была моей спальней, нагнулась и вытащила из-под кровати чёрный рюкзак. Он лежал там с сентября, полусобранный, с футболками и зарядкой. Когда я спросила тогда, что это, Тима буркнул: «Это к ноябрю». И я не стала спрашивать, что будет в ноябре. Не хотела лезть. Тоже мне, юрист.
Я пронесла рюкзак мимо Тимы, открыла входную дверь и поставила его за порог, на верхнюю ступеньку крыльца. И закрыла дверь.
Тима стоял в прихожей. Потом сунул ногу во вторую кроссовку, вышел, и дверь хлопнула второй раз за три дня. Котёл на этот раз не щёлкнул, он уже нагрел дом и молчал.
Я села на кухне и затянула на плече манжету тонометра. Давление было обычное для моих лет. А вот рука не слушалась, пальцы никак не могли отстегнуть липучку, и я сидела с этой манжетой минуты три, как дура.
Что я наделала? Отдала внука тому, от кого вчера утром защищала в полиции? Своими руками вынесла ему вещи? Неужели гордость во мне сильнее, чем всё, чему я учила других?
Через двадцать минут я подошла к окну. Кухонное окно у меня рядом с крыльцом, и сбоку видно ступеньки.
Тима сидел на нижней ступеньке, рядом с рюкзаком. В одной толстовке. Руки засунул в рукава, коленки подтянул. Не уходил.
Я накинула пальто, сдёрнула с вешалки его куртку и вышла.
Над крыльцом уже горел фонарь, хотя было ещё светло. Я спустилась к нему и протянула куртку. Он взял не сразу.
– Одевайся. Простынешь, мне же лечить.
Он надел куртку, не застёгивая. Я села рядом, на ту же ступеньку, хотя мне в шестьдесят лет на холодном бетоне сидеть не стоило.
– Он сказал, у тебя из-за меня давление, – вдруг сказал Тима в коленки. – Что тебе со мной тяжело. Что ты старая и устаёшь, а сказать боишься. И что в ноябре я к нему перееду, и тебе станет легче.
– Кто сказал?
– Виталик. Ну, типа, по субботам. Не каждую. Иногда.
Я посмотрела на рюкзак. «К ноябрю».
– Мне с тобой не тяжело, – сказала я. – Мне с тобой нормально. Это я тебе как юрист говорю, а юристы не врут, у них лицензию отбирают.
Он хмыкнул. Почти засмеялся.
– Ба, это неправда. Про лицензию.
– Неправда, – согласилась я. – А про остальное правда.
Мы помолчали. По улице проехала машина, обдала нас светом фар и скрылась за поворотом. Тима взял лямку рюкзака и стал вязать на ней узел, быстро, не глядя, пальцы сами помнили. Затянул, распустил, завязал другой.
– Это какой? – спросила я.
– Клинч. Для крючка. Его Виталик первым показал. – Он распустил и этот. – Ба, а его посадят?
– Не знаю, – сказала я честно. – Это решает не бабушка. Это решает закон.
Он кивнул, будто так и думал.
– Тима, что ещё он тебе говорил?
– Ничего.
– Тимофей.
– Не скажу. Это сюрприз. Он сказал, сюрприз для тебя, нельзя говорить.
– Какой сюрприз?
Он долго мотал головой. Потом вытащил руку из рукава и стал ковырять ногтем бетон.
– Три недели назад, в субботу, – сказал он, – к нам оценщики приходили. В мамину квартиру. Дядя и тётя. Тётя рулеткой мамину комнату мерила. Вдоль и поперёк. И сказала про мамин шкаф, ну, который с зеркалом: «Этот выбросим, тут будет детская». А потом дала Виталику конверт, толстый такой. А Виталик мне сказал, что это для тебя сюрприз и чтобы я не говорил. Что он квартиру улучшать будет.
Мамин шкаф с зеркалом. Он стоял там ещё при моей маме, и маленькая Олеся, приходя к ней, пряталась в него, когда не хотела есть суп.
– Тимофей, – сказала я. – Послушай меня. Это были не оценщики. Оценщик не говорит «тут будет детская». Это были покупатели. Виталий хотел продать мамину квартиру. Твою квартиру. А продать её может только опекун. Поэтому ему нужно было, чтобы опекуном стал он, а не я.
Тима поднял голову. Под фонарём я увидела у него на макушке вихор, закрученный против часовой стрелки. Он стоит, сколько его ни приглаживай. У Олеси был точно такой же, я ей его в первом классе водой прилизывала перед линейкой.
– А я? – спросил Тима. Голос опять сорвался вверх. – А я куда?
– Ты со мной, – сказала я. – Если сам захочешь.
Он ничего не ответил. Взял рюкзак за лямку, встал и первым поднялся по трём ступенькам в дом. Рюкзак он отнёс к себе и сунул обратно под кровать. Я слышала, как он там шуршит, а потом стало тихо.
В воскресенье вечером я села за кухонный стол и вырвала из той же тетради в клетку ещё два листа. Тима к тому времени уже смирился, что тетрадь по русскому придётся покупать новую. Классной руководительнице я написала ещё днём, что в понедельник отпрошу его с первых уроков.
Я писала одно и то же два раза, слово в слово, и в конце каждого листа расписывалась. Подпись внизу, как положено.
Тима подошёл сзади, прочитал через плечо первую строчку и не понял.
– Это что?
– Завтра увидишь, – сказала я и сложила оба в конверт.
***
В понедельник без двадцати десять я вошла в кабинет на втором этаже администрации и сразу посмотрела налево, на окно.
Мой стол стоял там же, где я его оставила. Пустой, вытертый, без единой бумажки. На спинке стула висела чья-то забытая шаль.
– Ваш стол у окна я так никому и не отдала, – сказала Эльвира. Она поднялась мне навстречу, прижимая к груди папки крест-накрест, будто их у неё сейчас отнимут. Она всегда так ходила, с двадцати четырёх лет.
Тиму забрала в коридор новенькая, худенькая девочка с бейджиком. Я сняла пальто и повесила его на спинку своего бывшего стула, поверх шали.
Эльвира закрыла дверь на ключ. Положила папки на стол и не села.
– Так, первое, – сказала она. – В пятницу днём мне позвонила девушка. Спросила, когда будет разрешение на продажу квартиры у вокзала. Корнеев им сказал, разрешение опеки в октябре, выход на сделку к первому ноября. Они дали ему сто тысяч под расписку. Когда я сказала, что никакого разрешения не будет, она заплакала, а потом пообещала пойти с распиской в полицию.
Я кивнула. Мамин шкаф, рулетка, конверт.
– Второе. Десятого сентября он был у новенькой на консультации, она записала в журнал. Спрашивал, как отчиму стать опекуном. И можно ли продать квартиру ребёнка, если купить ему взамен дом в деревне. Там сруб у матери женщины, с которой он теперь встречается, в соседнем районе. По отчёту оценщика он бы стоил как Олесина двушка, вы же знаете, как это делается.
Я знала. Через мой стол прошло с десяток таких срубов.
– Третье.
Эльвира открыла сейф, достала оттуда белый конверт без надписи и положила передо мной. Руки у неё были неспокойные.
– Броня Игнатьевна, я три года молчала. Вы меня простите, если сможете.
– Говори.
– В апреле двадцать третьего, когда Олеся лежала в областной, он принёс ей бумагу. Сказал, это для страховой, подпиши, а в МФЦ я потом сам отвезу. Она прочитала. – Эльвира запнулась. – Она мне так и сказала: «Мама приучила читать снизу, вот я и прочитала». Это был договор дарения её квартиры. На него.
Я смотрела на белый конверт.
– Она не подписала. Сказала ему, что подумает. А в мае пошла к нотариусу и к нам, с вами. Когда вы вышли подписывать журнал, она осталась со мной и всё рассказала. Показала договор, я сняла копию. Вот она.
Две страницы. Внизу, отдельно: «Даритель Корнеева О. А.». И пустое место для подписи.
– Она просила: «Маме не говорите. Она его любит, ей с ним рядом жить, Тиме с ним рядом жить. Не хочу оставлять после себя войну». И сказала: «Только если он придёт за Тимой». – Эльвира наконец села. – В среду он пришёл за Тимой.
Я надавила бугорком на пальце в край стола, так что стало больно. Мне нужна была эта боль, чтобы не думать сразу обо всём.
Моя дочь, уже тяжело больная, сама поймала его, тихо, без полиции. И сама поставила вокруг сына забор: завещание, выбор опекуна, ни одной прописки. И три месяца ходила рядом со мной и молчала, чтобы я могла дальше любить зятя.
– Тиме нужна зануда, – сказала я вслух.
Эльвира не поняла. Я не стала объяснять.
– Почему ты мне не сказала, когда он стал ходить к Тиме по субботам? – спросила я. – Хоть намёком?
– Я обещала, – сказала Эльвира. – Она меня за руку держала, Броня Игнатьевна. Вы бы на моём месте тоже не сказали. Вы меня сами так учили: чужое не наше.
Она была права, и от этого было только хуже. Я сама научила её держать язык за зубами, и это молчание три года стояло между мной и моей дочерью, а я и не знала.
В десять в дверь постучали. Эльвира открыла.
Виталий вошёл в той же рабочей куртке с тёмным прямоугольником. Небритый, с субботы, наверное. Увидел меня и остановился на пороге.
– Садитесь, Виталий Романович, – сказала Эльвира тем голосом, которым говорят с заявителями. – Это Бронислава Игнатьевна. Она тридцать лет сидела вот за этим столом, у окна. И я у неё училась. А бланк об освобождении, который вы скачали и принесли ей под видом доплаты, набирала она сама. С её опечаткой он так и висит у нас на сайте.
Виталий побледнел. Большой палец его правой руки дважды щёлкнул по воздуху, по ручке, которой у него не было.
– Так, – сказала Эльвира и положила перед ним лист с печатью. – Ваше заявление о назначении опекуном я рассматривать не могу. Опекун не освобождён и возражает. Вот письменный ответ, распишитесь в получении. Здоровье опекуна, к вашему сведению, проверяем мы, а не зять.
Он расписался не глядя, потом спохватился, взял ответ и стал читать, шевеля губами. Дочитал и положил обратно на стол, лицом вниз.
– Тиме двенадцать, – сказала Эльвира. – Его мнение мы обязаны выслушать. Без вас обоих. Подождите в коридоре.
Мы вышли в коридор и встали по разные стороны двери. Новенькая завела Тиму в кабинет. Пять минут я стояла у стенда с образцами заявлений и держала ладонь на оргстекле, холодном, как подоконник зимой. Под ним висели мои бланки, с моей пропущенной буквой.
Эльвира вышла одна.
– Тимофей остаётся с бабушкой, – сказала она. – Это его решение.
Виталий отлепился от стены.
– Я его с трёх лет растил! – сказал он, и девочка с бейджиком выглянула из кабинета. – Девять лет за эту квартиру платил! Ремонт своими руками, обои, трубы! А по завещанию мне что? Меня в семнадцать отчим с одной сумкой из дома выставил, я знаю, как это бывает! У кого бумага, у того и дом!
– Олеся тебе тоже не подписала, – сказала я.
Он замолчал. Так замолчал, будто у него выключили звук.
– Она вам что, сказала?
– Нет, – ответила я. – Она рассказала тому, кто умеет молчать.
Он сел на стул у стены. Посидел. Мне показалось, что он сейчас заплачет, но он только потёр лицо ладонями, с силой, будто хотел стереть щетину.
Дверь открылась, и в коридор вышел Тима в своей школьной куртке. Расстёгнутой, как всегда. Он остановился, посмотрел на Виталия, на меня.
Виталий встал. Подошёл к нему и на автомате, ни о чём не думая, застегнул ему молнию до самого подбородка. Как перед рыбалкой, на ветру у реки. Тима не отстранился.
– По субботам звони ему, – сказала я Тиме. – Рыбачить при мне можно.
Виталий посмотрел на меня. Впервые за эти дни он смотрел на меня как на человека, а не как на препятствие.
– И что мне теперь? – спросил он.
Я открыла сумку. Конверт лежал сверху, под ремешком. Внутри было два листа в клетку, исписанных моей рукой: как законный представитель собственника я прекращаю безвозмездное пользование квартирой у вокзала и прошу освободить её в течение одного месяца, до девятнадцатого ноября, а ключи вернуть. Участковому он уже всё объяснил в субботу. Покупателям ему ещё предстояло объяснять. А это было последнее, что ему полагалось от меня.
Я достала конверт и там же, у стенда с моими бланками, при Эльвире, чтобы был свидетель, передала Виталию уведомление из рук в руки. Вторая копия досталась Тиме: он развернул её и стал читать снизу, с моей подписи.
