Девочка с куклой плакала под козырьком третьего подъезда, и рядом не было никого из взрослых. Шёл мокрый снег, на лавке лежал раскрытый розовый рюкзак, и в его боковой карман уже набилась серая каша. Куклу она прижимала к себе обеими руками, а у куклы было разорвано платье.
Я шла со смены. От остановки я всегда хожу вдоль дома, мимо чужих подъездов к своему, первому, так короче, и обычно смотрю под ноги, чтобы не поскользнуться. В сумке у меня лежали обрезки ткани, которые я по привычке таскаю домой из цеха: вдруг пригодятся на прихватку или на заплатку. В левом лацкане пальто торчала моя вечная игла с белой ниткой, намотанной восьмёркой на остриё, чтобы не выпала.
Двор в этот час был пустой: кто ещё не доехал домой, кто уже сидел у телевизора. А мимо плачущих детей я не хожу. Я младшего брата Лёву вырастила, пока мама с папой пропадали на работе с утра до ночи, и с тех пор детский плач для меня не шум, а дело, которое надо решить сейчас.
– Ты чья? – спросила я. – Мама где?
Девочка всхлипнула и не ответила. Одна косичка у неё расплелась до половины, резинки не было, и мокрая прядь прилипла к щеке.
Я присела перед ней на корточки, чтобы быть вровень. Колени у меня уже не те, но с детьми иначе нельзя: снизу взрослый не так страшен. Девочка подняла лицо, и на него упал свет лампы над подъездом.
Левый глаз у неё был ровно-серый. А в правом от зрачка к нижнему краю шёл рыжий клинышек, на четверть глаза, и под лампой рыжее светлело до меди.
Сумка выскользнула у меня из пальцев. Обрезки высыпались прямо на мокрый асфальт: синий атлас, кусок подкладки, тёмно-вишнёвый бархат.
Такая же рыжинка в правом глазу была у нашего папы. И у Лёвы, на том же самом месте.
Я собирала ткань обратно в сумку и уговаривала себя. Мало ли у кого какие глаза? Москва большая, а мне за шестьдесят, мне уже всякое мерещится.
– Тебя как зовут? – спросила я.
– Уля, – сказала она и вытерла нос рукавом куртки.
– А фамилия у Ули есть?
– Ковригина.
Я так и осталась на корточках с мокрым бархатом в руке. Ковригиной была я сама, пока не вышла замуж и не стала Лапшиной.
– А папу твоего как зовут?
– Лев Ефимович. Он на стройке работает. Он поздно приходит.
Ефимом звали нашего отца. Фамилия, отчество, глаз, всё сошлось сразу, и спорить с этим было уже не с чем.
Это была дочь моего брата Лёвы, с которым мы не разговариваем двадцать лет.
Я встала, отряхнула колени и села рядом с ней на мокрую лавку. Стоять я больше не могла, а уходить тем более.
– Уля, а почему ты на улице? Ключа нет?
– Есть. – Она вытащила из-под куртки ключ на резинке и показала мне. – Он не подходит. Тётя Инесса замок поменяла. Сказала, что папа ей должен, а у неё вечером люди придут.
– Какие ещё люди?
– Новые. Которые больше платят. – Уля сказала это чужим, взрослым голосом, явно повторяла за кем-то. – А папа ей за месяц вперёд заплатил. И залог отдал, в конверте. Я сама слышала, они на кухне ругались.
– А вещи ваши где?
– В тамбуре. Тётя Инесса вынесла. Я тут села на ступеньку, а она сказала: нечего тут сидеть.
Я посмотрела на тёмную дверь подъезда. За ней, на первом этаже, была однушка, которую сдавала Инесса Павловна. Сама Инесса жила в том же подъезде, только наверху, на последнем этаже. Это знал весь двор, и весь двор знал, что Инесса считает каждую копейку.
– Давно сидишь?
– С продлёнки. Я пришла, а ключ не лезет.
– Папе звонила?
– Часы сели. – Она показала мне на запястье детские часы с тёмным экраном. – Там папин номер записан. Я наизусть не помню, он длинный.
Продлёнка кончается под вечер, значит, сидит она тут меньше часа. Но и часа под мокрым снегом такой крохе хватит с лихвой, а над ней, в тёплой квартире, пила чай взрослая женщина, которая сама и поменяла этот замок. Как так можно?
– Сколько тебе лет, Уля?
– Мне восемь, я во втором классе. Школа вон, через двор. Мы тут только неделю живём.
– Пойдём ко мне, – сказала я. – Я тут живу, в первом подъезде, вон он. Супом накормлю, папу дождёмся.
Уля прижала куклу крепче и отодвинулась.
– Мне папа не разрешает к чужим.
Правильно не разрешает, подумала я. Хорошо он её научил.
– Я не чужая. Я папина сестра. Меня Шура зовут.
Уля смотрела на меня долго, серьёзно, с прищуром, и я видела, что она решает что-то важное. Наконец она перевела глаза на сумку с тряпками у моих ног.
– Тётя Шура, которая шьёт для театра? Папа про вас говорил.
Я отогнула лацкан и показала ей иглу с белой ниткой.
– Шью. Я закройщица в театре, костюмы крою.
Уля подумала ещё немного и взяла меня за палец. За средний, правый, на котором у нижнего сустава вдавлена жёлтая полоска, след от колец больших портновских ножниц. Пальцы у неё были ледяные и мокрые.
Значит, он ей про меня рассказывал. Про то, что я шью. Не про то, какая я злая, а про то, что я шью.
Я завела её в тамбур, там хотя бы не дуло. Под почтовыми ящиками на мокрой плитке стояли спортивные сумки, коробка, перетянутая скотчем, и подушка в наволочке с ракетами. Пол вокруг был затоптан чужими ботинками.
– Какая сумка твоя?
– Вот эта, с полосками. Там мои вещи и пенал.
– Посиди тут, у сумок, и никуда не уходи. Я наверх, к тёте Инессе, и сразу назад.
Лифта у нас в доме нет, и на полпути я остановилась перевести дух. Инесса Павловна открыла не сразу, долго смотрела в глазок. Дверь сначала отошла на цепочку, и только потом её сняли. Где-то в комнате у неё бубнил телевизор.
В руке у неё была связка ключей на кольце с розовым пластмассовым сердечком. Новый ключ блестел жёлтым среди тусклых.
– Инесса Павловна, там внизу ребёнок сидит. Под снегом.
– А я при чём? – сказала она. – Замок мой, квартира моя. Я его предупреждала: плати больше или съезжай.
– У него же оплачено.
– Оплачено, не оплачено. Залог за обои удержу, там обои все в пятнах. – На словах о деньгах голос у неё взлетел на тон и стал певучим. – Вечером люди придут, платят больше. Мне что, в убыток жить?
– Тогда дайте мне номер отца. Я ему сама позвоню.
– Номер не дам, я не справочное. – Тут голос у неё упал и захрипел. – Чужие дети, это не мои дети. Сама позвоню, пусть барахло своё забирает!
Спорить с ней на лестнице было бесполезно. Я поняла это сразу и тратить время не стала.
– Девочка будет у меня, – сказала я. – Первый подъезд, пятая квартира. Отцу так и передайте.
Инесса прищурилась и оглядела меня с головы до мокрых сапог.
– Пригрели, значит, – сказала она. – Ну-ну.
И закрыла дверь.
Внизу Уля сидела на своей полосатой сумке и держала куклу на коленях. Она не плакала. Она ждала.
Я взяла её сумку в одну руку, Улю в другую, и мы пошли вдоль дома к моему подъезду. Снег налипал на шапку. Уля шагала рядом и старалась идти в мои следы.
– А папа меня найдёт? – спросила она у самого подъезда.
– Найдёт, – сказала я. – Тётя Инесса ему скажет, где ты.
– А если не скажет?
– Тогда я сама его найду.
Уля кивнула, будто вопрос был закрыт, и первая шагнула на ступеньку.
А я думала только об одном. Инесса позвонит отцу, это ей выгодно: пусть барахло забирает. И отец узнает, где сейчас его дочь. У сестры.
Придёт ли он к двери, за которой ему однажды сказали «нет у меня брата»?
***
Через полчаса Уля уже сидела у меня на кухне в моих шерстяных носках, завёрнутая в плед до самого подбородка. Я разогрела суп, нарезала хлеба и поставила перед ней тарелку.
Она съела всё до дна и посмотрела на меня очень строго.
– А хлеб у вас только чёрный?
– Только чёрный.
– Ладно, – вздохнула Уля. – Папа тоже чёрный любит.
Пока она ела, я сняла с неё детские часы и попробовала поставить их на зарядку от своего провода. Разъём не подошёл, он был тоньше и с другой стороны плоский. Я положила часы на подоконник.
– Не включаются? – спросила Уля.
– Не тот провод.
Плакса с лавки куда-то делась. На её месте сидел деловой человек в шерстяных носках, который уже осмотрел мою кухню и, кажется, остался ею не очень доволен. Я только диву давалась, откуда что берётся.
– Тётя Шура, а вы куклу зашьёте?
Уля выложила её на стол. Платье у куклы было разорвано от пояса до подола, и из прорехи торчала белая ткань туловища.
– Это тётя Инесса, – сказала Уля. – Она сумку дёрнула, а кукла за ручку зацепилась. Я за куклу, а она за сумку. Вот и порвалось.
Я вынула иглу из лацкана и размотала белую нитку. Из сумки достала обрезки и выбрала кусок тёмно-вишнёвого бархата. Он остался от костюма к «Бесприданнице», который мы шили в сентябре, и выбросить его у меня рука не поднялась.
– Будет у твоей куклы оборка, – сказала я. – Из театрального бархата.
– С оборкой, правда? – Уля привстала на табуретке. – Тогда шейте по-театральному! Чтобы пышно.
Я распорола кривой край, подогнула его и начала потайным швом. Уля следила за каждым стежком.
– Вот тут ровнее, – сказала она и показала пальцем. – Вы же в театре.
И я рассмеялась. Впервые за этот день. Давно мне никто не делал замечаний по стежкам, а тут меня поправляет девчонка с наполовину расплетённой косичкой.
– Ровнее, – согласилась я. – Есть ровнее.
– А вы актрисам платья шьёте? – спросила Уля. – Настоящие, длинные?
– Шью. И длинные, и короткие, и мужикам кафтаны. Я кроить начинаю, а другие потом сметывают и строчат.
– А актрисы красивые?
– Разные. Одна вот всё время жалуется, что ей в талии тесно. А сама булки в буфете ест.
Уля прыснула в плед. Я тоже улыбнулась и подумала, что давно ни с кем так не разговаривала, просто, за шитьём, ни о чём. Дома у меня обычно тихо, я в разводе и живу одна, а беседовать сама с собой я так и не научилась.
Пока я шила, Уля рассказывала. Сначала про куклу, потом про школу, где у неё уже есть подружка Даша, а потом, сама, без вопросов, про дом.
– Мама в Мурманске осталась. У неё другая семья и маленький Тёма. А мы с папой вдвоём. Папа сюда работать перевёлся, у него стройка под Москвой.
– А почему именно сюда, в этот дом?
– Папа сказал, он в этом доме вырос. И что я пойду в его школу. Меня туда и записали. Он мне даже показал, за какой партой сидел.
Я опустила иглу. Значит, не случайно. Лёва нарочно поселился в нашем доме, в третьем подъезде, а в первом осталась родительская квартира, где мы с ним выросли и где я теперь живу. Мог снять где угодно, а выбрал этот двор.
Целую неделю он жил от меня в двух подъездах, а я и не знала. В цех я обычно ухожу ещё до света, возвращаюсь по темноте и во дворе смотрю под ноги, а не по сторонам.
Уля потрогала новую оборку и сказала, не глядя на меня:
– Папа говорит, тётя Шура обиделась навсегда. И правильно.
Я молчала. Нитка в моих пальцах натянулась и чуть не лопнула.
– Вы папу не ругайте, – сказала Уля и подняла на меня глаза. – Он сам себя ругает.
Восемь лет человеку, а говорит так, что взрослой женщине нечем ответить.
Я посмотрела на рыжий клинышек в её правом глазу.
– У твоего дедушки был такой же, – сказала я. – И у папы. А мне не достался, я в детстве ужасно завидовала.
– Папа говорит, это метка Ковригиных, – важно ответила Уля. – Чтобы своих узнавать.
Я затянула последний узелок и откусила нитку. Платье было готово. Кукла теперь была наряднее, чем до Инессы, и Уля прижала её к себе и пошла мыть руки.
Из прихожей она крикнула:
– Тётя Шура, а почему этот ключ один висит?
Я вышла к ней. Уля стояла в прихожей и смотрела на гвоздь. На общем крючке у двери висели мои ключи, а на отдельном гвозде у зеркала был ещё один, алюминиевый, лёгкий, на выцветшем синем шнурке. Шнурок вылинял до серо-голубого.
– Это одного человека, – сказала я. – Он его оставил.
Уля посмотрела на меня, на ключ и больше ничего не спросила. Умная девочка. Она пошла в ванную, и я услышала, как зашумела вода.
А я осталась у зеркала.
Этот шнурок я сама завязала Лёве на шею, когда вела его в первый класс, чтобы он не потерял ключ. Папа с мамой были на работе, и в школу его вела я, старшая. Узла я сделала два и проверила, крепко ли.
А много лет спустя, в ноябре, на этой самой кухне мы и поссорились. Лёва занял у меня все отложенные деньги: они с другом открывали шиномонтаж. Друг через полгода сбежал с кассой, и отдавать Лёве стало нечем. Я тогда сказала ему: «Нет у меня брата. Ключ на стол». Он положил ключ на клеёнку, и алюминий звякнул тонко и коротко. Потом он уехал в Мурманск и сменил номер.
Я сказала эти слова сама. Не он, а я. Он стоял и молчал, а я говорила, и мне казалось, что я права.
Пока Уля плескалась в ванной, я открыла в телефоне поиск и набрала его имя и фамилию. Страница нашлась за минуту. Последнее фото там было старое: Лёва с крохой на руках, у неё шапка с помпоном, а сам Лёва улыбается во весь рот.
Я её уже видела. Видела и закрыла.
Мне тогда показалось, что если он живёт хорошо, то и без меня обойдётся. А на самом деле я просто не хотела первой. Гордая была.
Сейчас я нажала «написать». Пальцы были неловкие, буквы прыгали. Сначала я написала «Лёва, прости меня» и стёрла: прощения так не просят, через экран. Потом написала «Лёва, это Шура, твоя сестра» и тоже стёрла, потому что глупо, он и так знает, кто такая Шура. В конце концов я написала совсем просто:
«Лёва, Уля у меня. Пятая квартира. Шура».
Отправила. Под сообщением появилось: «не прочитано». А рядом было написано, что последний раз он заходил сюда давно.
Ну и что теперь? Прочтёт ли он вообще? А если прочтёт и не придёт?
Я положила телефон экраном вниз на стол, чтобы не смотреть на него каждую секунду. Потом всё равно перевернула. Не прочитано.
Уля вернулась из ванной, забралась на табуретку и попросила бумагу. Я дала ей альбом, в котором рисую выкройки, и карандаши. Она стала рисовать куклу в новом платье, и бархатную оборку выводила вишнёвым так старательно, что высунула язык.
Я мыла тарелку и смотрела в окно. Из моей кухни двор видно наискосок, и Инессин подъезд тоже, вместе с лампой над ним.
Когда совсем стемнело, там появилась Инесса. А рядом с ней стояли двое, парень и девушка, и девушка держала парня под руку.
Обещанные люди пришли, как она и говорила.
***
Я вытерла руки и сняла с плиты чайник.
– Уля, мне надо выйти, – сказала я. – Я ненадолго. Никому не открывай, хорошо?
– А вы куда?
– К тёте Инессе. Поговорить.
Уля посмотрела на меня поверх альбома и кивнула. Ничего не спросила, только придвинула куклу ближе к себе.
Я накинула пальто прямо на домашнюю кофту и сунула ноги в сапоги, не застёгивая. Сняла свои ключи с общего крючка и вышла.
Снег к вечеру стал гуще. Я шла вдоль дома быстро, и в голове у меня стучало одно: только бы успеть, пока они не отдали ей деньги. Что я им скажу, я не знала. Ругаться я не умею, в цеху у нас ругается заведующая, а я обычно молчу и режу. Но молчать сегодня было нельзя.
В тамбуре у Инессы горел свет. Инесса стояла у двери квартиры на первом этаже и звенела связкой, выбирая новый ключ. Парень держал в руке телефон, наверное, с фотографиями объявления. Девушка держалась чуть позади, и под расстёгнутой курткой у неё был виден живот. Она ждала ребёнка.
А в углу, под почтовыми ящиками, так и стояли сумки моего брата. Коробка, перетянутая скотчем. Подушка в наволочке с ракетами.
– Добрый вечер, – сказала я паре. – Вы квартиру смотреть?
– Да, – ответил парень. – Нам сказали, квартира свободная. А вы кто?
– Соседка. Вот эти вещи видите? – Я показала на угол. – Это вещи жильцов, которые тут жили до вас. Их выставили сегодня, пока все были на работе. А маленькая девочка пришла из школы, и ключ не подошёл. Так и сидела на лавке под снегом, пока я с работы не пришла. Деньги у них хозяйка взяла вперёд, за месяц, и залог тоже. Не вернула.
Я говорила без крика. Кричать мне не хотелось, хотелось, чтобы они услышали каждое слово.
– Вам с малышом тоже так будет, – сказала я девушке. – Когда найдутся люди подороже.
Та посмотрела на сумки. Потом на подушку с ракетами. Потом на Инессу.
– Это правда? – спросила она.
– Не ваше дело, кто тут жил, – сказала Инесса. – Квартира чистая, ремонт хороший.
Девушка ничего не ответила. Она смотрела на подушку, и рука у неё сама легла на живот.
– Мы ведь тоже без договора хотели, – сказала она парню вполголоса. – Она сказала, так проще, по-соседски.
– По-соседски, – повторила я. – Вот оно, по-соседски, в углу стоит.
Парень помолчал и убрал телефон в карман.
– Пошли, – сказал он девушке.
И они пошли. Через стекло я видела, как они идут под снегом к остановке, и он держит над ней капюшон.
На первом этаже приоткрылась дверь напротив. Потом ещё одна. Соседи всё слышали.
Инесса повернулась ко мне и сорвалась на крик.
– Да кто они вам? Что вы лезете? Людей мне распугиваете!
Она не знала, что Лёва мой брат. Фамилии у нас разные, а сам он ей про меня, видно, не рассказывал.
– Это мой брат и его дочь, – сказала я.
Инесса замолчала. Ключи в её руке перестали звенеть.
– Деньги вернёте Лёве сегодня, все, и залог, и за месяц, – сказала я. – Иначе завтра утром я у участкового. Самоуправство это называется, а не «квартира моя». А потом загляну в налоговую. Сколько лет вы эту однушку сдаёте без договора, столько лет ничего государству не платите. Весь дом знает.
– И я с вами схожу, – сказала из-за двери соседка с первого этажа. – Я слышала, как она в тамбуре на девчонку шипела. Выглянула, а там уже вы её уводите. Свидетелем буду.
Инесса оглянулась на её дверь, потом на другую. Я видела, что она считает: сколько людей это слышали и сколько из них пойдут со мной.
Инесса сжала связку так, что розовое сердечко скрылось в её кулаке. И заговорила вдруг тихо, почти шёпотом:
– Меня в девяностых тоже никто не пожалел. Всю жизнь всё сама. Никто мне ничего не дал.
Я на секунду даже поверила, что ей обидно по-настоящему. Может, и правда никто не пожалел. Но при чём тут Уля?
– Ребёнка-то за что? – спросила я.
Инесса отвернулась к почтовым ящикам и сказала, не глядя на меня:
– Я ему уже позвонила. Едет он, твой брат. С работы его не отпускали.
Значит, Лёва знает. Знает, где дочь, и знает, у кого. Я взяла из угла ещё одну сумку, лёгкую, с Улиным мешком для сменки сверху.
– Остальное Лёва заберёт, – сказала я.
Инесса ничего не ответила. Я вышла из подъезда, и дверь за мной закрылась сама.
Дома было тихо. Альбом с рисунками остался на кухне, а Ули там не было. Я испугалась на одну секунду, но тут же заглянула в маленькую комнату и выдохнула.
Уля спала на диване, под пледом, обняв куклу с вишнёвой оборкой. Это была Лёвина комната. У окна стоял его письменный стол, тот самый, за которым он учил уроки, и там до сих пор лежала деревянная линейка с выжженной буквой «Л».
На подушке возле Ули белел рисунок. Я взяла его, чтобы не помялся. Там была кукла в вишнёвом платье, большая, во весь лист, а сбоку человечек в оранжевой куртке, и над ним кривыми буквами было написано «папа». Ещё был нарисован дом с тремя подъездами, и над одним из окон второго этажа Уля поставила крестик. Моё окно. Я положила рисунок на стол и придавила его Лёвиной линейкой.
Эту комнату я не трогала. Пыль вытирала, окна мыла, а больше ничего не трогала. Зачем, сама себе объяснить не могла.
Я поправила плед, выключила верхний свет и вышла в прихожую. Поставила табурет у зеркала и села. Напротив меня висел синий шнурок.
Я сидела и ждала. Сколько, не знаю. Телефон я держала в руке и в какой-то момент увидела, что под моим сообщением стоит: «прочитано». Ответа не было.
Потом на лестнице раздались шаги. Тяжёлые, мужские. Они поднялись ко мне на этаж и стихли у двери.
Звонка не было.
Я слышала, как за дверью кто-то дышит. Как шуршит куртка. Как кто-то переступает с ноги на ногу, и опять тишина.
Он стоял за дверью, а я сидела перед ней.
***
Я встала и посмотрела в глазок. На площадке был мужчина в оранжевой рабочей куртке. Шапку он держал в руках, а плечи у него были такие широкие, что не помещались в стекло.
Я открыла.
Лёва постарел, и это было видно сразу. Скулы обветрены до красноты, кожа на них шершавая, такая бывает от ветра на высотных объектах. От стройки он раздался вширь, и в дверь вошёл чуть боком, левым плечом вперёд.
Он поднял голову. В правом глазу у него был тот же клинышек. Всё остальное в нём постарело, а глаза были прежние.
– Шура, – сказал он. – Я. Я за Улей.
– Спит, – сказала я. – Разувайся.
Он стоял на коврике и мял шапку. Ботинки у него были в серой строительной пыли, и он посмотрел на них, потом на мой чистый пол.
– Шура, я. – Он сбился и начал заново. – Я неделю на твои окна смотрю. Каждый вечер. Ухожу на объект затемно, прихожу затемно, иду через двор, смотрю на окна и не захожу.
– Почему?
– Думал, в выходные приду. С Улей. При ней не выгонишь. – Он усмехнулся криво, одной стороной. – Вот такой я храбрый.
Он наконец снял ботинки и поставил их ровно, носок к носку. Лёва и маленьким так ставил, я его этому научила.
– Я думал, Инесса пугает, – сказал он. – Она мне на днях сказала: плати больше или съезжай. Ну, грозится, думаю, как все хозяйки. Не поверил, что ребёнка выставит. А она мне сегодня звонит: вещи внизу, в тамбуре, дочка у какой-то Шуры, в первом подъезде. У меня бетон принимали до шести, не отпустили. Я на электричке, потом на автобусе. Там и твоё сообщение увидел, всю дорогу перечитывал.
Он говорил быстро, словно боялся, что я перебью его и закрою дверь. А я и не думала перебивать.
– Лёва, – сказала я. – Это я сказала, что нет у меня брата. Не ты.
Он замолчал. Посмотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке.
– Я деньги не отдал, – сказал он тихо. – Шура, я отдам. Я каждый месяц откладывал. Там уже почти.
– Положи Уле на учёбу.
– Шура.
– Положи, я сказала!
Он хотел что-то ответить и не ответил. Только кивнул.
– А номер почему сменил? – спросила я. – Хоть бы раз позвонил.
– Думал, отдам и приеду, – сказал Лёва. – Сразу с деньгами, чтобы не с пустыми руками. А оно всё не отдавалось. То Уля родилась, то с Улиной мамой разошлись, то на работе задержка. Стыдно было звонить без денег. А потом стыдно стало звонить уже просто так.
Он тихо прошёл к маленькой комнате и заглянул в приоткрытую дверь. Я стояла за ним и видела то же, что и он. Его письменный стол у окна. Его линейку на столе. А на диване, под пледом, его дочь с куклой.
Лёва постоял так и потёр ладонью скулу, раз, другой, и отвернулся к стене. Я сделала вид, что ничего не заметила.
– Она плакала? – спросил он, не оборачиваясь.
– Плакала. Минут пять. А потом командовала мной за шитьём и требовала оборку пышнее.
– Это она умеет. – Он опять потёр скулу. – Шура, она одна сидела. На снегу. А я на объекте бетон считал.
– Сидела, – сказала я. – Больше не будет.
Он повернулся ко мне, и я увидела, что сказать ему нечего, а уйти он не может.
И тут в дверь позвонили.
Лёва вздрогнул. Я пошла открывать.
На пороге стояла Инесса, в наспех накинутом пальто, с тем самым конвертом в руке. Связки с розовым сердечком при ней не было, и без неё Инесса казалась ниже ростом.
– Тут всё, – сказала она, и голос у неё был не певучий, а сиплый. – И залог, и за месяц. Я их и не тратила, в шкафу лежали.
Она протянула конверт мимо меня, Лёве. Лёва взял.
– И это, – сказала Инесса и сглотнула. – Не пишите никуда, Шура. Не надо. Я одна. Эта квартира мне вторая пенсия. Пара ваша ушла, а теперь кто ко мне пойдёт, когда весь подъезд болтает?
Я посмотрела на неё. На мокрый снег у неё на воротнике, на руку, которая теребила пуговицу, раз за разом.
– Не напишу, – сказала я. – Если больше детей на снег выставлять не будете.
Инесса кивнула. Повернулась и пошла вниз по лестнице, держась рукой за стену. Никто из соседей не выглянул. Всё, что надо, двор уже видел.
Лёва закрыл за ней дверь и положил конверт на тумбочку у зеркала, рядом с моими ключами.
– Ты её чем так напугала? – спросил он. – Она за копейку удавится, а тут сама принесла. – Она мне по телефону орала, что я ей обои испортил.
– Участковым, – сказала я. – И налоговой. И соседями, они всё слышали.
Лёва хмыкнул и покачал головой.
– Ты не меняешься.
– А ты меняешься? Ботинки и то ставишь носок к носку.
Он посмотрел на свои ботинки у порога и в первый раз за вечер улыбнулся по-настоящему. Улыбка у него осталась прежняя, мальчишеская, во весь рот.
– Ну вот, – сказал он. – Деньги есть. Мы завтра квартиру искать начнём. Неподалёку где-нибудь, чтобы Уле до школы близко. Ты не думай, мы ненадолго тебе на голову.
Я подошла к зеркалу. В нём отражались мы двое: я в домашней кофте и он в носках, с шапкой в руках.
Я протянула руку к отдельному гвоздю и сняла с него ключ. Шнурок был лёгкий, чуть шершавый, а ключ холодный.
– Не надо искать, – сказала я. – Живите здесь. Твоя комната двадцать лет пустая.
Лёва смотрел на ключ у меня в руке и не брал. Тогда я сама взяла его тяжёлую руку, ту самую, за которую когда-то вела его в первый класс, раскрыла ему ладонь и вручила брату ключ от родного дома на выцветшем синем шнурке.
