– Не договаривайте за него, – сказала я маме Тимоши и положила перед ней карточку. Двадцать один год я повторяю эти слова чужим родителям у себя в кабинете. И ни разу не сказала их дома.
Это было в понедельник, десятого августа, первым приёмом с утра. Деревянный метроном на столе у зеркала стучал ровно, по удару на слог, а Тимоша сидел напротив, собранный в кулачок, как воробей на проводе. Восемь лет, с сентября второй класс, заикание. Ко мне его привели позапрошлой осенью, шестилетним, и за два года мы прошли с ним дорогу, которую иные взрослые не проходят за всю жизнь.
– Т-т, – сказал он и застрял.
Он хотел рассказать про тигра из зоопарка. Я это знала, его мама знала, и Тимоша знал, что мы знаем. Мама тут же подалась вперёд и сказала за него:
– Тигр! Он про тигра, Елена Борисовна. Их в субботу в зоопарк водили.
Тимоша закрыл рот и уставился в стол. Этот взгляд я видела сотни раз. Так смотрит ребёнок, у которого только что забрали слово прямо изо рта, и он уже не уверен, что оно было его.
– Вдох, – сказала я Тимоше. – И на выдохе первое слово.
Он вдохнул, плечи поднялись и опустились, и на выдохе вышло целое, круглое «тигр». Потом «большой». Потом «спал на камне». Его мама заморгала, а я достала из кармана кардигана карточку и придвинула к ней поближе.
Карточки я делаю сама. Белые, размером с визитку, сверху голубая полоса. Печатаю на кабинетном принтере по двенадцать штук на листе и режу канцелярским ножом по металлической линейке, пока в коридоре ждёт следующий ребёнок. Две-три всегда лежат у меня в кармане: раздаю родителям, когда вижу, что сказанное мной вылетит у них из головы ещё на лестнице. На каждой три строки:
«Не перебивайте. Не договаривайте за него. Дослушайте до точки.»
– Это на холодильник, – сказала я. – Чтобы каждый день перед глазами.
– Да я же как лучше хочу, – мама Тимоши покраснела. – Он же мучается.
– Он не мучается. Он идёт. А вы его каждый раз переносите на руках, и ноги у него не растут.
Она спрятала карточку в кошелёк, к скидочным. Так поступает половина мам, я это знала и всё-таки печатала новые.
Я сама до третьего класса застревала на «б». Потому, наверное, и пошла в логопеды: пединститут, дефектологический факультет, десять лет в речевой группе детского сада, а с пятого года детская поликлиника. На работе я сижу прямо, говорю коротко и всегда договариваю. А дома, как выяснилось потом, нет.
Вечером того же дня у меня был обычный понедельник. Аптека возле работы, пакет с таблетками от давления, потом мамина однокомнатная через две остановки, на втором этаже пятиэтажки. Маме семьдесят восемь. Она сидела на табуретке у кухонного стола и смотрела, как я раскладываю таблетницу на неделю: утро, вечер, утро, вечер, по два пластмассовых окошка с крышечками на каждый день.
– Леночка, я бы и сама, – сказала мама. – Руки-то у меня пока на месте.
– Сама ты в субботу утреннюю два раза выпила.
– Один раз. Второй я проверяла, не забыла ли первый.
Голос у мамы ровный, окончания она выговаривает до последнего звука, будто на том конце провода человек с плохой слышимостью. Тридцать семь лет она проработала телефонисткой на междугородной станции, последние годы в справочной. Перед словом «Говорите» мама всегда делала паузу, короткую, как вдох, и лишь тогда соединяла: Москву с Иркутском, сына с матерью, жену с мужем на вахте. Я выше её на двадцать сантиметров, и плечи у меня шире маминых почти в полтора раза, в отца. Когда я наклоняюсь к её столу, мне приходится сгибаться, как в детском саду над маленькими стульчиками.
Домой я вернулась в девятом часу. Стас сидел в большой комнате перед телевизором и, не оборачиваясь, спросил:
– Есть что?
Было. Я разогрела, поставила, а после гладила ему рубашки на неделю, пять штук, по одной на каждый рабочий день. Машину водить я так и не научилась. Когда-то, в начале нашей жизни, я заикнулась про курсы, и Стас сказал: «Зачем тебе, я вожу». На этом с тех пор и стояли. Сын девятый год живёт в Екатеринбурге, звонит по воскресеньям. В квартире, где мы прожили двадцать два года, его комната стоит пустая, и я иногда захожу туда просто посидеть на кровати.
Мне пятьдесят три. В тот вечер я ещё думала, что это обычная жизнь, такая же, как у всех.
Через шесть дней, в воскресенье, был наш обед. Мама приходит к нам по воскресеньям раз в две недели, с декабря девятнадцатого года, с тех пор как осталась без папы. Почти семь лет. Я готовлю горячее, Стас режет хлеб, мама приносит сырники, и мы втроём садимся на кухне.
Стас за столом кладёт обе ладони плашмя по сторонам тарелки. Так сидел его отец, и поднимает их Стас, только чтобы налить. Летом он ходит в футболке, и сбоку видно, где кончается загар: ровная линия на два пальца ниже воротника, сверху шея красно-коричневая, а под ней белая полоса, как у школьника после лагеря. Это у него от трасс, теплосети всё лето копают.
В тот раз мама рассказывала про соседку, про пенсию, а потом вдруг отложила вилку.
– Мы когда у свекрови жили, я почти одиннадцать лет за столом рта не открывала, – сказала она. – А сватья твоя, Стас, мне на свадьбе –
– Фаина Ильинична, дайте поесть спокойно, – сказал Стас.
Он даже не поднял глаз. Мама замолчала. Она взяла бумажную салфетку и сложила её вчетверо, потом ещё раз, и ещё, пока не получился квадратик размером с почтовую марку. Этот квадратик она положила возле тарелки и разгладила ногтем.
Я посмотрела на маму, на Стаса.
– Мам, потом, – сказала я. – Неважно.
За столом я всегда опускаю плечи и подаюсь вперёд, над тарелкой, так что становлюсь вровень с мамой. Тогда я этого за собой не замечала. Я думала о том, что Стас устаёт, что у него трасса и люди, что он не гуляет и не поднимает руку, что мама, в конце концов, тоже не маленькая, а я за тридцать лет вместе научилась держать в доме мир. И я каждый раз молчала. Мне это казалось мудростью.
Позже я посчитала: «неважно» я говорила раз по десять на дню. И сама себя не слышала.
***
В начале сентября, в пятницу, Стас приехал со смены около одиннадцати вечера и не поднялся. Из окна я видела его машину у подъезда: фары погасли, а он не выходил. Суп стыл уже второй раз. Я накинула куртку и спустилась позвать.
Окно водительской двери было опущено. Во дворе стояла темнота, фонарь горел только у соседнего подъезда, и я шла по тропинке, когда услышала голос. Женский, чуть надтреснутый, и каждое слово отдельно, как диктуют адрес.
«Стасик, ты поел? Позвони, как доедешь».
Это была его мать. Клавдия Семёновна присылала ему такие сообщения каждый вечер, пока были силы. Мамы Стаса не стало весной двадцать первого. Последний год к ней ходила я: носила суп, мыла полы, сидела рядом, пока она смотрела свои сериалы, так что голос этот я знала не хуже своего.
Стас сидел в темноте в рабочей куртке и держал телефон у уха. Он не плакал. Просто сидел и слушал, а потом, кажется, включил то же сообщение второй раз.
Я отступила на шаг, потом ещё на один. Вернулась в подъезд, поднялась на пятый этаж и убрала кастрюлю в холодильник. Ни слова ему не сказала, ни в ту ночь, ни наутро.
Свёкра я ещё застала. За его столом свекровь при мне не договорила ни одной фразы. Юрий Степанович любил повторять: «За столом мужики говорят, бабы подают», и Клавдия Семёновна подавала. Смеялась, когда он шутил, и замолкала посреди слова, когда он поднимал глаза от тарелки. А теперь её сын сидит ночью во дворе и слушает голос, которого за отцовским столом почти не было слышно. Кого он там слушает, мать или себя маленького? Этого я не знала и спросить не решилась.
В субботу, двенадцатого, я поехала на дачу одна, автобусом, с двумя пустыми сумками. Надо было закрыть воду на зиму и собрать яблоки. Как папа в шестнадцатом году переписал дачу на меня, Стас туда ни ногой: «Твоё, ты и езди». До этого двадцать лет ездил каждые выходные, копал, перекрывал крышу, а после дарственной будто отрезало.
Дом у нас из бруса, шесть на шесть, папа ставил его сам. На кухне голландка, её он клал в девяносто четвёртом, кирпич к кирпичу, и печь до сих пор держит тепло до утра. Ещё комната и веранда, колодец за домом. Садовое товарищество в сорока километрах от города: автобус до трассы, а дальше пешком мимо дома сторожа.
Я сняла с яблони уже полсумки, когда у калитки звякнуло. Ефрем Никитич, наш сторож, ходит круглый год с ключами от всех калиток на бельевой резинке поверх ватника, и они звенят при каждом его шаге, так что слышно его издалека. Ему за семьдесят, он бывший судовой моторист и говорит так, будто за каждое слово с него берут деньги.
– Фаина Ильинична звонила, – сказал он. – Спрашивала, не забит ли дымоход. Я прочистил.
– Мама? – я опустила сумку на траву. – Она сюда три года не ездила.
– Ну, – сказал Ефрем Никитич и пошёл дальше, звякая.
Я стояла с яблоком в руке и думала: соскучилась, наверное. По папиной печке, по яблоням. Хочет съездить, а меня просить стесняется.
На другой день, в воскресенье, был обед. Мама пришла с сырниками, Стас сел к столу. Мама дождалась, пока он нальёт себе компота, и сказала:
– А у Леночки мальчик двадцать шестого на конкурсе читает, она его два года –
– Давайте про чужих детей не будем, – сказал Стас.
Мама посмотрела на меня. Не на него, а именно на меня, прямо, и ждала. И тогда я сделала то, о чём до сих пор вспоминаю со стыдом. Я положила ладонь на мамино запястье и сказала:
– Мам, ну правда, не начинай.
Мама убрала руку. Не резко, а аккуратно, как убирают со стола чужую чашку.
– Я ведь не ему рассказываю, Лена, – сказала она.
Потом взяла салфетку, и опять вышла марка. Стас ел. Я сидела над тарелкой с опущенными плечами и не могла поднять на маму глаз.
После обеда я провожала её в прихожей и сунула руку в карман кардигана. Там лежала карточка, одна из тех, что я не раздала за неделю. Я нащупала край и смяла её в кулаке. Можно было вернуться на кухню и положить её перед Стасом. Можно было. Но я боялась стать той женой, про которую говорят «скандальная», и остаться в пятьдесят три одна в трёхкомнатной квартире с пустой комнатой сына. И мне было стыдно, что я, логопед, не могу у себя на кухне сказать одну фразу до конца.
Кому же тогда рассказывала мама, если не ему?
В четверг, двадцать четвёртого, Стас пришёл с работы оживлённый и сказал прямо с порога:
– В субботу Рустам с Динарой. Рустам теперь мой начальник, сама понимаешь. Сделай манты, как мама делала.
Рустам работал со Стасом двадцать три года, вместе ходили по трассам, а с июля его поставили начальником района тепловых сетей. Перед отопительным сезоном Стасу хотелось при нём закрепиться, это я понимала.
– Мы с мамой в субботу утром на конкурсе, она к нам потом –
– Пусть сидит, – сказал Стас. – Только пусть молчит.
– Стас, а мама –
Он ушёл мыть руки, а я осталась в прихожей с недоговорённым «мама» во рту.
В пятницу вечером я зашла к маме с продуктами. Она сидела у окна со своим кнопочным телефоном и при мне набрала номер, сверяясь с бумажкой.
– Ефрем Никитич, добрый вечер. Это Фаина Ильинична. В субботу к вечеру протопите, пожалуйста. Да. Я вам вперёд.
Телефон она положила на подоконник аккуратно, как кладут трубку на рычаг.
– Мам, ты на дачу собралась? Стас машину не даст.
– А мы не на его машине, – сказала мама.
– А на чьей?
Она не ответила. Посмотрела на меня своим ровным телефонным взглядом и сказала:
– Лена, я в субботу хочу посидеть у вас. В последний раз прошу.
– Почему в последний?
– Ну мало ли.
Я решила, что мама обиделась за воскресенье и говорит так из гордости. Ещё подумала, что на следующей неделе мы с ней, может быть, съездим на дачу вдвоём автобусом, раз уж ей так хочется. Вернулась домой и до полуночи возилась с мантами. Клавдия Семёновна научила меня их лепить в девяносто седьмом году, когда Ярославу было несколько месяцев: тесто тонкое, мясо рубить ножом, ни в коем случае не крутить. Я защипывала край за краем и считала: сорок, пятьдесят, шестьдесят штук. Руки всё помнили, а голова была пустая.
***
В субботу в одиннадцать утра мы с мамой сидели в актовом зале Дома детского творчества, в шестом ряду. На мне было тёмно-синее платье и серый кардиган, в кармане лежали две карточки. Мама надела бордовую кофту, которую берегла для театра.
Тимоша вышел на сцену третьим. Он читал «Белую берёзу», и на первом же слове, на «белая», я увидела, как он застрял: подбородок вперёд, и тишина в зале. Я сидела далеко, но сделала то, что делаю в кабинете, беззвучно, одними губами: вдох, выдох. Не знаю, видел ли он меня. Он выдохнул и пошёл дальше. Дочитал до последней строки, ни разу больше не споткнувшись, и поклонился так низко, что чуть не задел лбом микрофон.
Ему дали диплом второй степени. Мама весь его выход держала меня за локоть, крепко, как держатся в трамвае на повороте.
– Я им сегодня расскажу, – сказала она, когда мы выходили. – Всем.
– Кому, мам?
– Вашим гостям. Пусть знают, какая у меня дочь.
В шесть вечера мама позвонила в дверь. Рядом с ней стояла тёмно-вишнёвая сумка на колёсиках, с которой она когда-то ездила в санаторий.
– Это на потом, – сказала мама и закатила сумку в угол прихожей.
Стас как раз помогал Динаре снять пальто. Он оглянулся, увидел сумку и хмыкнул:
– Вы к нам с вещами, Фаина Ильинична? Переезжаете?
Засмеялись все, Динара звонче всех. Засмеялась и я. Мама улыбнулась уголком рта и ничего не сказала.
Стол мы раздвинули в большой комнате. Манты лежали горкой на широком блюде, и Динара сразу узнала:
– Это же Клавдии Семёновны рецепт! Стас, у тебя жена золото.
Стас кивнул, будто это его заслуга, и заговорил с Рустамом о деле. Про запуск отопления в понедельник, про старые участки, где давление в системе не держится, про бригаду, в которой не хватает людей. Рустам говорил негромко и больше слушал. Телефон Стас положил у тарелки экраном вниз и так и оставил. Он выпил одну рюмку, вторую, третью. Белая рубашка с закатанными рукавами, загорелые до локтя руки. Мама сняла очки в коричневой оправе, они у неё для чтения, и положила рядом со своей тарелкой.
Было без двадцати восемь, когда Динара повернулась к маме:
– Фаина Ильинична, а вы как, выбираетесь куда-нибудь?
Мама выпрямилась на стуле.
– А вы знаете, какая у Лены сегодня радость? Мальчик, которого она два года –
– Фаина Ильинична, помолчите, – сказал Стас, не глядя на неё. – Людям неинтересно.
Динара положила вилку.
– Стас, ну пусть расскажет.
– Да она сейчас на час, – сказал Стас. – Ешьте, мама.
Мамой он называл её только при чужих.
Стало тихо. Рустам смотрел в тарелку. Я глядела на мамины руки и ждала, что они возьмут салфетку и начнут складывать марку. Но салфетка лежала нетронутая. Мамина правая рука была в открытой сумочке на коленях, и пальцы держали что-то сложенное, белое. Носовой платок, подумала я.
Я понимала, что если сейчас открою рот, голос сорвётся. Либо в крик, на который сбегутся соседи, либо в тихое бормотание, после которого все опять возьмутся за вилки. Ни того, ни другого я уже не хотела. И я встала. Не так, как встают за хлебом, а во весь рост, распрямив плечи, и вдруг оказалась на голову выше стола, выше Стаса, выше всего этого вечера.
Рука сама нашла карман кардигана. Я достала карточку, белую, с голубой полосой, и положила её на скатерть между его ладонями, ровно посередине, как кладут бумагу на подпись.
Стас опустил глаза и прочёл. Я видела, как шевельнулись его губы на последней строке.
Я открыла в телефоне приложение такси. Адрес дачи я помнила наизусть. Машина будет через семь минут. В комментарии водителю написала: «Двое. Пожилая женщина, сумка». Всё это время я молчала, и в комнате молчали.
– Мам, одевайся, – сказала я.
Мама уже стояла.
– Лена, – сказал Стас. – Сядь.
Я не ответила. Помогла маме надеть плащ, сама взяла пальто, выкатила из угла тёмно-вишнёвую сумку. Мамины очки так и остались лежать на столе у её тарелки, я заметила их уже в дверях и не вернулась.
В лифте я думала, почему именно дача. К маме домой Стас доедет за четверть часа, утром, протрезвев. Последний автобус до товарищества ушёл в шесть. А на даче тепло, потому что вчера мама при мне попросила Ефрема Никитича протопить к субботнему вечеру. И дача моя. Туда Стас десять лет не ездит.
Последнее, что я видела, закрывая дверь, был Стас за раздвижным столом. Гости не шевелились, а он сидел над своей тарелкой мантов и смотрел на карточку. Я не сказала ему ни слова.
В такси сумка ехала в багажнике, а мама держала на коленях сумочку, обеими руками, до самой трассы. Мы не разговаривали. Только раз, когда город кончился и за окном пошла сплошная темнота, мама тихо выдохнула, будто положила трубку после долгого разговора.
***
Без двадцати пяти девять такси остановилось у нашей калитки. Ефрем Никитич стоял там с фонарём, и ключи на резинке звякнули, когда он шагнул навстречу.
– Я уж думал, не приедете, – сказал он маме. – Одна ж собирались, Фаина Ильинична.
Я повернулась к маме. Она на меня не смотрела. Взяла сумку за ручку и покатила её по дорожке к крыльцу, колёсики застучали по плиткам.
В доме было тепло. Голландка стояла горячая, сухой жар шёл от неё на всю кухню.
– В пять протопил, в семь прикрыл, как прогорело, – сказал Ефрем Никитич. – До утра хватит.
Мама вынула из бокового кармашка конверт с надписью «Ефрему» и отдала ему. Он не стал открывать, сунул за пазуху и ушёл, звякая. Я стояла посреди кухни в пальто поверх платья и кардигана, и вопрос у меня был один.
Мама раскрыла сумку на табуретке. Сверху лежал байковый халат, под ним шерстяные носки, зарядка от кнопочного телефона. И таблетница. Та самая, которую я разложила для неё в среду: утро, вечер, утро, вечер. Следом мама открыла сумочку и положила на стол листок из блокнота, сложенный вчетверо. На нём крупными цифрами были записаны номер диспетчерской такси и адрес нашей дачи. Вот что она держала в пальцах за столом. Не платок.
– Мама, – сказала я. – Что это?
Мама села на вторую табуретку и сложила руки на коленях.
– Я сегодня к вам в последний раз шла, – сказала она. – Решила так: скажу при людях про тебя. Какая ты, что ты для этого мальчика сделала. Если и сегодня рот закроет, уеду сюда до холодов, а к вам больше ни ногой. Чтоб ты не разрывалась.
– Ты бы уехала молча? Ты?
– Я на одного хотела, – сказала мама. – А ты на двоих вызвала.
Я сняла пальто и повесила на гвоздь у двери, потому что не знала, куда девать руки. Мама, которая за любым столом договаривает каждую фразу, которая тридцать семь лет соединяла чужие голоса, собиралась уйти от нашего стола без единого слова. Ради меня. Чтобы мне было тише.
Ночью мы сидели у печки. Мама сняла бордовую кофту, переоделась в халат и носки и вдруг стала маленькой, как на старой фотографии, где она совсем девчонка и стоит у коммутатора в наушниках.
– Ты бабушкин дом помнишь? – спросила она.
Я помнила плохо. Длинный стол, бабушку Агафью Тихоновну во главе, звон ложек о тарелки. И тишину.
– За её столом не разговаривали, – сказала мама. – Совсем. Я пришла к ним в семьдесят первом, в августе, сразу после свадьбы, и меня быстро научили: поела, встала, помыла. Слово скажешь, бабушка посмотрит, и всё. Папа твой молчал, он так вырос. А ты с пяти лет начала заикаться. На «б» застревала.
Это я как раз помнила. Не само заикание, а то, как я заранее искала в голове слова без этой буквы.
– Осенью восемьдесят первого я повела тебя к логопеду в детскую поликлинику, – сказала мама. – Ты сидела в коридоре, а она мне сказала, я на всю жизнь запомнила: «Ей дома не дают договорить».
Мама замолчала. Голландка тихонько потрескивала остывающим кирпичом.
– А в мае восемьдесят второго я увела твоего отца из того дома. В комнату в общежитии узла связи, одна плитка на этаж, душ в подвале. Папа неделю со мной не разговаривал. А я в первый вечер поставила на стол сковородку с картошкой и сказала себе: «В моём доме договаривают все. До точки». Ты через год перестала.
– Может, и само бы прошло, – сказала я.
– Может, и само, – согласилась мама. – А я не стала ждать.
Она взяла со стола бумажную салфетку, повертела в пальцах и не стала складывать.
– Марку эту я у бабушки выучила, – сказала мама. – Складываешь, складываешь, пока слово не уйдёт. Я так слова держала, чтобы не вырвались.
Потом она посмотрела на меня так, как, наверное, смотрела когда-то на линию, где абонент молчит, а связь есть.
– А ты опять не договариваешь, Леночка. Лет пять уже. «Ладно, неважно». Я же слышу.
Я хотела возразить. И промолчала, потому что сказать было нечего.
– Ты ему карточку положила, – сказала мама. – Я прочла. «До точки». Это же я тебе говорила. Каждый вечер, над той сковородкой.
Я этого не помнила. Столько лет я печатала на кабинетном принтере мамины слова, резала их по линейке и раздавала чужим родителям, думая, что сама их придумала.
Я подвинула табуретку ближе к маме и взяла её за руку. На этот раз она руку не убрала.
Утром на телефоне было шесть пропущенных от Стаса и одно сообщение: «Хватит цирка. Где вы?» Я написала: «Мы с мамой на даче. Не приезжай». Отправила и положила телефон экраном вниз, как он.
В десять позвонила Динара. Мы знакомы давно, через мужей, телефонами обменялись ещё тогда, когда дети были маленькие.
– Лен, ты прости, что я вчера смеялась, – сказала она. – Мы ушли минут через десять после вас. Он сидел над твоими мантами и не ел. Рустам ему в прихожей сказал: «Позвони ей. И тёще позвони». А он: «Сама вернётся».
Я молчала.
– Я его сто лет знаю, Лен, а не видела, чтобы Стас не знал, что сказать, – сказала Динара. – Вот вчера увидела.
Мама на веранде пила чай из папиной кружки и делала вид, что не слушает.
***
В понедельник Ефрем Никитич довёз меня на своей старой машине до трассы, к первому автобусу. До города час. Я ехала в том же тёмно-синем платье и кардигане, в которых ушла в субботу.
После работы я заехала домой. Стас был на участке: в понедельник начался запуск отопления, и в такие дни он возвращается за полночь. В квартире стояла тишина, только в ванной капал кран. Раздвижной стол в большой комнате был сложен, скатерть снята. В раковине громоздились тарелки, хлеб в хлебнице засох коркой. Ни карточки, ни маминых очков нигде не было. Я посмотрела на кухне, на подоконнике, в прихожей на полке. Выбросил, решила я. Вместе с объедками.
Я сложила в сумку одежду на неделю, зарядку, тёплые колготки и рабочие туфли. По дороге на автобус зашла в аптеку и купила маме простые очки, плюс два с половиной, какие продают у кассы. Во вторник я опять ездила на работу с дачи. Ефрем Никитич ни о чём не спрашивал, только каждое утро ждал у калитки в машине с работающим мотором.
В среду, около половины восьмого, по стене кухни прошёл свет фар. Мама подняла голову от блокнота: она переписывала туда крупно, по одному на строку, номера из своей старой записной книжки. Машина остановилась у калитки, хлопнула дверца.
Стас вошёл в рабочей куртке, выбритый, только воротник рубашки под курткой был мятый. Гладить ему было некому. В руке он держал что-то, завёрнутое в бумажную салфетку, и положил это перед мамой на стол.
– Ваши очки, Фаина Ильинична. В бардачке лежали.
Мама развернула салфетку, сняла аптечные очки и надела свои.
– Садись, раз приехал, – сказала она.
Он сел. Ладони сами легли плашмя по сторонам пустого места, где должна была стоять тарелка. Мама положила ему картошки со сковородки и дала вилку.
– Дома тихо, – сказал Стас. – Телевизор включаю, а всё равно тихо.
Он помолчал, глядя на меня так, будто ответ ему был известен заранее.
– Лен, поехали домой. Посидели и хватит.
Я открыла рот.
– Стас, я – ладно.
Мама посмотрела на меня поверх очков. Один раз, коротко. И я начала сначала.
– Стас, я скажу, а ты дослушай. Мы тридцать лет вместе. Почти семь лет мама сидит за нашим столом, и каждую её фразу ты обрываешь. В начале сентября я спустилась позвать тебя ужинать. Окно было открыто, и я слышала: «Стасик, ты поел?» Ты свою маму по ночам слушаешь, а мою не дослушал ни разу.
– Маму мою не трогай –
– Дай договорить. – Я не повысила голоса. – И я её не дослушивала. Я ей руку на запястье клала, чтобы она замолчала, потому что тебе так было удобнее. Вот это я и хотела сказать. Всё.
Стас не отвечал. Наконец он достал из кармана куртки телефон и положил его на стол, прижав ладонью, как прижимают бумагу на ветру.
Мама сняла очки и сложила дужки.
– Я тебе с девятнадцатого года одно передать пытаюсь, – сказала она Стасу. – Мы когда у свекрови жили, я почти одиннадцать лет за столом рта не открывала. А сватья твоя мне на свадьбе сказала: «Фаина, у меня при Юре за столом голоса не было. Пусть хоть у детей разговаривают».
Стас отвернулся к печке. Он не плакал. Только накрыл телефон второй ладонью, будто боялся, что тот сейчас заговорит сам.
Мама выдержала ту самую паузу, с которой когда-то соединяла города.
– Говорите, Стас. Я слушаю.
– Я не знал, – сказал он.
Больше он ничего не сказал, и мама не стала его торопить. Надела очки, пододвинула ему тарелку.
– А в субботу у Леночки Тимоша –
– Фаина Иль–
Стас оборвал себя сам. Положил вилку на край тарелки.
– Рассказывайте.
Мама рассказала про Тимошу, про берёзу и про второе место. Стас дослушал до точки.
Он встал и застегнул куртку.
– Поехали домой, Лен.
Он сказал это уже тише, без «хватит», и посмотрел не на меня, а на маму, будто спрашивал у неё разрешения. Мама сидела в очках и к блокноту не возвращалась.
– Домой я сейчас не поеду, – сказала я. – Мы с мамой здесь до холодов, потом у неё. Я больше не буду накрывать стол, за которым маме велят молчать.
Стас постоял у двери, потом расстегнул куртку и достал из нагрудного кармана рубашки мою карточку, сложенную пополам и разглаженную, с белой трещинкой по сгибу. Он её сберёг. Я взяла карточку, перевернула чистой стороной, написала маминой ручкой печатными буквами, как пишу для родителей: «Воскресенье, три часа. Здесь.» и вложила ему в ладонь, сама согнув его пальцы.
«А если я», – начал Стас, оборвал себя и сказал: «Ладно». «Договаривай, Стас», – ответила я и не помогла ни словом, как не помогаю Тимоше. «Приеду. Попробую», – сказал он и ушёл к машине один. Когда его фары свернули за поворот, я закрыла калитку на щеколду и вернулась к столу, где мама ждала, чтобы договорить.
