В субботу соседка по даче шепнула Вере одну фразу. Всю неделю она делала вид, что ничего не слышала, а в среду приехала без звонка. На участке её ждал не тот секрет, к которому она готовилась.
Вера третий раз за утро переставила солонку с места на место. Сергей этого не заметил.
Он сидел напротив, резал колбасу тонкими кружками, как любил, и смотрел в телефон, придерживая экран большим пальцем левой руки. Через ладонь шёл шрам, память о станке, который лет двадцать назад чуть не забрал у него полруки. Вера знала эту ладонь двадцать три года, каждую линию на ней.
— Ты чего не ешь? — спросил он, не поднимая головы.
— Ем.
— Не видно.
— Сергей, у меня внутри бухгалтерия. Квартал закрываю.
— Ну так закрывай, — сказал он и улыбнулся одной стороной рта. — Только сначала бутерброд.
Она взяла бутерброд. Откусила. Хлеб показался бумажным.
За окном кухни во дворе заводили чужую машину, и мотор чихал, не желая просыпаться. Вторник, половина восьмого, июнь. Через час ей идти в управляющую компанию, где её ждали квитанции, акты сверки и главный инженер, который опять не подписал ни одной бумаги.
— Сегодня во сколько будешь? — спросила Вера.
— Как обычно. Часов в семь.
— А завтра?
— Завтра среда. Ты же знаешь, у меня среда гибкая. — Он отложил телефон и наконец посмотрел на неё. — Ольховский просил на дачу заехать, баню глянуть. Я уж обещал.
— Какой Ольховский?
— Ну Ольховский. С третьего цеха. У него дача через два участка от нашей, помнишь, он у нас пил чай на Пасху.
— Не помню.
— Потому и говорю, что ты не помнишь, — сказал Сергей мягко и встал, чтобы убрать тарелку. — Ты вообще последнее время мало что помнишь, Верунь. Устаёшь.
Она проводила взглядом его спину. Рубашка в клетку, синяя, с вытертым воротником. Рост сто восемьдесят один, плечи всё ещё широкие, а на макушке уже светилась проплешина, которую он прятал, зачёсывая волосы набок.
Муж. Её муж. И ни одной причины не верить ему, кроме одной фразы.
Фраза жила в Вере с субботы.
В субботу они приехали на дачу поздно, к обеду, потому что Сергей полчаса искал ключ от сарая. Нашёл на подоконнике, на брелоке в виде жестяной рыбки. Эту рыбку им подарила Алёна лет десять назад, на Восьмое марта, нарисовала на ней глаз фломастером.
Участок встретил их запахом нагретой доски, мяты и чего-то сладковатого, похожего на прелые яблоки. Прошлогодние яблоки так и лежали под старой яблоней, никто не собрал. Вера вдохнула этот запах и впервые за неделю расслабила плечи.
Дача была небольшая: шесть соток, домик на два окна, веранда, баня, которую Сергей строил своими руками шесть лет и всё никак не мог доделать. В СНТ «Рассвет» таких было сто двадцать участков, и на каждом свой ритм, своя музыка из чьего-то приёмника, своя грядка с луком.
Сергей достал из багажника ящики с рассадой и понёс к теплице. Вера пошла к колодцу за водой.
— Верочка! — окликнули её от забора. — Милая моя, ты ли это?
Зинаида Петровна стояла у своей калитки в платке в горошек и в зелёных резиновых сапогах, хотя дождя не было уже неделю. Росточку она была маленького, сантиметров сто пятьдесят пять, а голос имела такой, что слышно было от шлагбаума. Соседка по участку, семнадцать лет рядом, и всё это время её любопытство было чем-то вроде погоды: не жаловаться, но учитывать.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна.
— Ты не сердись, что я тебя отрываю. Подойди-ка. Подойди, ты только не подумай ничего.
Вера поставила ведро и подошла. Зинаида Петровна опёрлась на штакетник, заглянула ей через плечо в сторону теплицы, где Сергей возился с ящиками, и понизила голос до свистящего шёпота.
— Твой муж тут не один бывает.
Вера не сразу поняла. Слова были обычные, а смысл не склеивался.
— Как не один? — спросила она. — Он с Ольховским, наверное. Они вместе.
— Какой Ольховский, милая моя. Ольховский-то в Сочи с мая, у дочери живёт. Я с ним по телефону говорю каждую пятницу, он мне насчёт забора звонит. — Зинаида Петровна оглянулась. — Это женщина.
У Веры стало сухо во рту.
— Какая женщина?
— Я не знаю какая. Худая такая, стриженая. Белья навешает на верёвку, вот у вас там, за баней, ты не видишь с дороги, а я с чердака вижу. И мальчонка бегает. Лет восьми, девяти. Я ничего не говорю, я не из тех, кто бежит рассказывать. Но ты же мне как родная. Я думаю, лучше пусть узнает от своих, чем от чужих.
— Когда это было?
— По средам, милая. По средам, а то и по четвергам. С мая.
Май. Вера посчитала: три недели, ну четыре. Или семь. Сколько в мае было сред?
Стакан у неё в голове уже стучал о кран. Она научилась слышать этот звук, когда нервничала: тонкое, дребезжащее «дзынь» где-то в основании черепа.
— Спасибо, — сказала она. — Я поняла.
— Ты только не гони с плеча.
— Не буду.
— И Серёжа у тебя хороший мужик, я не говорю. Но мужики они…
— Зинаида Петровна. Спасибо.
Вера взяла ведро. Пошла к колодцу. Вода, когда она её набирала, оказалась ледяной, и пальцы онемели до костей, и это было почти приятно.
Вечером Сергей жарил шашлык. Смеялся, рассказывал про каких-то заводских, про нового начальника цеха, который в сорок лет не умеет паять. Она сидела на веранде, смотрела на огонь и слушала смех, который был знакомый, только в нём что-то поменялось. Как будто чайник поставили на другую конфорку.
На ночь она не уснула. Лежала, считала доски на потолке веранды. Их оказалось четырнадцать. Потом пересчитала и вышло пятнадцать.
Во вторник вечером Вера вернулась с работы и застала Сергея в ванной. Он брился, насвистывал что-то нестройное. Дверь была приоткрыта, и она увидела его отражение в зеркале: мужчина сорока девяти лет, с усталыми глазами, с пятнышком пены на мочке уха.
Она хотела спросить. Прямо, одним предложением. Раз в жизни.
Вместо этого сказала:
— Алёна звонила?
— Утром. Просила деньги на какую-то практику.
— Много?
— Шесть тысяч.
— Дали?
— Дал, — сказал Сергей и вытер подбородок полотенцем. — Хватит нас с тобой допрашивать, как на таможне.
— Я не допрашиваю.
— А что делаешь?
Она не нашла ответа.
Ночью она тихо встала, прошла на кухню и достала из ящика буфета старую тетрадь в клетку. Сюда они с Сергеем лет пятнадцать записывали расходы на дачу: гвозди, краска, рубероид, бензин. Вера вела тетрадь аккуратно, зелёной ручкой, потому что синяя у неё ассоциировалась с работой.
Листала. Май: бензин. Бензин. Бензин. Каждую среду, четыре среды подряд, по две с половиной тысячи. Хотя на дачу они ездили по выходным, а этот бензин был записан его рукой, синей ручкой, в таблицу без комментариев.
Цифры не врали. Цифры вообще никогда не врут. Врут люди, которые их записывают.
Вера закрыла тетрадь и положила на место. Включила чайник, потом выключила, не дождавшись. Села за стол и посмотрела на солонку.
Солонка стояла на самом краю. Она подвинула её на середину.
Потом решила, что в среду поедет.
Не будет звонить, не будет предупреждать. Отпросится у главного бухгалтера на полдня, скажет про зубной, и поедет. Сорок семь километров на электричке плюс автобус, потому что машину Сергей забирал с собой. Она увидит сама.
Что именно увидит, она старалась не додумывать. Но воображение работало без неё, как радио в соседней квартире.
Среда выдалась жаркая, с белым небом без облаков.
Вера встала в шесть сорок семь, как всегда по будильнику, который стоял на тумбочке. Сергей уже оделся, пил кофе стоя, смотрел в окно. Взял сумку, поцеловал в висок.
— Приеду вечером. Борщ есть?
— Есть.
— Ну и хорошо.
Дверь закрылась. Лифт загудел, пополз вниз. Вера слушала, как он спускается, считала этажи. Девять. Потом хлопнула дверь подъезда.
Она ещё минуту постояла в прихожей. Потом сняла с вешалки лёгкую льняную рубашку, надела, застегнула на все пуговицы, словно уходила в бой. Взяла сумку. В сумке лежал её телефон, кошелёк, пачка влажных салфеток и бутерброд, который она сделала и не собиралась есть.
Электричка в девять двенадцать была полупустая. Вера села у окна и смотрела, как за стеклом тянутся серые заборы, склады, потом леса, потом снова склады. Напротив сидела женщина лет шестидесяти и чистила яйцо, аккуратно, одним движением, и Вере вдруг захотелось плакать от этой чужой аккуратности.
Она не плакала. Просто перестала смотреть на яйцо.
На станции было пыльно. Автобус до «Рассвета» ходил два раза в день, и она успевала на первый, в десять сорок. Водитель, толстый мужчина в майке, брал сорок пять рублей и протягивал билет, не глядя.
В автобусе пахло бензином и мокрой тряпкой. Вера держалась за поручень и думала, что у неё потеют ладони, и что нужно было надеть что-то попроще, и что сейчас она увидит то, чего никогда нельзя будет забыть.
Дверь автобуса зашипела у шлагбаума СНТ. Вера сошла, поправила сумку на плече.
До участка идти десять минут пешком. Три длинные улицы, всё прямо, потом налево у колонки, потом пятый от угла.
Она шла по пыльной дороге, и под ногами скрипела мелкая щебёнка. По левую руку пасли гусей. По правую кто-то жарил лук, и тянуло так, что в животе у неё сжалось, хотя есть не хотелось.
У колонки она остановилась. Достала телефон и увидела: ни одного звонка. Ни одного сообщения. Алёна написала в десять: «Мам, ты не забыла про шесть тысяч». Вера не ответила.
Она свернула налево.
Дом Зинаиды Петровны Вера увидела первым. Забор крашеный в голубой, над ним торчал край чердачного окна, и там что-то белело: занавеска или лицо.
Свой участок она увидела вторым.
Сначала машину. Серая, пыльная, стояла под яблоней, там, где Сергей её всегда ставил. Потом калитку: приоткрытая, на проволочной петле. Потом дорожку из обрезков плитки, которую они с мужем когда-то выкладывали вдвоём, и она тогда пела, а он смеялся, что у неё голос как у сковородки.
Вера остановилась за кустом сирени. Отсюда было видно часть двора, угол дома и верёвку между баней и сараем.
На верёвке сохли детские вещи. Маленькие синие шорты. Красная футболка с жёлтым самолётом. Пара носков, одного размера, но разных цветов. Рядом женская кофта в полоску и серое полотенце.
У неё закружилась голова, и она взялась за ветку сирени. Ветка была тёплая, шершавая, с мелкими цветочками, давно отцветшими.
Из дома донёсся голос. Мужской, низкий, смех.
Потом женский:
— Серёж, там чайник вскипел.
— Иду.
Вера закрыла глаза. Открыла.
В эту секунду на крыльцо выбежал мальчик, лет девяти, худой, в одних трусах, с облупленным носом и коленками в зелёнке. Он скатился по ступенькам и закричал на весь участок:
— Дядя Серёжа! Дядя Серёжа, а можно я им покажу?
— Кому покажешь? — голос Сергея, весёлый, из глубины дома.
— Червей! Я нашёл вот таких!
Мальчик развёл руки.
Вера смотрела на него, и в голове было пусто и звонко. Мальчик был не похож на Сергея. Ни ушей, ни подбородка, ни привычки вскидывать голову. Она сначала не могла понять, почему ей это так важно, а потом поняла: она искала сходство. Искала так жадно, так по-бухгалтерски, будто проверяла сальдо.
Дядя Серёжа.
Не папа.
Это ничего не меняло. Или меняло всё.
Вера вышла из-за сирени.
Первой её увидела женщина.
Она вышла на крыльцо с кружкой в руке и замерла, поднеся её к губам. Высокая, сантиметров сто семьдесят, очень худая, в сером спортивном костюме с растянутыми коленями. Короткая стрижка, тёмные волосы с выбритым виском, бледная кожа, светлые глаза с красными веками. Лет сорока, может, сорока одного.
Она посмотрела на Веру и не спросила, кто она. Поставила кружку на перила, очень аккуратно.
— Здравствуйте, — сказала женщина.
— Здравствуйте.
— Вы Вера.
— Да.
— Я Нелли.
Она не протянула руку. Только чуть выпрямилась, как человек, который давно ждал приговора и теперь не собирается просить пощады.
Из дома вышел Сергей.
Увидел Веру. Остановился на пороге с полотенцем в руках. Лицо его сделалось совсем белым, пятнами, как у человека, которого застали за чем-то худшим, чем он мог себе представить.
— Вера, — сказал он.
— Здравствуй, Сергей.
— Ты как здесь…
— На электричке.
— Я не… Ты почему не позвонила?
— А ты почему? — спросила она.
Тишина на участке стояла такая, что слышно было, как у Зинаиды Петровны на чердаке скрипнула рама.
Мальчик подбежал к крыльцу, застрял между взрослыми, переводя взгляд с одного лица на другое. У него были серые глаза, как у матери, и в руке он держал пластиковый стакан с землёй, в которой шевелилось что-то длинное.
— Мам, — сказал он. — А это кто?
— Это Вера Николаевна, Егор. Иди в дом.
— А червяки?
— Потом. Иди.
Мальчик пошёл. Оглянулся два раза.
Вера смотрела на Сергея, на его шрам на ладони, на пятно солнца на рубашке, на то, как он перебирает пальцами полотенце. И думала только об одном: как же так, ведь она ехала сюда, чтобы увидеть. А увидела и не поверила.
— Объясни, — сказала она.
— Верунь, я сейчас…
— Объясни сейчас.
— Давай не при…
— При. Раз уж она здесь.
— Вера, — сказала Нелли тихо. — Я могу уйти.
— Нет, — сказала Вера, и голос у неё получился чужим, ровным, тем самым, каким она читала по телефону показания счётчиков. — Вы никуда не уйдёте. Я ехала два часа. Хочу послушать обоих.
Сергей сел на ступеньку. Положил полотенце на колени. Посмотрел на свои руки.
— Это Нелли, — сказал он. — Жена Витьки.
— Какого Витьки?
— Витьки Лаптева. С цеха. С которым мы после армии вместе пришли на завод.
Вера знала это имя. Как не знать. Виктор Лаптев, бригадир, лучший друг мужа, гуляка, баянист, душа любой компании. Два года назад он выпил в гараже и не вернулся домой, и Вера слышала от Сергея, что его нашли утром, а что случилось, неясно. Она ходила на похороны. Стояла сзади. Нелли там была, но Вера её не запомнила: все женщины в чёрном одинаковы.
— Витька умер, — сказал Сергей. — Год назад. Ты помнишь, я тебе говорил.
— Помню.
— Я не всё тебе говорил.
— Это я тоже поняла.
— Вера.
— Ты мне сейчас скажи, — она шагнула ближе, и от этого движения сумка соскользнула на локоть, — ты мне скажи, что ты спишь с женой своего покойного друга, чтобы я наконец услышала это от тебя, а не от соседки.
Нелли дёрнулась, как от пощёчины.
— Нет, — сказала она. — Нет, послушайте…
— Я не вас спрашиваю.
— Вера, — Сергей поднял голову. В глазах у него было что-то, чего она раньше не видела: стыд, настоящий, тяжёлый, без попытки им воспользоваться. — Нет. Клянусь. Нет.
— Тогда что?
Он закрыл лицо ладонью. Той самой, со шрамом.
— Дай мне объяснить по порядку, — сказал он глухо.
— У тебя есть десять минут.
Они сидели на веранде. Вера на скамье с облупившейся зелёной краской, Сергей напротив, на перевёрнутом ящике из-под рассады. Нелли осталась в доме, с сыном. Через стекло было видно, как она что-то режет на столе, и нож стучал по доске ровно, не торопясь.
На столе веранды стояла белая кружка с отбитой ручкой. Вера узнала её: эту кружку они возили на дачу ещё когда Алёна была маленькой. Ручку отбил Сергей, уронив на бетон, а потом десять лет утверждал, что так даже удобнее.
Сейчас из этой кружки кто-то пил. На дне ещё стояла тёмная гуща.
— Я начну с зимы, — сказал Сергей.
— Начни с чего хочешь.
— В феврале меня сократили.
Вера не сразу поняла, что он сказал. Слова были понятные, но стояли в предложении неправильно.
— Что?
— В феврале. Приказ тринадцатого, а двадцать седьмого уже всё. Формально по соглашению сторон, с компенсацией. Но по факту сократили. Завод перешёл на двухсменный график, из трёх цехов закрыли один, и нас, кто постарше, убрали первыми.
— Но ты каждый день ходишь на работу.
— Я каждый день ухожу из дома.
— Куда?
— По-разному, — сказал он. — Сначала просто ездил. Колесил. Сидел в машине у реки. Потом начал калымить. Знакомые просили то кран починить, то проводку. Сейчас вот у одного мужика в посёлке стеллажи делаю. Деньги небольшие, но есть.
— Четыре месяца.
— Да.
— Ты четыре месяца мне врал.
— Я не врал. Я не говорил.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то жёсткое. — Не одно. Я не знал, как сказать. Ты бы начала считать. А мне нужно было чуть-чуть времени, чтобы найти выход самому.
— Я бы начала считать, — повторила Вера.
— Ты всегда считаешь, Вер. Даже когда любишь.
Это было больно. Не потому, что несправедливо. Потому что в точку.
Она отвернулась к окну. На стекле сидела муха и методично билась в одно и то же место.
— Дальше, — сказала Вера.
— Дальше Нелли.
В декабре, рассказал Сергей, Нелли позвонила ему сама. Он не знал, откуда у неё номер. Потом вспомнил: Витька записал в телефоне «Серый, братан, на случай».
На случай.
Нелли тогда сказала всё одним потоком, как говорят люди, которым давно не с кем говорить. Банк прислал письмо. Виктор брал кредит в мае, за полгода до смерти. Триста восемьдесят тысяч на ремонт и ещё на что-то, о чём она не знала. Поручителем в договоре стоял Сергей Колесников.
— Я подписывал, — сказал Сергей. — Помню. Мы были у него в кабинете, он выпивши, хохочет, суёт мне ручку. Говорит, брат, на пять минут, формальность. Я подписал. Даже не читал.
— Ты не читал договор.
— Не читал.
Вера хотела сказать что-то резкое. Посмотрела на мужа и промолчала. Потому что когда-то, давным-давно, она сама не прочитала договор на кухонный гарнитур, и они два года платили лишние проценты.
— Витьки не стало, — продолжал Сергей. — Банк сперва пошёл к Нелли. Она наследница, но наследство у него было одно: комната в коммуналке, которую он ещё до свадьбы получил от матери, и то в долях. Нелли отказалась от наследства, потому что иначе приняла бы долги. А с поручителя по закону можно взыскивать и без наследников. Вот они и пришли ко мне.
— Сколько?
— Осталось триста пять. Плюс проценты. Плюс штраф за просрочку.
— Ты платишь?
— Платил. До февраля с зарплаты, ты не замечала, я говорил, что откладываю на машину. Потом с компенсации. Сейчас с калыма. По восемнадцать тысяч в месяц.
Вера считала. Привычно, быстро, без усилия, как другие дышат. Восемнадцать в месяц. Двенадцать месяцев. Двести шестнадцать. Остаётся меньше, чем он говорил. Значит, он платит больше, чем сказал.
— Ты платишь больше, — сказала она. — Двадцать пять.
Сергей поднял глаза.
— Откуда ты знаешь?
— У меня тетрадь, Серёжа. Бензин по средам.
— Бензин по средам, — повторил он и вдруг усмехнулся, горько, одним углом рта. — Господи. Ты мне вела бухгалтерию, пока я тебе врал.
— Дальше, — сказала Вера.
Дальше было так.
В марте Нелли с сыном выселили из съёмной квартиры. Хозяин поднял цену, а она получала шестнадцать тысяч на складе, и какая уж тут цена. Сергей встретил её у метро с двумя пакетами и мальчиком, который держал мать за подол. Она не просила. Она никогда ничего не просила.
— Я привёз их сюда, — сказал Сергей. — В апреле. На дачу.
— В нашу дачу.
— В нашу. Вер, там отопление печное, я дровами. Первое время она боялась. Ночью не спала, слушала, как сосны скрипят. Егор простыл дважды.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что ты бы сказала нет.
Вера почувствовала, как что-то поднимается снизу, из желудка, горячее и острое.
— Откуда ты знаешь, что я сказала бы?
— Знаю.
— Откуда?
— Потому что ты сказала это про Витьку.
Она вздрогнула.
— В две тысячи двадцатом, — продолжал он тихо. — Когда он остался без работы и просил занять. Ты сказала: он пьёт, нечего ему помогать. Ты сказала: он тянет тебя на дно. Помнишь?
— Помню.
— А я что сделал?
— Дал ему денег.
— Нет. Я промолчал. И он ещё полтора года жил, как жил. А потом… — Сергей запнулся. — Я не говорю, что это из-за тебя. Я говорю, что я тебя слушал. И не помог. И вот теперь у меня триста пять тысяч долга и его вдова в нашем доме, и я думаю, что если бы тогда… ну, ты понимаешь.
Вера молчала.
В животе у неё что-то опустилось, глухо, как камень в ведро с водой, и вода пошла кругами и никак не успокаивалась.
Она действительно сказала это про Витьку. Слово в слово. И забыла. Потому что у неё в тот год был закрытый баланс, налоговая, мама в больнице, и каждое слово вылетало из неё как использованная скрепка.
— Я не знала, что ты это помнишь, — сказала Вера.
— Я всё помню, — сказал Сергей. — Это мой недостаток.
Она вышла во двор. Просто встала и вышла, не сказав ни слова. Ноги несли сами, и пришла она к яблоне, под которой лежали прошлогодние яблоки, сморщенные, чёрные, с сероватой плесенью. Села на корточки, взяла одно.
Яблоко рассыпалось в пальцах.
Из-за забора выглянула Зинаида Петровна. Шея у неё вытянулась, как у гуся, платок съехал на затылок.
— Верочка, — зашептала она. — Ну что? Увидела?
Вера медленно подняла голову.
— Увидела.
— И что? Ругались?
— Нет.
— Ой, а чего ж ты… А я так и знала, что без скандала не обойдётся. Ты прямо не стесняйся, милая моя, если что, я милицию… полицию, то есть…
— Зинаида Петровна.
— Что?
— Вы хорошая соседка, — сказала Вера. — Но в следующий раз, когда увидите что-то необычное, подойдите ко мне и спросите. Без шёпота.
— Я же как лучше.
— Я знаю.
Зинаида Петровна покраснела, поджала губы и скрылась в смородине, шурша листьями, как обиженная курица.
Вера осталась одна. Рядом лежал на траве мячик, красный, с облупившейся краской, и она подумала, что Алёне когда-то покупала такой же, и вдруг заплакала. Не громко. Слёзы просто пошли, как идёт кровь из пореза, без разрешения.
Ей было стыдно. Не за подозрение. А за облегчение.
Она ехала сюда, готовая к измене. Готовилась, как к экзамену. Придумала фразы, продумала лицо, решила, что не будет кричать. И то, что вместо измены нашлось другое, вроде как лучше, вроде как честнее, не принесло радости. Потому что измена была бы простой. Чужой женщиной, виноватым мужем, понятной обидой.
А здесь была ложь, которая пахла любовью. И как с этим жить?
За спиной скрипнули ступеньки. Она не обернулась.
— Можно? — спросил голос.
Нелли стояла в трёх шагах и держала в руках две кружки. Одну белую, с отбитой ручкой, другую зелёную.
— Чай, — сказала она. — Крепкий. Я не знаю, какой вы любите.
— Любой.
Нелли села рядом, на траву, подвернув ноги. Протянула белую кружку. Вера взяла, не посмотрев.
— Я должна сказать, — начала Нелли, — что я не просила. Он сам приехал. Я бы никогда.
— Я вам верю.
— Я работаю, у меня на складе смены. Егору я оставляю у Зинаиды Петровны по средам, потому что она берёт недорого. Мы тут не навсегда, я с июля найду комнату. Я уже ищу.
— Зинаида Петровна, — повторила Вера. — Она же мне шепнула.
— Она берёт у меня триста рублей в день. И продаёт вас по пятьдесят.
Вера неожиданно для себя фыркнула. Потом засмеялась, коротко, хрипло. Нелли посмотрела на неё и тоже дёрнула уголком рта.
— Не обращайте внимания, — сказала Нелли. — Я так всегда. Когда страшно, острю.
— Вам страшно?
— Конечно.
— Чего?
— Что вы меня выгоните, — ответила Нелли просто. — И он вам этого не простит. И вы ему не простите. И Егор опять останется без двора.
Вера отпила чай. Он был горький, как будто его забыли вынуть пакетик.
— Я хотела вас убить, — сказала она.
— Я понимаю.
— Не буквально.
— Я знаю.
— Всю дорогу ехала и представляла, как вы выглядите. Молодая, наверное. Красивая. С длинными волосами. А вы… — Вера посмотрела на неё. — Вы просто усталая.
— Да, — согласилась Нелли. — Очень.
Они сидели рядом на траве, две женщины, одна сорока шести лет, другая сорока одного, и пили чай из разных кружек, и обеим было непонятно, что дальше.
Вера думала, что на этом всё закончится. Она вернётся домой, они поговорят, она найдёт слова, Нелли съедет, Сергей найдёт работу. Всё решится по порядку, по статьям.
Но всё сломалось на обеде.
Они обедали втроём: Сергей, Вера и Егор. Нелли сказала, что не голодна, и осталась на веранде. Мальчик ел макароны с тушёнкой, громко, быстро, как будто боялся, что отнимут. Вера смотрела, как он орудует вилкой, держа её в кулаке, и ничего не говорила.
— Тётя Вера, — сказал Егор с набитым ртом. — А у вас есть дети?
— Есть. Дочь.
— А сколько ей лет?
— Девятнадцать.
— Это много. — Он задумался. — А она у вас в школе или в институте?
— В институте.
— А я в школе. Я в третий перешёл. У меня две четвёрки, а остальное пять.
— Молодец.
— Мне дядя Серёжа велосипед чинил. Старый. Он говорит, что это велосипед вашей дочки.
Вера остановила вилку.
Велосипед. Тот самый, розовый, с белой корзинкой, подаренный Алёне на девять лет. Он стоял в сарае, и Вера думала, что он давно сгнил.
— Вот как, — сказала она.
— Я не просил, — вставил Егор и быстро глянул на Сергея. — Он сам.
— Ешь, — сказал Сергей.
Егор ел.
Вера смотрела на мужа. Он аккуратно размазывал по тарелке остатки макарон и старался не поднимать глаз.
— Ты чинил Алёнин велосипед, — сказала она негромко.
— Ну, он стоял.
— Для чужого ребёнка.
— Для ребёнка, Вер.
— Это не одно и то же.
— Для меня одно, — сказал он.
Эта фраза упала на стол, как нож. Вера отодвинула тарелку.
— Егор, иди погуляй, — сказал Сергей.
— А можно червяков?
— Можно.
Мальчик выскочил, хлопнув дверью веранды. По дорожке проскрипели его шлёпанцы.
В комнате стало тихо. Слышно было, как работает холодильник «Бирюса», старый, дребезжащий, купленный ещё в две тысячи пятом.
— Ты мне хотел сказать, — начала Вера, — что у нас с тобой…
— Нет. Я хотел сказать, что у меня не было другого выхода.
— Был. Прийти ко мне.
— И что бы ты сделала?
— Не знаю.
— Вот именно. Не знаешь. — Сергей встал. — А я знал, что ты сделаешь. Ты бы села за стол, достала бумагу, посчитала, во сколько нам это обойдётся, и решила, что мы не можем. И ты была бы права. Потому что мы не можем. У нас нет трёхсот тысяч. У нас ипотеки нет, но и накоплений нет. Только дача и машина. И я это знал, и мне хотелось хоть раз сделать что-то не по расчёту.
— Хоть раз, — повторила Вера.
— Да.
— Ты считаешь, что я всю жизнь жила по расчёту?
— Я считаю, что ты боишься, — сказал он. — Не меня. Не измены. Нищеты. И этим страхом ты душишь всё вокруг. Меня. Алёну. Мать мою, когда она болела.
Вера вскочила. Стул с грохотом упал.
— Не смей.
— Что не смей?
— Не смей говорить про твою мать. Я за ней ухаживала четыре года. Я её мыла, кормила, водила по врачам. Пока ты был на заводе!
— Я был на заводе, потому что кто-то должен был зарабатывать.
— А теперь?
— Что теперь?
— Теперь ты не на заводе, — сказала Вера, и голос у неё стал тоненьким, злым. — Теперь ты по средам на даче с чужой женщиной.
Она не хотела этого говорить. Фраза вышла сама, как пробка.
Сергей побелел.
— Ты вправду так думаешь?
— Я не знаю, что я думаю!
— Вера.
— Я ехала сюда два часа и боялась, что увижу измену, а увидела, что ты чинишь мой велосипед для чужого мальчика, и мне в тысячу раз хуже, потому что я не понимаю, на кого злиться!
Она выбежала на крыльцо. В глазах было мутно. Она спустилась по ступеням, зацепилась за лавку, чуть не упала. Взяла сумку. Прошла через двор, мимо верёвки с детским бельём, мимо яблони, мимо Нелли, которая стояла у бани со сложенными руками и смотрела сквозь неё.
— Вера, — позвал Сергей с веранды. — Куда ты?
— Домой.
— Автобус через три часа.
— Пешком дойду.
— Это пять километров до станции.
— Дойду.
Она дошла за час и десять минут. Подошвы горели, левая нога стёрлась до крови, но Вера шла и не останавливалась. На полпути у неё зазвонил телефон. Алёна.
— Мам, ты где? Папа не отвечает.
— Я в дороге.
— В какой? Что случилось?
— Ничего.
— Мам. У тебя голос такой…
— Какой?
— Как когда баба Галя умерла.
Вера остановилась посреди дороги. Мимо проехал грузовик с песком и обдал её тёплым пыльным ветром.
— Алёна, у тебя есть минутка?
— Ну, есть.
— Скажи мне честно. Я правда человек, который душит?
— В смысле?
— Ну, считает. Всё время. И всех вокруг.
На том конце помолчали.
— Мам, ты чего? Я же тебя люблю.
— Я знаю. Но скажи.
— Ну, — Алёна вздохнула, и Вера услышала, как она переступает с ноги на ногу где-то в институтском коридоре. — Ты считаешь, да. Но это не душит. Это… ну, как будто ты держишь нас на ладони и боишься уронить. Просто иногда пальцы сжимаются слишком сильно.
Вера стояла и смотрела на белую дорогу, уходящую вдаль.
— Спасибо, — сказала она.
— Мам, да что случилось?
— Потом. Вечером расскажу.
— Ладно. Ты только не плачь.
— Не буду.
Она положила трубку и поняла, что уже плачет.
Домой Вера приехала в пятом часу. В квартире было душно, пахло борщом, который она не успела убрать с утра. Она открыла окно, сняла рубашку, села на кухне.
Солонка стояла на краю стола. Она не помнила, когда успела её передвинуть.
В шесть пришло сообщение от Сергея: «Я у Нелли. Ей плохо. Приеду поздно». Вера прочитала, положила телефон экраном вниз. Через минуту перевернула. Перечитала.
«Ей плохо».
Это было нечестно. Нечестно, что он писал ей так, коротко, по-деловому, как отчёт. Нечестно, что она не могла разозлиться по-настоящему.
Она встала, пошла в комнату. В шкафу, на нижней полке, стоял пакет, в котором лежали старые вещи Алёны: одежда, которую жалко было выбросить. Вера развернула пакет на кровати. Детские платья. Две школьные формы. Курточка в горох. Её руки узнавали ткань, как узнают лицо.
А потом она увидела внизу пакета что-то твёрдое. Достала. Это был деревянный совок с резной ручкой, который Сергей сделал для Алёны лет пятнадцать назад. Для песочницы. На ручке выжжено: «Алёнке от папы».
Вера держала совок и вспоминала, как Сергей когда-то сидел вечерами в гараже, пахнущем стружкой, вырезал ей дочкины игрушки, и как ей, молодой, тогда казалось, что любовь выглядит именно так: человек в вытертой рубашке, склонившийся над чурбачком.
То, что он делал для Егора, было тем же самым. Только Егор не его сын.
И это было невыносимо. Потому что она не могла ни возмутиться, ни простить. Не хватало слов.
Она положила совок обратно. Закрыла пакет. Пошла мыть посуду, хотя мыть было нечего.
За окном стемнело. Загорелись окна напротив. Кто-то на пятом этаже включил телевизор, кто-то уронил кастрюлю. Обычный вечер обычного дома. И никому нет дела до того, что у неё в груди ходят волны.
Сергей вернулся без десяти двенадцать.
Она слышала, как он осторожно вставляет ключ, как медленно поворачивает его в замке, как разувается. Вышла в коридор. Он стоял у вешалки, с опущенной головой, в руках держал ключи с жестяной рыбкой.
— Я думал, ты спишь.
— Не сплю.
— Ела?
— Нет.
— Давай я что-нибудь…
— Сергей.
— Да.
— Ей лучше?
— Кому?
— Нелли.
— Лучше, — сказал он. — У неё был приступ. Давление. Она ведь год не спала нормально. Я ей дал таблетку, Егора уложил.
— Ты у них ночевал?
— Нет. Я уехал, когда она уснула.
— Это хорошо.
— Вера.
— Что?
— Я могу всё закончить. Скажи, и я завтра увезу их. Найду комнату, заплачу за три месяца. Ты права, мы не можем.
Она смотрела на него в тусклом свете прихожей. Он стоял, большой, сутулый, немолодой, и в этой позе не было ни защиты, ни просьбы. Только усталость.
— Не надо, — сказала Вера.
— Что не надо?
— Не надо мне так. Как будто это моё решение. Ты уже решил. Ещё в марте.
— Решил, — признался он.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Потому что хочу, чтобы ты решила вместе со мной.
Вера засмеялась. Тихо, сухо.
— Ты это только сейчас придумал?
— Нет. Я это придумал давно. Просто не знал, как к тебе подойти.
Они сидели на кухне до трёх. Говорили плохо: перебивали, замолкали, начинали с середины. Вера достала тетрадь в клетку, положила на стол. Он смотрел на неё, как смотрят на старую фотографию.
— Покажи, — попросила она.
— Что?
— Все бумаги. Договор поручительства. Выписки. Платёжки.
Он принёс из спальни папку. В папке было всё: аккуратно, по датам, в файлах. Вера удивилась. Она не знала, что он умеет так.
— Ты вёл учёт.
— Я не такой дурак, как ты думаешь, — сказал Сергей беззлобно.
Она листала. Договор был составлен криво, с лазейками. Вера нашла пункт, в котором процентная ставка менялась в одностороннем порядке, и пункт про страховку, которую банк навязал Виктору и которая должна была покрыть долг при его смерти.
— Страховка, — сказала она.
— Что?
— Тут написано: при наступлении страхового случая, включая смерть заёмщика, остаток долга погашается страховой компанией. Он платил страховку? Вот, тридцать восемь тысяч, в графе при выдаче.
— Платил.
— Тогда почему банк с тебя взыскивает?
— Не знаю. Мне сказали, что смерть не страховой случай. Он был выпивши.
— Это надо проверять. — Вера подняла глаза, и они заблестели. — В договоре есть оговорка про алкогольное опьянение. Но чтобы отказать, нужно подтвердить причинную связь между опьянением и смертью. А от чего он умер?
— Сердце. Остановка сердца.
— В гараже, пьяный, остановка сердца. Это не обязательно связано. Тут нужна экспертиза, акт. У Нелли есть акт?
— Не знаю.
— Спроси.
Сергей смотрел на неё и молчал.
— Что? — спросила Вера.
— Ты сейчас сказала это… как будто мы вместе.
— А мы не вместе?
— Я думал, нет.
Она взяла ручку. Зелёную. Открыла тетрадь на чистой странице и написала вверху: «Лаптев. Кредит. Страховка».
— Мы вместе, — сказала Вера. — Пока. Но я на тебя очень злая.
— Я понимаю.
— И я не закончила. Я буду злиться ещё долго.
— Хорошо.
— И ты мне больше никогда не будешь врать. Даже если я скажу нет.
— Не буду.
— Особенно если я скажу нет.
— Договорились.
Она смотрела на него поверх тетради. Он смотрел на неё. Между ними на столе стояла солонка, и в какой-то момент Сергей протянул руку, взял её и аккуратно поставил на середину стола, ровно между двумя чашками.
Вера не удержалась.
— Ты заметил, — сказала она.
— Что?
— Что я её двигаю.
— Я давно заметил, — сказал он. — Ты двигаешь её, когда не можешь сказать то, что хочешь.
— И ты молчал.
— Я ждал, пока ты скажешь.
— А если бы я не сказала?
— Тогда бы я сам, — сказал Сергей. — Рано или поздно.
Вера отвернулась к окну. За стеклом серело небо.
На следующей неделе Вера съездила к юристу. Не к знакомому, не по блату, а в бесплатную консультацию при суде, где очередь стояла с девяти утра и пахло линолеумом и валерьянкой. Принесла копии договора, справку о смерти, выписки из банка.
Молодая женщина в очках, с усталыми глазами и огромной кружкой кофе, выслушала её минут десять, потом сказала:
— Знаете, у вас есть шансы. Но нужны документы из медицинской экспертизы. Если там не подтвердят алкогольное опьянение как причину, страховая обязана выплатить.
— А если подтвердят?
— Тогда будем оспаривать пункт договора как навязанный. Это сложнее, но возможно.
— Сколько это займёт?
— Месяцев пять-шесть. Может, больше.
— А платить пока нужно?
— Нужно. Или просить рассрочку. Но если вы подадите иск, штрафы замораживаются.
Вера записывала в блокнот, ровным почерком, как на работе.
— Скажите, — спросила она, остановившись. — А если поручитель не знал, что подписывает?
— Это не аргумент. Подпись есть.
— Но если он был в состоянии…
— Он был в состоянии, — сказала юрист без злости. — Если нет медицинского заключения, то не докажете.
— Понятно.
На выходе Вера задержалась у зеркала в коридоре, посмотрела на себя. Женщина сорока шести лет, сто шестьдесят четыре сантиметра, русые волосы с серебряными прядями у висков, родинка над верхней губой. Лицо у неё было такое, каким она никогда не видела: открытое, растерянное, чуть недоверчивое. Как будто она только что родилась.
Она пошла домой пешком, и по дороге купила Егору набор мелков. Не знала, зачем. Просто увидела в киоске и не смогла пройти мимо.
В субботу они поехали на дачу вдвоём.
Сергей вёл машину, Вера смотрела в окно. Деревья мелькали, поля, придорожные кафе. Он не включал музыку, и она была благодарна. Тишина между ними теперь была другая: не молчание, а пауза.
На повороте к «Рассвету» Вера сказала:
— Я хочу, чтобы она осталась.
— Кто?
— Нелли. До осени. Пока не найдёт комнату.
Сергей притормозил. Съехал на обочину. Положил руки на руль.
— Ты уверена?
— Нет. Совсем нет. Мне будет трудно.
— Я знаю.
— Но я не хочу, чтобы потом, лет через двадцать, мы с тобой сидели и думали: а что бы было, если бы мы тогда выгнали женщину с мальчиком на улицу.
— Вера…
— Не благодари. Я не для тебя это делаю.
— А для кого?
— Для себя, — сказала она, и поняла, что это правда. — Я хочу помнить, что я могу.
Сергей молчал. Потом положил ладонь, ту самую, со шрамом, на её колено. Рука была тёплая, тяжёлая. Вера не убрала.
На участке было тихо. Верёвка с бельём качалась на ветру. У крыльца стоял велосипед, розовый, с белой корзинкой, отмытый и смазанный, и на раме углём выведено кривыми буквами: «ЕГОР».
Она остановилась и долго смотрела на эти буквы.
Из дома выглянула Нелли. Она была в том же сером костюме, но волосы её были вымыты, и лицо выглядело чуть живее.
— Вера, — сказала она.
— Здравствуйте, Нелли.
— Я приготовила обед. Вы не обязаны, но…
— Я привезла картошку, — сказала Вера. — Молодую. И курицу. Давайте вместе.
Нелли смотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула и отошла от двери, пропуская в дом.
На кухне Вера обнаружила, что всё стоит не там. Кастрюли на другой полке, чашки в другом углу, специи в баночках без подписей. Её дача, но чужая рука навела здесь порядок. Было странно. И не неприятно.
— Простите, — сказала Нелли, заметив её взгляд. — Я всё переставила. Можно вернуть.
— Не надо.
— Но вы…
— Не надо, — повторила Вера. — Мне нравится.
Они готовили вместе. Вера чистила картошку, Нелли резала лук, оба молчали, и это молчание было неловким, но не враждебным. Сергей с Егором во дворе чинили скворечник, и до кухни доносились голоса: мужской, ровный, и детский, высокий, захлёбывающийся.
— Дядя Серёжа, а если скворец прилетит, а там уже кто-то?
— Тогда будут делить.
— А если не поделят?
— Тогда один улетит.
— А куда?
— Найдёт другой скворечник.
— А если не найдёт?
Сергей вздохнул громко, так, что слышно было через стекло.
— Егор, ты вопросов задаёшь больше, чем моя жена.
Нелли хмыкнула. Вера подняла голову от ножа.
— Он это про меня сказал?
— Про вас.
— Справедливо.
Нелли повернулась. Её серые глаза были внимательные, без недоверия.
— Вера Николаевна, — начала она.
— Просто Вера.
— Вера. Я хочу сказать, что я никогда не думала… Что вы так.
— Как?
— Что вы позволите.
— Я не позволяю, — сказала Вера. — Я пробую.
— Это тоже много.
Они снова замолчали. Картошка шипела в кастрюле.
— Нелли, — сказала Вера, помешивая. — Расскажите мне про Виктора. Не про долг. Про него самого.
Нелли опустила нож.
— Зачем?
— Я его плохо знала. И судила по чужим словам. Теперь хочу знать, о ком я сказала плохое.
По лицу Нелли прошла тень. Она села на табурет, сложила руки на коленях.
— Он был… — начала она и остановилась. — Он был очень лёгкий человек. Знаете, такой, который входит в комнату, и всем становится проще дышать. Он играл на баяне. Громко, ужасно, не попадал в ноты. Но все пели. И он меня смешил. Даже в больнице, когда у Егора была пневмония. Приходил и показывал, как медсестра ходит.
— Он пил.
— Пил. — Нелли не отвела глаз. — Не всегда. Но пил. Я знала. Я пыталась. Не получилось.
— А вы любили его?
— Любила. И сердилась. Одновременно. Это разве бывает по-отдельности?
Вера задумалась.
— Бывает, — сказала она. — Говорят, что бывает.
— Но у вас не так?
— У меня как раз так, — сказала Вера. — Именно сейчас.
Они рассмеялись обе, без радости, но с каким-то странным облегчением.
Обедали на веранде. Сергей поставил на стол кастрюлю с картошкой и блюдо с огурцами, которые Зинаида Петровна передала через забор вместе со словами: «Это вам, милые, по-соседски, ничего не подумайте». Огурцы были хрустящие, солёные, с укропом и чесноком.
Егор сидел рядом с Верой. Он ел медленно и аккуратно, видимо, сегодня решил произвести впечатление. Вера положила ему на тарелку курицу, и он шепнул:
— Спасибо.
— На здоровье.
— А вы правда не злитесь?
— Егор, — сказала Нелли.
— Нет, пусть, — сказала Вера. — Правда не злюсь. Немного, на других. Но не на тебя.
— А на кого?
— На взрослых, которые не умеют разговаривать.
— А вы умеете?
— Учусь.
— Долго учиться?
— Всю жизнь, наверное.
Егор кивнул с таким серьёзным видом, будто получил научный ответ.
После обеда он вытащил из кармана небольшую картонную коробку и положил перед Верой.
— Это вам, — сказал он.
— Что это?
— Открой.
В коробке лежала жестяная рыбка. Та самая, с брелока. Только без ключа и без кольца. Рыбка с нарисованным глазом.
— Она у вас валялась в сарае, — объяснил Егор. — Я нашёл. Дядя Серёжа сказал, что это от Алёны. Я её почистил. Тут трещина была, я приклеил.
Вера повертела рыбку в пальцах. Действительно, по боку шла тонкая линия клея. Аккуратная, без подтёков.
— Спасибо, — сказала она. Голос дрогнул.
— Это не подарок. Я просто чинил.
— Всё равно спасибо.
На веранде повисло молчание. Сергей смотрел в тарелку. Нелли теребила салфетку.
Вера повернулась к мужу.
— Ты помнишь, что я нарисовала на ней для Алёны, когда она просила? Я сказала: пусть рыбка приносит удачу. Помнишь?
— Помню, — ответил он глухо.
— Тогда я верила в такие вещи.
— А сейчас?
— Сейчас думаю, что удача это когда человек, которому ты не нужна, всё равно починил твою игрушку.
Сергей поднял голову. Глаза у него были красные.
Вечером, когда Нелли ушла укладывать сына, Вера с Сергеем сидели на крыльце. Воздух был тёплый, густой, пах нагретой землёй и мятой. Кузнечики пели по всему участку, и где-то далеко лаяла собака.
— Я хочу тебе кое-что сказать, — начала Вера.
— Говори.
— Я проверяла твой телефон.
Он не удивился. Только кивнул.
— Давно?
— Три года. Каждый вечер, когда ты засыпал. Не искала ничего конкретного. Просто проверяла. Сообщения, звонки, какие-то фотографии.
— Я знал.
— Откуда?
— У меня на телефоне пароль, который ты знала. Я его не менял. Оставил специально. Подумал, пусть смотрит, если ей спокойнее.
Вера почувствовала, как у неё горят уши.
— Ты это терпел.
— Мне было не жалко.
— А мне было стыдно. Каждый раз.
— Тогда почему ты не прекращала?
— Потому что не могла. — Она сглотнула. — Мне нужно было знать, что ты никуда не денешься.
— Я не девался.
— Ты не говорил мне про работу. Про кредит. Про Нелли.
— Это другое.
— Нет, это то же самое. Ты прятал, а я искала. Мы оба думали, что защищаем друг друга. А на самом деле каждый просто охранял свой страх.
Она говорила тихо, выбирая слова. Они выходили из неё медленно, как заноза, засевшая давно.
Сергей помолчал. Потом сказал:
— Я боялся, что ты уйдёшь.
— Куда?
— Не знаю. Куда уходят женщины, когда муж оказывается не тем, кем казался.
— А кем ты казался?
— Надёжным.
— Ты и есть надёжный.
— Я безработный, Вер. У меня долг. У меня на даче чужая семья.
— Это не меняет того, какой ты, — сказала она. — Это меняет только то, какой у тебя период.
— Ты в это веришь?
— Пытаюсь.
Он протянул руку, и она положила в неё свою. Их пальцы переплелись, неловко, как у подростков. Шрам на его ладони упёрся ей в запястье.
Вдалеке над соснами всходила луна, круглая, белая, с жёлтым ободком.
Из дома донёсся голос Егора, сонный, ломкий:
— Мам, а они помирились?
— Спи, — ответила Нелли.
— Ну скажи.
— Спи, Егор.
— Они держатся за руки. Я видел.
— Егор.
И всё стихло.
Вера и Сергей одновременно рассмеялись, тихо, чтобы не разбудить дом.
Прошёл июнь. Потом июль.
Вера не стала мягче. Она по-прежнему считала, записывала, проверяла. Но теперь по средам брала отгул и ехала на дачу вместе с мужем. Они стали возить туда продукты, лекарства, школьную форму для Егора, потому что август не за горами, и мальчик должен был идти в школу не босым.
Нелли нашла комнату в июле. Недалеко от станции, шестнадцать квадратов, окно во двор. Хозяйка пожилая, берёт недорого и не лезет с вопросами. Сергей помог перевезти вещи, и Вера, неожиданно для себя, дала им в дорогу кастрюлю и два комплекта постельного белья.
Прощание вышло неловкое. Нелли стояла в дверях комнаты, держась за косяк, и не могла найти слов. Вера тоже.
— Я буду звонить, — сказала Нелли.
— Звони.
— По делу. Про банк.
— Хорошо.
— И не по делу, наверное.
— Хорошо, — повторила Вера.
Егор обнял её за пояс, быстро, как будто боялся передумать, и отскочил.
— Тётя Вера, а можно я на дачу приеду на каникулах?
— Спроси у мамы.
— Мама сказала, что спросить у вас.
— Тогда можно.
Он просиял и убежал за велосипедом, который Сергей привязывал к багажнику.
Документы из экспертизы пришли в августе. Вера взяла конверт на почте и вскрыла прямо на крыльце. Прочитала. Перечитала. Села на ступеньку.
В заключении говорилось: причина смерти Лаптева В. А., остановка сердца на фоне острой коронарной недостаточности. Алкоголь в крови обнаружен в минимальной концентрации, не оказавший существенного влияния на наступление смерти.
Минимальной.
Вера смотрела на это слово и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не радость, нет. Просто воздух, которого она не замечала, пока он не кончался.
Она позвонила Сергею. Он взял трубку на втором гудке.
— Что? — спросил он. Голос был напряжённый.
— Пришло.
— И?
— Минимальная концентрация. Страховая обязана.
Пауза была такая длинная, что Вера подумала, что связь оборвалась.
— Сергей?
— Я здесь, — сказал он. — Просто сижу.
— Где?
— На лавке у проходной. Меня сегодня взяли.
— Куда?
— В ремонтную мастерскую. Слесарем-наладчиком. Двадцать восемь тысяч пока, потом пересмотрят.
Она засмеялась и заплакала сразу, и не пыталась остановить ни то, ни другое.
— Ты чего? — испугался он.
— Ничего. Приезжай домой. Я борщ сварю.
— Есть же борщ.
— Я новый.
В сентябре Вера снова приехала на дачу в среду.
Без предупреждения. Не потому, что подозревала. Просто захотелось. Отпросилась, села в электричку, купила в автобусной будке пакет пирожков с капустой. Шла по знакомой пыльной дороге мимо голубого забора, и из-за штакетника на неё посмотрела Зинаида Петровна.
— Верочка! — закричала она. — А ты опять одна?
— Одна.
— А Серёжа?
— Он на работе. Сегодня сам, я просто приехала.
— Ой, ну и правильно. Тут тихо. — Зинаида Петровна помолчала и вдруг сказала совсем другим, тихим голосом: — Ты не сердись на меня.
— Я не сержусь.
— Я ведь думала, что делаю добро.
— Знаю.
— А оно вон как повернулось.
— Оно повернулось хорошо, — сказала Вера. — Просто не так, как вы думали.
Соседка кивнула и поправила платок.
На участке было прибрано. Сергей закончил баню наконец, и она стояла новая, пахнущая смолой и свежей доской. Яблоки он собрал и сложил в ящики в сарае. Дорожка из плитки была подметена.
Вера поднялась на веранду. На столе стояла белая кружка с отбитой ручкой. Она заглянула внутрь: пусто, чисто, вымыта.
Она поставила чайник. Достала пирожки. Села на скамью и смотрела в окно, где на яблоне качалась ветка с последним поздним яблоком, красным, одиноким.
Звякнул телефон. Сообщение от Нелли. Без слов, только фотография: Егор в школьной форме, мятый, счастливый, с огромным букетом георгинов, которые ему, видимо, всучила учительница. Под фото было написано: «Первый день. Он сказал, что сам себе поставил пятёрку».
Вера улыбнулась. Набрала ответ: «Приезжайте в субботу. Я куплю огурцов».
Потом встала, подошла к столу и взяла солонку. Постояла с ней в руке.
И поставила обратно ровно туда, где она стояла. Не двигая.
Чайник засвистел. Она налила кипяток в белую кружку с отбитой ручкой, подула и отпила. Чай был горячий и совсем без привкуса. Просто чай.
За окном потянуло дымом: кто-то на соседнем участке жёг ботву. Запах был осенний, горьковатый, чуть сладкий.
Вера сидела, держа кружку обеими руками, и слушала, как скрипит калитка. Она знала, кто это. Не оборачиваясь. По шагам.
